Еще не дойдя до ложа, Торвейг сорвала с себя рубашку, прижалась к Олафу, сама нашла его губы. Он, поколебавшись мгновение, ответил на поцелуй, cжал девушку в объятиях. Решил, что обойдется с ней как можно бережней, но Торвейг это было не нужно – берсерка вся горела желанием так же, как до того пылала яростью в бою. Они вместе рухнули на пол, Торвейг запрокинула голову, он подмял ее под себя.

– Бери меня! – жарко выдохнула Торвейг ему в ухо.

Тут и кончились колебания одноглазого воина.

– Держись крепче, берсерка!

Торвейг стонала, прикусывая губы, впивалась ногтями ему в спину. Олаф старался сдерживать себя, но и его накрыло с головой. Сильное тело викинга, его губы, горячая кожа Торвейг, омуты ее очей, бездонные в темноте.

Рансу, постояв на пороге, удовлетворенно улыбнулась. За подругу можно было не волноваться, опасность Торвейг не грозила. Хорошо, что они выбрали Олафа. Маленькая финка поспешила на палубу, где ее ждали раненые. Никто, конечно, не спал. Над огнем в котелке уже грелось пиво с пряностями, викинги возбужденно переговаривались. Много говорили о Торвейг. Большая удача – заполучить в отряд настоящую берсерку! Не зря, видно, опытный Эйольв взял ее на корабль! Сам вождь, впрочем, бурной радости не проявлял.

Заметив Рансу, Эйольв поманил ее пальцем.

– Пей. – Он протянул финке кружку с теплым пивом.

Рансу помотала головой:

– Ты не гневайся, ярл. Мне нельзя. Если я буду пить, духи не станут меня слушать.

Эйольв поморщился:

– Я не ярл. Эта… Торвейг. Что за отвар ты ей дала?

– Ничего. – Глаза финки были ясны. – Торвейг природная берсерка. Я видела, как это случилось с ней первый раз, во дворе ее ярла-отца.

– Но… девушка? Я три десятка лет хожу по морям, а о таком диве не слыхал. Мне самому случалось по молодости перед боем хлебать отвар из грибов, потом три дня отходил. – Эйольв усмехнулся, но как-то невесело. – Думал, твоя подруга врет, когда называет себя берсеркой. Ей до зарезу надо было попасть на корабль, чего только не сплетешь. Ну и я решил уважить Харри-купца. Думал, она погибнет в первом же бою.

Рансу помолчала. Потом тихонько спросила:

– Это правда, что Винтерхейма больше нет?

– Правда, – кивнул Эйольв. – Мне верные люди передали. Никто не знает, что там произошло, а только приехал Хальфдан Лосось с сыновьями и увидел пепелище. Ну и тела… С тех пор никто не слышал о ярле Рагнаре.

– Он не умер, – уверенно сказала Рансу. – Я знаю.

Небо затянуло тучами, брызнул холодный дождь. Финка натянула на голову капюшон, поклонилась вождю и ушла.

– Если бы не Торвейг, – негромко сказал Эйольв ей в спину, – многие из нас не увидели бы сегодняшнего рассвета.

Торвейг крепко спала в кольце рук Олафа, устроив голову на его груди. По палубе хлестали косые струи дождя, вдали загрохотало. Это огненнобородый Тор помчался по небу на своей исполинской колеснице, сжав в руке волшебный молот.

Олаф проснулся первым, но не решился потревожить Торвейг.

– Ты не старый, Олаф, – сказала девушка, открыв глаза. – Ты самый лучший.

– Много ты понимаешь. – Он усмехнулся в бороду.

– Будешь со мной?

– Буду. Пока сама захочешь.

Больше сказанного Эйольвом про Винтерхейм не знал никто. Торвейг полдня пролежала, сжавшись в комок, ее не трогали. Рансу сидела рядом.

– Нашла с кем связаться, с тобой, одноглазым хреном. – Вождь толкнул Олафа в бок. – Будто получше молодца не нашлось.

– Сам удивляюсь, – развел руками Кривой Олаф. – Может, головой приложилась где?

– Да мне что, любитесь, коли охота. Но она правда берсерка. Настоящая. О которых саги складывают.

– Наверное, будет искать своих.

– Будет мстить, – уверенно сказал Эйольв. – А иначе ей не выжить. Тебе ли не знать…

Оба они знали. И знали, что утоленная жажда мести все равно не сделает жизнь прежней, простой и ясной.

К вечеру Торвейг выплакала все слезы, умылась, попросилась на весло. Рансу говорит, отец точно живой, может, и остальные тоже. Матушка, Виглаф. Она обязательно разыщет их всех. И заново отстроит Винтерхейм на родном скалистом берегу. Но до той поры, конечно, найдет жестоких убийц и поджигателей, что безлунной ночью напали на двор ее отца. Торвейг учинит над ними такую жестокую месть, что небеса содрогнутся. «Все так и будет, – кивала Рансу-финка, – истинно так, как ты говоришь, Торвейг».

Рансу очень старалась увидеть госпожу Гуннхильд и Виглафа, но у нее не выходило. Финка жгла пучки сухих трав и спрашивала духов. Но духи молчали, должно быть, гневались на глупую девчонку, возомнившую себя шаманом. У Рансу потом долго болела голова и тряслись руки. Левая зажила, пальцы обрели прежнюю ловкость, только большой розовый шрам на ладони напоминал о божьем суде во дворе Винтерхейма.

Эйольв пообещал расспрашивать всех знакомых, может, ведает кто. Не могло такое злодейство свершиться втайне. Где ярл Рагнар и его семья? Где люди из Винтерхейма, неужто всех перебили? Если кто-то уцелел, надо искать на рабском торгу…

Торвейг загнала горе в самую глубину своей упрямой души. Она казалась спокойной, только уже не выглядела юной. На обветренном посмуглевшем лице обозначились горькие складки у губ, тяжелее стал взгляд больших синих глаз. Берсерка находила отраду и утешение в объятиях своего Олафа – они проводили вместе каждую ночь. Случалось, разговаривали: одноглазый воин рассказывал о далекой стране Лангобардии, где растет сладкий виноград и оливки. Море там теплое, не чета суровым северным водам, а люди часто улыбаются, любят петь и танцевать. Он служил в наемниках у местного конунга почти десять лет. Там и потерял глаз.

Торвейг и сама не заметила, как поведала Олафу о своем изгнании. Чувствовала, что он поймет и не осудит.

– Я слышал про Сигвата-ярла из Рогаланда, – задумчиво проговорил Кривой. – Он верный союзник короля Олафа. И христианин.

– Чего? Христианин?

– Да, он принял новую веру. Как и многие другие ярлы. Что, впрочем, не мешает им молиться прежним богам.

– Как так? – Торвейг захлопала ресницами.

– Как-как… купец, если увидит выгоду, что угодно продаст. Коль скоро наш король христианин, то и ярлам его нужно менять веру.

– Это же предательство!

Олаф долго молчал, потом тихо сказал:

– Не всегда.

И понял, прислушавшись к дыханию Торвейг, что она уже заснула.

Можно поменять веру, только врать негоже. У воина только один язык, и он должен быть правдивым. Откажись от своих богов, но только если воистину уверовал сердцем, без вероломства. Не ради золота, дружбы могущественного конунга или, скажем, любви красавицы. Лжецы и лицемеры не угодны ни мудрому Одину, ни могучему Тору… ни Христу.

Вскоре долгое плавание подошло к концу. «Лев волн» бросил якорь в гардском городе Альдегьюборг. Торвейг и Рансу устремились на торг: рассматривать рабов и спрашивать купцов. Даже по сторонам не глядели, хоть и было на что подивиться. Ровные красивые деревянные мостовые, люди в незнакомой одежде, товары, каких в северных землях не водилось. Здесь говорили на десятке разных наречий, судились-рядились, били по рукам.

Продавали и невольников. Мужчин, женщин, детей. Большинство взглядов было приковано к худенькому пареньку в пестрой одежде, с кожей черной, как смола. Похоже, Кетиль не врал, когда говорил, что видел у русов темнокожую девку. Рансу, правда, засомневалась: может, если потереть получше, чернота отойдет? Отмывают же добрые хозяйки копоть с печных горшков.

Знакомых лиц среди полусотни пленников не обнаружилось. Разочарованная Торвейг уселась прямо на мостовую, усыпанную ореховой скорлупой. Почему ей казалось, что здесь непременно будет кто-то из Винтерхейма? Девушки поплелись обратно на корабль.

– Почто так рано вернулись? – Нарядный Эйольв сошел на берег. – Мы пробудем здесь несколько дней.

Торвейг сумрачно глянула, а вождь протянул ей несколько монет.

– Твоя доля. Как распродадимся, получишь еще.

Берсерка даже головы не повернула, а вот Рансу скоренько увязала серебро в платок и поклонилась Эйольву в пояс.

– Хочешь, найдем Олафа? – несмело предложила финка.

Олаф и другие хирдманны отыскались в корчме. Потеснились, давая девушкам место на широкой деревянной скамье. Торвейг принялась жевать жареное мясо, потребовала кружку пива, одним глотком осушила половину. Здешнее пиво было горьким и куда крепче того, что варили в Рогаланде. Берсерка доела кусок и потянулась за кувшином.

– Торвейг. – Рансу положила ей руку на плечо. – Не надо больше.

– Учить вздумала?! – Подруга резко развернулась. – Будто у меня своего ума нет!

Финка убрала руку.

Торвейг выпила еще. Рансу удовольствовалась узваром из яблок, отведала пирогов с рыбой, горячих, только из печки. Хороши были гардские стряпухи, и пироги у них вышли отменными, только Рансу нынче кусок не лез в горло.

Потом Торвейг собралась во двор, замешкалась, дергая на себя тяжелую деревянную дверь. Шедший следом высокий воин, по виду из эстов, грубо толкнул ее в спину: шевелись, мол, быстрее, коровища! Торвейг мигом развернулась и влепила ему оплеуху, парень прямо-таки обрушился на пол. Девушка прыгнула на него, ударила еще раз, в лицо. На нее бросились сразу двое, тоже, конечно, эсты.

Олаф вскочил на ноги:

– А ну, назад! И ты, Торвейг, тоже!

Берсерка вспрыгнула на лавку, схватилась за нож. Эсты обнажили короткие мечи.

– Да вы, гости дорогие, похоже, вежество позабыли!

Корчма притихла. Громкий голос принадлежал ярлу из русов: кольчуга на могучих плечах, меч у пояса. Сидящие с ним за столом воины пристально глядели на эстов.

– Я воевода княжий, Радомир. Чего не поделили, достойные люди?

– Эта бешеная, – быстро ответил молоденький эст с румяными, как у девушки, щеками, – чуть не изувечила Вайдо!

– Он первый грубо обошелся с ней, – подал голос Олаф. – Торвейг не из тех, кого можно безнаказанно задирать!

Воевода выглядел могучим, кряжистым, как столетний дуб. Холодные, будто из невытаявшего синего льда, глаза остановились на Торвейг.

– Если затеете здесь биться, – голос тоже был ледяным, – мои воины свяжут вас, как злодеев. Насидитесь в яме досыта, пока не уплатите виры князю. Вы меня поняли, урмане?

Побитый Вайдо злобно зыркнул на Торвейг, пригладил белесые волосы, что-то коротко сказал своим. Эсты понуро убрались за порог.

Берсерка гордо прошествовала на свое место, потянулась было за пивом, но железные пальцы Кривого Олафа схватили ее за ухо, принуждая нагнуть голову.

– Осторожней, Торвейг. Ты чуть было не учинила драку! Обязательно было лупить этого дерьмеца?

– Пусти ты! Да! – заорала Торвейг в ответ.

– Желаешь посидеть в яме, как разбойница?

– Пусть сначала скрутят меня! Я берсерка!

– Ума бы тебе, берсерка, – вздохнул Олаф. – Думаешь, воины местного конунга зря свой хлеб едят? У гардов мечи не тупее наших, уж поверь!

– Пусти, кому сказала! Ты кто такой, чтоб мне указывать? Муж, что ли? – Торвейг насмешливо подняла брови.

– Не умеешь пить, так не берись, берсерка, – засмеялся кто-то из воинов Эйольва. – Ишь, разобрало ее!

Кривой Олаф выпустил ее, отвернулся.

Торвейг злобно глянула исподлобья, оскалилась, отбросила косы за спину, резко кивнула подруге:

– Пойдем, Рансу!

Финка со вздохом поднялась, глядя в густеющую тьму за порогом.

– Нам бы остаться, Торвейг…

– Нет! Ты тоже против меня, да?!

Рансу вздохнула еще раз. Торвейг, похоже, крепко закусила удила.

Девушки вышагнули за порог, пошли на пристань. А Рансу было размечталась о ночевке на доброй постели да с теплым одеялом. Взбешенная Торвейг шагала широко, маленькая финка семенила за ней.

– Как тебе показался гардский ярл? – спросила она, чтобы отвлечь берсерку.

– Никак, – буркнула Торвейг.

– Я где-то видела его, – медленно проговорила финка. – Такое знакомое лицо.

– Не выдумывай, Рансу. Где ты могла его видеть? Или, может, ты до того, как мой отец привез тебя в Винтерхейм, полсвета объехала?

– Где уж мне, – развела руками Рансу. И вдруг схватила подругу за плечо. – Торвейг! Там кто-то есть!

Обе остановились на пустой улице. Рансу указывала на угол большого дома впереди. Сколько Торвейг ни напрягала зрение, разглядеть ничего не смогла.

– Показалось тебе, – не очень уверенно сказала она. А сама знала: нет, Рансу зря говорить не будет. Нож сам собой скользнул в ладонь.

– Может, вернемся? – шепотом спросила Рансу.

– Нет, – заупрямилась Торвейг. – Мы уже далеко ушли. Да и не буду я сидеть за одним столом с этими…

Достойного определения подлости своих товарищей берсерка не нашла и презрительно пошевелила пальцами.

Большой бревенчатый сруб с плоской крышей служил хозяину для хранения зерна. Во внутреннем дворе находилась меленка, превращающая зерно в муку, а дальше уже стоял дом самого купца с резными наличниками на окнах. Прижавшийся к стене амбара человек затаил дыхание и тихо-тихо потянул из ножен меч. Он стоял в тени, но девки, видно, испугались идти дальше, встали. Высокая яростно рубанула воздух ладонью, маленькая послушно склонила голову.

Двое на крыше подползли к самому краю, ожидая знака от товарища. Сейчас будет потеха!

Когда Торвейг, опередившая финку на несколько шагов, поравнялась с поджидавшими ее в ночи татями, знак был подан. Рыжая воительница удивила – сама шагнула к стене, разглядев-таки вооруженного мужчину. Увернулась от меча, ударила ногой в пах и сунулась вперед – вогнать нож в брюхо чужаку. На Торвейг налетели сбоку еще двое, Рансу закричала.

Не поспев выхватить меч у сбитого с ног, берсерка развернулась спиной к стене. Эсты, вот кто это такие! Решили поквитаться, крысиное отродье! Да их не трое, а пятеро, и у всех мечи! Верный топор Торвейг остался в сундуке под лавкой.

Эсты медленно теснили берсерку к амбару. Нападать не нападали, негромко переговаривались по-своему, усмехались. Пока Торвейг решала, на которого из них броситься первым, подоспела помощь. За спинами эстов будто ниоткуда появились трое хирдманнов Эйольва. Это Олаф Кривой надумал приглядеть за Торвейг, не ровен час еще куда-нибудь ввяжется. Магнус-свей пошел вместе с ним…

Воины с «Льва волн» не раздумывая кинулись на эстов, Магнус испустил звучный боевой клич. Воспрявшая духом Торвейг хотела было атаковать одного из двух своих противников, но сверху, с крыши, на нее полетела рыбацкая сеть, сплетенная из крепкой пеньки. В углы сетки были ввязаны свинцовые грузила, два эста мигом подхватили их, дернули – и вот уже Торвейг катается по земле, все сильнее запутываясь. От неожиданности берсерка выпустила нож.

Ожесточенная схватка продолжалась: пятеро против двоих. Эсты, сбросившие сеть, спрыгнули с крыши и навалились на бьющуюся Торвейг. Один пытался вывернуть ей руку, другой схватил за горло.

И вот тут Торвейг вдруг с непостижимой ясностью увидела себя огромной рыжей медведицей, которую не удержит никакая сеть. В груди запекло, зрение обострилось предельно. Торвейг не помнила, как ее руки стали могучими лапами, но увидела искаженные страхом лица врагов. Яростный рев большого зверя раскатился по городской улице, в богатых дворах зашлись лаем свирепые цепные псы, стерегущие хозяйское добро.

Эсты отступили, потом бросились бежать. Поквитаться за обиду своего вожака, преподать урок наглой девке и сцепиться с не в меру храбрыми воинами Эйольва – это одно дело. И совсем другое – нарваться на оборотня. Да не в лесной чаще, а посреди торгового города.

Задыхающаяся Торвейг распрямилась. В лунном свете ее кожа казалась молочно-белой. Магнус, разинув рот, глазел на невиданное диво. Подбежавшая Рансу потянула с плеч свейского воина плащ, бросила его Торвейг.

Олаф не видел превращения. Вещие норны, хозяйки судеб, подарили ему немало лет, но сейчас отмеренное время истекало. Схватившись сразу с тремя противниками, Олаф умело держал всех на расстоянии. Один из эстов захватил с собой бродекс на длинной рукояти, он и решил исход неравного боя. Полукруглое лезвие топора врубилось в грудь Олафа, но старый викинг еще смог рвануться вперед и достать мечом своего убийцу, завершив начатый замах.

Теперь Олаф умирал, глядя в высокое чужое небо. Залитое слезами лицо Торвейг, ее растрепанные косы, осторожные руки Рансу. Не суетись, маленькая финка, велико твое искусство, да только ему сейчас ничем не помочь.

– Олаф, – рыдала Торвейг, перемазанная его кровью, – ох, Олаф… не умирай…

– Пустое, медведица… – Он разомкнул губы, со свистом втянул в себя воздух, серея от боли. – Не плачь…

– Олаф, нет… О-о-о-олаф… Ты так нужен мне! Рансу! Рансу, сделай же что-нибудь!

Финка отвела взгляд.

– Олаф, что мне делать без тебя? – давилась слезами берсерка.

– Торвейг… – прошептал Олаф, теряя последние силы. – Ты вот что… если сможешь, спаси женщину-христианку. Когда-нибудь…

– Зачем? – недоуменно вопросила Торвейг.

Она вцепилась в руку Олафа, будто стараясь удержать его на земле.

– Не уходи! Не бросай меня!

– Ты, Торвейг, будь счастлива… – выдохнул Олаф. Вытянулся, замер. Кровь изо рта, казавшаяся черной, вымочила его бороду.

Княжеский воевода Радомир, поспевший с десятком воинов на место быстрее прочих, удивленно взирал на рыдающую над телом Олафа Торвейг. Рядом лежал заколотый эст с топором в руке. Олаф Кривой тоже не выпустил рукоять меча из ладони. Вместе, наверное, предстанут пред взором Всеотца, а тот уж решит, достойны ли эти воины воссесть за стол в светлых чертогах Асгарда.

«Вот так всегда, – думал Радомир, – стоит куда заявиться урманам, получаем кровь и разор. Одно слово, разбойники. Эсты тоже недалеко ушли. Приехали торговать и наживать добро – так торгуйте, как честные купцы, а не режьте друг друга по ночам». Воевода Радомир мало кого ненавидел так, как викингов. Потому и объезжал сейчас княжеские земли с большим отрядом, собирал дань, что в Новгород пожаловала урманская дружина во главе с ярлом Эймундом, наниматься на службу к «конунгу Ярицлейву». Верные люди сказывали, что цену за свои мечи северяне заломили несусветную. Даст Бог, дело не сладится. Ярослав свет Владимирович, князь новгородский, хоть и молод, а лишнего не передаст.

Урмане подняли своего убитого, завернули в парусину, понесли. Зареванная рыжая девка дернулась было за ними, потом остановилась. Дочь, что ли? Мрачные эсты, стоя кружком, переговаривались, кидали на нее злобные взгляды. Похоже, виру требовать никто не будет, по одному убитому с каждой стороны. Засадить бы их всех в яму денька на три, чтоб охолонули, да времени нет возиться, надо поспешать дальше, в родной Новгород. Радомир не обольщался насчет местного посадника Гордяты: этот выпустит кого угодно за щедрую мзду. Вот что бывает, когда городом управляет торговец, а не воин. А с другой стороны посмотреть – кому стоять во главе торгового города, как не уважаемому купцу, почтенному летами, взысканному доверием князя?

Викинги эти с корабля Эйольва. Тот еще разбойник, волчище зубастый. В Ладоге, правда, его привечают, не первый год сбывает добычу местным купцам. Говорят, у Эйольва нет дома, нет семьи, а из рода он изгнан давным-давно. Поганая жизнь, ну да поделом ему. Просто так из рода не выгоняют.

Собравшийся было народ стал расходиться. Радомир допросил сначала урманина, назвавшегося Магнусом. Тот поведал, что эсты напали на двух девушек, а они вместе с Олафом Кривым шли позади, вот и поспешили на помощь. Олаф погиб.

По версии эстов выходило, что никто худое против девок не замышлял, просто хотели напугать. Это Вайдо придумал, потому что рыжая урманка ударила его в корчме по лицу, такое простить нельзя, верно?

– Дурень твой Вайдо, – с сердцем сказал воевода. – Вон как все обернулось.

– Эта рыжая, – эст с опаской посмотрел на Торвейг, – обернулась медведицей.

– Иди проспись, – посоветовал Радомир.

– Я говорю правду. – Эст совал ему под нос обрывки сети. – Может человек порвать такую? Девка – может?!

– Господин. – На Радомира снизу вверх смотрела маленькая финка с опрятно заплетеными тугими косами. – Торвейг может. Она не такая, как все. Она берсерка.

– Чтоб вы все провалились в геенну огненную, – сквозь зубы посулил воевода. – Со своими берсерками, медведями и драккарами.

Обиженные эсты растворились в ночи, урмане тоже убрались. Торвейг стояла, примороженная, обхватив себя руками за плечи. Хирдманны Эйольва сторонились ее, как чумной. Торвейг не сядет вместе с ними за горькую тризну по Олафу. Он, как и все, чаял найти в Альдегьюборге отдых, встретиться с друзьями, а нашел смерть. Ну и пусть их! Олафа она оплачет сама.

– Ты тоже думаешь, что Олаф погиб из-за меня? – Торвейг шмыгнула распухшим носом.

– Нет, – спокойно, как всегда, ответила Рансу. – Так ему судили боги. Олаф прожил хорошую жизнь и погиб в бою. Я знаю, что у вас, викингов, это считается честью.

– И все же я виновата.

Рансу пожала плечами:

– Тебе непременно нужно найти того, кто виноват?

– Да!

– Почему?

– Чтобы наказать. Ну, отомстить… – Торвейг замялась.

– Олафа этим не воротишь, – молвила финка.

– Я, Рансу, больше ни с кем не буду. Никогда.

Финка прикрыла рот ладошкой, пряча неуместную улыбку.

Желание Рансу спать в теплой постели все же сбылось, хоть и не так, как она хотела.

Утром прибыл Магнус. Принес вещи девушек и деньги серебром – долю Торвейг. Передал изустный наказ Эйольва-конунга: чтобы духу ее не было на драккаре, ступай, берсерка, куда знаешь. Распрощался с видимым облегчением. Вряд ли он кому расскажет, что Торвейг оборотница. А может, сам своим глазам не поверил, они все вчера выпили немало. Ох, Олаф…

– Меня изгнали уже дважды, – невесело усмехнулась Торвейг. – Даже Эйольв.

– Он был дружен с Олафом.

– В Хольмгард надо идти, Рансу. Может, там сыщется кто-нибудь из Рогаланда, город большой. Помнишь, Кетиль врал о всяких диковинах?

Рансу помнила. Как давно это было, будто в прошлой жизни. Но все же, несмотря на все горести и потери, маленькая финка была счастлива. Она хотела посмотреть мир – и вот, уехала из родного стойбища за тысячу верст. Рядом Торвейг, сильная и отважная, с такой можно в огонь и воду пойти, не страшно. В огонь, впрочем, она уже попыталась.