В хирде Эйольва-сэконунга было сорок отчаянных молодцев, не боявшихся ничего на свете. Почти все были нидинги, потерявшие свой род и семью, изгнанные за преступления. Эйольв рассудил, что от одной девки вреда ему не будет, глядишь, и правда окажется полезной. А нет – ее всегда можно будет вышвырнуть за борт.

Двадцать пар весел было на корабле морского конунга, а с форштевня скалился не дракон, а лев с посеребренной гривой. Потому люди называли Эйольвов драккар «Львом волн».

Сопровождаемые любопытными взглядами девушки прошли по палубе «Льва». Эйольв сам определил Торвейг место: скамья у правого борта, ближе к корме, чем к носу. Теперь эта скамья станет ей домом. В сундук под ней можно сложить вещи, здесь же придется спать, укрывшись шерстяным плащом. На отцовских кораблях было так, воины сказывали. Оружие все будет храниться в одном месте. Повинуясь распоряжению Эйольва, Торвейг отдала свой тяжелый топор.

Рассматривая людей, вместе с которыми она будет сражаться плечом к плечу, Торвейг приуныла: не было среди них похожих на красавца-героя из легенды. Да что там, даже богатырской статью Торгрима-кузнеца никто не обладал. Но вот парень на скамье напротив обжег Торвейг шальными зелеными глазами, широко улыбнулся. Берсерка вспыхнула до корней волос и поспешно нагнулась к своему узлу.

Эйольв встал на носу драккара, поднял руку. Разговоры стихли, все головы разом повернулись к вождю.

– Вечером выходим в море. На закате. Эта рыжая – Торвейг…

– …дочь Рагнара! – крикнула берсерка.

Кто-то негромко засмеялся. Вот глупая девка! Как будто кому есть дело, чья она там дочь.

– Торвейг Рагнарсдоттир, – криво усмехнувшись, продолжил Эйольв. – С нами пойдет.

Торвейг хотела сказать еще про Рансу, но не осмелилась. Финка, впрочем, не беспокоилась. Сидела себе у борта, скрестив ноги, вязала крючком рукавицы для Торвейг. Добрые рукавицы всегда пригодятся.

И вот длинные весла дружно вспенили морскую синь. Торвейг не сразу удалось попасть в ритм, но через некоторое время она приноровилась: мерно налегала на отполированную множеством ладоней рукоять, толкала ее от себя, потом тянула обратно. Тяжелое весло ходило в ее руках, может, не так ловко, как у привычных викингов, но все же жаловаться было грех. Закатное солнце клало на косы Торвейг красноватые отблески.

А вот Рансу было худо. Не успел драккар набрать ход, как финка вскочила на ноги и поспешно перегнулась через борт. Гребцы захохотали. Бледная до зелени девушка обессиленно свернулась клубочком на палубе и накрылась плащом.

Вскоре Эйольв отдал команду ставить парус. Шестеро крепких мужчин расчалили огромное полотнище, натянули веревки. Парус «Льва волн» был сине-серым, как грозовое небо. Такой не вдруг и разглядеть в сумерках, не поднять вовремя тревогу, не успеть скрыться от жестокой расправы.

Ночью, устроившись на ночлег на лавке, Торвейг чуть не заплакала от боли в натруженных руках, ныла каждая жилка и косточка. Закусив губу, берсерка закрыла глаза… и почувствовала, как чужая ладонь легла на ее плечо.

– Тихо-тихо, – шепнул кто-то ей в самое ухо, – уж я тебя не обижу…

Девушка схватилась за эту руку, яростно дернула на себя, чуть не вывернув из сустава, второй рукой вцепилась в бороду, саданула коленом в лицо. Ночной гость отшатнулся с воплем, но он пришел не один. Еще двое протянули к ней руки и немедленно поплатились: костяной ножик Рансу вспорол штанину и едва не достал до паха первому, второго разозлившаяся Торвейг приложила головой о борт.

Вскочил тот самый зеленоглазый парень, что улыбался Торвейг, тревожно заблеяла запертая в трюме коза. Побитые разразились яростной бранью, у одного из них словно ниоткуда появился в руке нож.

Из темноты возник высокий хмурый воин, что держался рядом с Эйольвом. У него не было одного глаза, пустую глазницу прикрывал кожаный ремешок. Силой Олаф Кривой обладал немалой: одним ударом снес с ног человека с ножом.

– А ну прочь, пес! Или тебе срамных девок мало?

– Мало! – Тот сплюнул кровь от выбитого зуба. – Или они здесь не для того?

– Я бы тебе, дерьмецу, пояснил, но вижу, что девка и сама справилась.

Закончилось тем, что Рансу и Торвейг отвели в трюме крохотную клетушку по соседству с козой.

– Здесь спите, – буркнул Олаф.

Наутро финка надоила молока, отнесла Эйольву и снова устроилась рядом с Торвейг. На них посматривали, но никто больше не вязался. Кривой Олаф принес девушкам глиняную миску с ложкой и погнутую оловянную кружку. Что ж, им не привыкать.

– Погоди, Рансу, – Торвейг развернулась на своей скамье, – когда я получу свою долю в добыче, у нас будет самая хорошая и красивая посуда.

Сзади насмешливо присвистнули.

– Эй, рыжая! А это не про тебя в городе болтали, что ты оборотень? Превращаешься, мол, в медведя? – долетело с другого борта.

– Про меня! – крикнула в ответ Торвейг, пытаясь разглядеть говорившего.

Смех стал громче.

– Горазда брехать, девка!

– Тебе с пьяных глаз медведь-то и померещился, Стюр! – это, кажется, сказал тот, с зелеными глазами. У молодого воина было подвижное умное лицо, тонкие губы, казалось, прятали улыбку.

– Да когда я брехала, – прошептала Торвейг. Рансу кивнула, сосредоточенно скручивая нитку. Костяной крючок так и мелькал в ее тонких пальцах.

В хирде Эйольва было заведено есть всем вместе на палубе. Мужчины в очередь получали свою долю из общего котла. Торвейг оделили похлебкой наравне со всеми, но потом в миску плеснули еще полчерпака, для Рансу.

Через пару дней Торвейг перестала чувствовать на себе мужские взгляды, привыкла. Задирать никто не задирал, насильно приласкать больше охотников не нашлось. Когда садились на весла, Торвейг гребла не хуже прочих, поблажек не просила и не получала. Рансу-финка следовала за ней тенью. От внимательного взгляда чуть косо поставленных зеленоватых глаз Рансу ничего не ускользало. Она быстрее Торвейг запомнила по именам весь хирд. Тощего Гуннара за несколько дней вылечила от застарелого кашля, тот привел своего побратима, у которого распухло и плохо сгибалось колено. Глядя ему в глаза и улыбаясь, маленькая финка вдруг быстро чиркнула своим костяным ножичком – из разреза вместо крови потекла будто горячая вода пополам с гноем.

А потом они встретили купцов. Большой кнорр – это даже издалека было видно – дал глубокую осадку, значит, был доверху нагружен. Там, конечно, сели на весла, попытались уйти, да где им было тягаться со «Львом волн»? Как настоящий хищник, драккар Эйольва настиг добычу быстро.

Викинги расхватали оружие, Торвейг в нетерпении сжала свой топор. Она успела приладить к рукояти ременную петлю и теперь туго затянула ее на запястье: потерять, так вместе с рукой. Торвейг знала, что в небесных чертогах Одина нет места тем, кто выпустил оружие из рук. Торговцы оказались не робкого десятка: тоже изготовились к схватке. Вооружены они были получше дружины иного князя: короткие копья да мечи. На голове у каждого был шлем, тускло поблескивали кольчуги. Нашлись на кнорре и добрые стрелки, но кормчий вовремя развернул «Льва», и все стрелы, снесенные ветром, стали добычей морского бога.

И вот тут Торвейг воочию увидела то, о чем бесчисленное количество раз слушала у родного очага. Дюжина крепких рук вздела в воздух тяжелые еловые весла. Не успели широкие лопасти лечь на чужой борт, как несколько человек уже помчались по древкам.

Торвейг оттеснили в сторону, она вскочила на борт, когда на палубе чужого корабля рубились вовсю. Бой был яростным – купцы отнюдь не собирались сдаваться, да и силы были примерно равны, но только для хирдманнов Эйольва война была забавой, ремеслом и самой жизнью. Они не привыкли щадить других, да и сами не просили и не ждали пощады.

Палуба под ногами ходила ходуном. Вот тебе морской бой, берсерка, вот о чем ты мечтала, когда упрашивала отца и брата взять тебя в хирд. Давай, покажи, чему научилась!

Взмахом топора Торвейг опрокинула парня с копьем, нацелившегося ударить ее в живот. На берсерке не было доспехов, что ж, она добудет все, что нужно, в бою! Купцы отступили к мачте, толково заняли круговую оборону, ощетинились мечами. Выделялся один, высокий, как ясень, с длинными седыми волосами, спадавшими на плечи из-под шлема с наглазниками, с широким и длинным мечом в руках. Торвейг сразу же решила, что это достойный противник, и принялась прорубать себе дорогу.

Мир наполнился лязгом стали, стонами, проклятиями. Когда кто-то из команды кнорра валился на палубу, брешь тут же смыкалась. Торвейг с ее топором было тесно, сзади напирали свои же. Размахнись она как следует – самый крепкий шлем расколется, как лесной орех.

Вот берсерка оскользнулась на залитых кровью дубовых досках, вот едва поспела отбить выпад, вот Кривой Олаф, оказавшийся справа, заслонил ее круглым щитом с окованным сталью краем, тем же щитом ударил в лицо противника. Из-за его плеча девушка достала чужого воина топором по голове, Олаф зарубил другого… С радостным криком Торвейг устремилась вперед и оказалась лицом к лицу с тем богатырем. Стало видно, что волосы у него не седые, а просто белые. И такая же белая кожа, а глаза янтарные, желтые, кошачьи. Торвейг никогда не встречалась с этим человеком, но при виде него на миг ощутила смутную тревогу. Так бывает, когда изо всех сил пытаешься вспомнить что-то, что кажется важнее всего на свете.

В янтарных глазах не было страха, напротив – в них сверкало какое-то злобное торжество. Этот воин тоже жил битвой, если он погибнет сегодня, Одноглазый уж верно найдет для него место за своим столом. Берсерка не поспела напасть, беловолосый чужак атаковал первым, лезвие топора встретилось с клинком и не оставило на нем даже малой царапины! В другой руке у него тоже был меч, покороче. Торвейг отпрыгнула, уходя от короткого, без замаха, удара в горло, но противник, несмотря на свой рост и недюжинную силу, двигался быстрее. Он, обоерукий, обрушил на Торвейг целый град ударов, которые девушка еле успевала отбивать. Торвейг крутанулась, метя по ногам, но, не довершив движения, попятилась к борту – кончик меча чуть было не отсек ей нос.

Воины Эйольва все же сломали круг, бой, как это всегда бывает, распался на отдельные схватки. Будто вещая норна своими ножницами раскроила на куски полотно – и оборвала разом несколько жизней. Гуннар Тощий свалил своего противника, но и сам остался лежать, разбросав руки. Зеленоглазый парень, что понравился Торвейг, тяжело осел у мачты, зажимая ладонью вспоротый бок. У Кривого Олафа в бедре торчала стрела, но он стоял твердо и отбивался сразу от двоих, время от времени прикрываясь щитом.

Берсерке приходилось тяжело. Она задыхалась, едкий пот заливал глаза, взмокшие волосы прилипли ко лбу. Каждый отраженный удар отзывался болью в руках и плечах. Два меча в руках ее противника мелькали, как спицы крутящегося колеса. Торвейг не глядела ни вправо, ни влево, все отступала, отступала. Раз беловолосый споткнулся, и тогда она не оплошала – хотела снести ему голову, но не достала, топор лишь скрежетнул по шлему.

Прижав Торвейг к борту, человек с янтарными глазами, похоже, тоже стал уставать. Теперь он все чаще целил вниз, намереваясь подрубить Торвейг под колени. Собравшись с силами, девушка высоко подпрыгнула, вскочила на борт, яростно размахнулась… от такого удара сверху не спасет ни шлем, ни щит.

Набежавшая волна сильно ударила корабль в дубовую скулу, от толчка на палубе кое-кто не удержался на ногах. Торвейг потеряла равновесие и с плеском обрушилась в воду.

Рансу, вцепившись в весло Торвейг, не сводила глаз с чужого корабля. Когда Торвейг вскочила на борт, финка прикрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от страха. Когда берсерка рухнула в воду, Рансу успела скинуть поршни. Плавать она не то чтобы хорошо умела, но отважно прыгнула в море.

Соленая темная вода приняла легонькую Рансу, быстро вытолкнула на поверхность. Финка огляделась: подруга исчезла. Бешено забив ногами, забарахтавшись, как тонущий щенок, девушка таки разглядела Торвейг: она медленно погружалась в морские волны. Лицо ее было бледным, глаз берсерка не открывала. Привязанный к руке топор тянул вниз. Совершив еще одно, предельное усилие, Рансу ухватилась за длинные волосы подруги, дернула к себе, задрала ей голову, не давая захлебнуться. Из раны на темени сочилась кровь: падая, Торвейг приложилась о весло.

Новая волна скрыла обеих, Рансу принялась отплевываться – вода попала ей в нос и в горло, глаза защипало от соли. Вцепившись мертвой хваткой в бесчувственную Торвейг, финка начала звать на помощь, но увидела только чужого воина с коротким мечом, он вынырнул на расстоянии вытянутой руки, оскалился, замахнулся… Рансу в ужасе схватилась за ножичек, одновременно пытаясь прикрыть подругу своим телом. Чужак грязно выругался, оглянувшись на корабль – хорошо просмоленный кнорр окутали клубы дыма. Сопротивление было сломлено, хирд Эйольва взял добычу и пленных. На корабле обретут честное огненное погребение его мертвые защитники.

Финка продолжала кричать. Попыталась нырнуть вместе с Торвейг, пуская пузыри, но где ей было уйти от преследователя! Рансу получила удар по голове и тоже стала тонуть, но Торвейг так и не выпустила. Она не видела, как метко пущенная стрела пробила горло чужого воина, как, повинуясь властному окрику Эйольва, со «Льва волн» спустили лодку.

Изрядно наглотавшиеся морской воды девушки не сразу пришли в себя. Торвейг очнулась первой, встала на четвереньки, по-звериному встряхнулась, обвела всех безумным взглядом.

– Неплохо билась, – уронил вождь. И больше ничего не сказал. Живая – и ладно. Не всем так повезло. Четверых человек не досчитается хирд, четверо отправятся в палаты Одноглазого.

Рансу тоже откачали, финка исторгла из себя чуть ли не полведра воды, задышала, закашляла. И разжала сведенные в судорожной хватке пальцы, выпустила волосы Торвейг.

Кто-то бросил им шерстяное одеяло. Рансу встала, отжала волосы и одежду.

– Раненых много? – спросила она посиневшими губами.

Кнорр тем временем выгорал дотла. Торвейг прищурилась: ей казалось, что в огненных сполохах бьют копытами кони валькирий, а сами небесные девы протягивают руки к павшим. Вставай, воин, иди за мной. Сегодня Один примет и ее противника, того, с янтарными глазами. Среди пленных могучего воина не было. Кто его убил?

Потолковав с пленными, Торвейг узнала, что беловолосый, назвавшийся Бьёрном, пристал к ним на одном торгу и заплатил за место на корабле. Кто он и откуда – никто не ведает. Сказал, что ратному делу обучен, в бою лишним не будет. Не соврал.

Парень с зелеными глазами, перевязанный Рансу одним из первых, шепнул, что Эйольв, уж верно, даст Торвейг хорошую долю в добыче. Звали его Хакон. По всему было видно, что нрав у него веселый.

– Первый раз вижу перед собой деву, которая столь сильна, сколь и красива, – улыбнулся он. – Если б знал, что такие бывают на свете, сразу бы посватался.

Торвейг покраснела. Ее нечасто называли красивой.

– Хотя у тебя, конечно, есть жених, верно? Доблестный воин, до которого такому, как я, вовеки не дотянуться. Угадал?

– Нет, – мотнула головой Торвейг. – Нет никого.

Хакон просиял.

Ночью Торвейг проснулась от страшной боли, голову будто сжимало раскаленным обручем. В горле мгновенно пересохло. Берсерка хотела позвать Рансу, но распухший язык ей не повиновался. Впрочем, маленькая финка, свернувшаяся калачиком под боком подруги, проснулась сама, осторожно положила ладонь на лоб Торвейг.

– Голова… – прохрипела берсерка. Перед глазами у нее замелькали круги, все тело свело судорогой.

Рансу метнулась за водой. Пить Торвейг не могла, кружка стучала о зубы, вода выливалась из полуоткрытого рта. Берсерка резко перекатилась на правый бок, потом обратно, рывком села, затрясла головой. Все движения были дерганые, судорожные, страшные. Финка поняла: это зверь рвется наружу. Медведица, ошалевшая от многодневного плавания, хочет воплотиться, борется с человеческим разумом, забирает власть над телом.

Напуганная коза громко заблеяла, забила копытами по деревянной обшивке судна.

– Держись, Торвейг, – зашептала финка, растирая руки Торвейг. Голова подруги горела, как те угли, а ладони были ледяные. – Иди сюда, смотри на меня…

Торвейг промычала что-то нечленораздельное, на краткий миг Рансу померещилось, что тело подруги обрастает медвежьей шерстью.

– Торвейг, Торвейг! Тебе нельзя сейчас превращаться! Ты здесь, ты человек!

В темноте глаза Торвейг смотрелись двумя черными провалами на бледном лице, по которому градом катился пот. Финка то бросалась прикладывать ко лбу подруги мокрую тряпку, то прижимала ее к полу, то хватала за руки. И все время говорила, говорила, заклинала, призывала. Будто голосом прокладывала для Торвейг путь, не давая ее сознанию погаснуть. Будто подкладывала веток в костер, разведенный на лесной опушке морозной зимней ночью. Рансу откуда-то знала, что стоит ей замолчать – и зверь победит. Пока звучит ее голос и Торвейг его слушает, она остается человеком. Рансу помнила истории об оборотнях, что не смогли вернуться обратно и навсегда остались в звериных шкурах, утеряв человеческий разум. Финке было страшно, но пока она держалась и держала Торвейг.

Рассвет наступил неожиданно. Торвейг перестала биться, легла на одеяло, покойно сложила руки на груди. Лицо ее было измученным, серым. Рансу потянулась было за гребнем, чтобы расчесать сбившиеся волосы подруги, но, не довершив движения, сама провалилась в сон.

После, ворочая тяжелым веслом, Торвейг недовольно хмурила густые брови.

– Рансу, – тихонько сказала она. – Еще одну такую ночь я не перенесу. Что мне делать?

Финка наклонилась перекусить нитку – она штопала рубашку, – потом выпрямилась, вздохнула.

– Я никогда не встречала подобных тебе… оборотниц. Но… возможно… если ты расстанешься с девичеством…

– Чего?! – Торвейг подпрыгнула как ошпаренная. – Что ты мелешь?!

Зеленоватые глаза Рансу смотрели, как всегда, безмятежно.

– Я не знаю. Но я знаю, что когда ты станешь женщиной, ты будешь сильнее. И сумеешь одолеть зверя в себе, подчинить его.

Торвейг задохнулась от возмущения и не нашлась с ответом. Несколько часов они шли на веслах, и берсерка вкладывала в греблю все силы.

Следующая ночь была хуже. Как только багровый край солнца скрылся за горизонтом, Торвейг потеряла покой и утратила способность к человеческой речи. Поспешно уведенная Рансу с палубы берсерка принялась биться головой о стену. Финка сунулась было оттаскивать, но была отброшена, в сторону, покатилась по полу.

Внезапно тяжелый полог, прикрывавший вход, отдернули решительной рукой. Кривой Олаф воззрился на растрепаную Торвейг своим единственным глазом.

– Что тут у вас? Ума лишились?

Торвейг с рычанием кинулась на него, оскалила зубы. В уголках губ у нее вскипела пена. Девушка и впрямь походила на сумасшедшую. Олаф схватил ее за руки, не давая вцепиться в себя, отшвырнул. Торвейг откинула голову назад и захрипела.

– Да что с ней такое?!

– Плохо… – Рансу растирала ушибленный локоть.

Берсерка больше ни на кого не бросалась, но зато попыталась расцарапать себе лицо. Рансу схватила ее за одну руку, Олаф за другую. Воин сдернул с себя пояс, выкрутил руки Торвейг и связал их за спиной. Она ударила его лбом в переносицу.

– Торвейг, Торвейг! – напевно заговорила Рансу, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Иди сюда. Иди домой, Торвейг, дочь Рагнара…

Кое-как дотянули до рассвета. Торвейг временами билась и рычала, Олаф удерживал ее с величайшим трудом. Ему, бывалому воину, теперь верилось, что эта рыжая – берсерка.

В ней билась страшная, темная, неведомая сила. Сказать Эйольву? Слово морского конунга было законом на этом драккаре. Олаф давно ходил с ним и не раз был свидетелем жестоких расправ с непокорными. У Эйольва был крутой нрав, ему не перечили. А еще морской конунг пуще огня боялся всякого колдовства. Нет, не боялся – ненавидел. Раз обмолвился, что черная ворожба свела в могилу его отца.

В неверном утреннем свете Олаф смотрел на двух юных девчонок, одинаково бледных и измученных. Сам он тоже выглядел не лучше. Нет, Эйольву он не скажет. С вождя станется приказать выкинуть обеих за борт.

– Рансу… – Торвейг заговорила ближе к полудню. – А как мне… с кем мне…

Финка склонила голову к плечу.

– Тут надо выбрать. Чтобы не пожалеть потом.

– О чем?

– Ну… – Рансу вздохнула, – вспомни своих братьев. Близнецы – а какие разные.

– Думаешь, я их когда забывала? – буркнула Торвейг. – Рансу, я согласна. Я больше не вынесу.

– Олаф помогал мне, – тихо сказала финка. – Он хороший человек.

– Этот старик? – фыркнула Торвейг. – Да у него борода наполовину седая. И глаза нет!

– А тебе самой кто-то глянулся?

– Может, и глянулся. – Берсерка покосилась на зеленоглазого Хакона.

– Хорошо. – Финка не стала спорить. – Но я бы выбрала Олафа.

– Вот и забирай его себе, не жалко!

Хакон быстро уразумел, для чего Торвейг зовет его ночью, довольно заулыбался. С видом победителя обвел взглядом остальных мужчин. Что ж, в себе Хакон был уверен, девки ему никогда не отказывали. Собой пригож, посулы расточать да речи медовые говорить мастак. Вот и эта дикарка сама пришла!

Рансу-финка вытащила свое одеяло на палубу, принялась укладываться. С Торвейг они больше не разговаривали, и от этого Рансу было не по себе. Ей не нравился Хакон с его зелеными глазами и веселой улыбкой. Нет, финка не чуяла в нем лютой злобы, но и доверять такому поостереглась бы. И тогда Рансу сделала то, что, по ее мнению, положено было делать фюльгю-хранительнице: не сводила с Хакона глаз. Когда он принялся что-то горячо втолковывать верзиле Ульфу да хлопать его по плечу, Рансу накрылась с головой одеялом, а потом незаметно выскользнула. Палубные доски не скрипнули под ее босыми ногами. Финка остановилась за плечом Хакона, но он не смог бы ее разглядеть даже в упор.

– Врешь ты, как всегда, – гудел Ульф, – будто не помнишь, как она в первую ночь этих ринула.

– Кого ринула – а меня приветит, – заявил Хакон. – Не веришь, так приходи, сам увидишь. Только уж тогда чаша моя!

Чашу эту Рансу видела. Тяжелая, серебряная, отделанная янтарем и бирюзой. Ульф всегда пил из нее и неизменно повторял, что добыл вещицу на службе у гардского конунга Валдамара, когда на греков ходили.

– Если же нет, ты, Хакон, наполнишь мне эту чашу чистым серебром до краев!

– Согласен!

Ударили по рукам.

Поговорить с Торвейг все же придется. Финка неслышно отступила в сгустившуюся тьму.

– Скажи, Торвейг. – Подруга неожиданно возникла на пороге. – А ребенка ты хочешь?

– Ребенка? – Берсерка не донесла руку с гребнем до волос. – Какого еще ребенка?!

– Какие случаются иногда… когда мужчина берет женщину.

– Я… не думала, нет, наверное. Конечно нет!

Рансу подбросила на ладони маленький узелок.

– Тогда держи. Сейчас согреем воды, заваришь. А это для Хакона – ну, чтобы у него все получилось.

– Зачем? – подозрительно спросила Торвейг.

– Чтобы тебя от женской обиды уберечь, – серьезно сказала финка. – Ты же хочешь, чтобы все прошло как надо?

Второй сверточек перекочевал в руку Торвейг.

– Смотри не перепутай только!

– Да уж не перепутаю!

Подруга принюхивалась к обоим мешочкам. Все же Рансу травница, которую не вдруг сыщещь. От любой хвори у нее есть снадобье! И… не от хвори тоже.

Торвейг расплела косы. Так ли ей хотелось расстаться с девичеством? Дочь Рагнара и не думала о таком. Знала, конечно, как все случается, дважды подглядывала за скотницей, про которую все знали, что она не откажет. Увиденное не впечатлило: почти не отличается от случки коз или, там, овец. Но это рабыня, что с нее взять. У ярловой дочери, уж конечно, будет по-другому.

Торвейг сжала зубы и заставила себя улыбнуться Хакону. Почему Рансу он не люб? Вон красивый какой, не сравнить с угрюмым Олафом, что вечно смотрит исподлобья своим единственным глазом.

Хакон уселся рядом, обнял Торвейг за плечи. Ну да, девчонка боится, он же станет ее первым мужчиной. Ишь, как напряглась. Все они одинаковые, даже эта, воительница.

Сейчас он скажет, какая Торвейг красивая. Какие чудесные у нее волосы, какая белая кожа… далеко не белая, конечно, но такое все девки любят слушать. Потом скажет про губы. Что они нежные и… сладкие, пожалуй. Да, точно. Потом она разденется… Ульф как раз должен подоспеть.

– Выпей это. – Торвейг протянула ему кружку. Пахло травами.

– Что это? Уж не отрава ли? – усмехнулся Хакон. – А впрочем, из твоих белых рук я готов принять даже смертельный отвар.

Торвейг отмякла, улыбнулась. Тоже сделала большой глоток.

Это началось, едва Хакон осушил кружку. В животе закрутило и забурлило так, что услышали, поди, на палубе. Парень схватился за пояс, резво вскочил и быстро-быстро попятился наружу.

Когда растерянная Торвейг выбралась наверх, Хакона не было. Хохочущий Ульф пояснил, куда он подевался, потом показал жестом. Торвейг зло сплюнула себе под ноги.

Хакон еще не раз вспомнит эту ночь: он с трудом добежал до отхожего места, чуть не замарав хорошие крашеные порты. И бегал туда еще раз шесть или семь под гогот товарищей.

Торвейг потом тоже смеялась, прямо до слез, а финка смирно сидела за дверью, готовая бежать на помощь, если подруга вновь забьется в припадке. Боги были милостивы к ним – Торвейг спокойно проспала почти до рассвета, а метаться начала, когда край неба уже окрасился золотом солнечных лучей.

– Рансу, а это не страшно? Когда становишься женщиной? – Берсерка снова выглядела измученной и бледной. Они снова шли на веслах, и Торвейг все тяжелее толкала отполированную многими ладонями рукоять. Будто вторая звериная природа отнимала силы. Надолго ли ее хватит?

– Ты вчера ждала Хакона. – Финка спрятала улыбку. – Страшно было?

– Да, – помедлив, призналась Торвейг. – Очень. Это ведь глупо, правда? Та же Мерет легко… м-м-м… сделала это множество раз. А я сильнее! Я не должна бояться!

– Тебе совсем не обязательно, Торвейг. – Финка легко коснулась ее руки. – Мы что-нибудь придумаем. Только ты продержись еще немного, не сдавайся!

– Я, Рансу, чувствую… как будто становлюсь меньше, слабее. Знаешь, как ледник истаивает на солнце. И это еще страшнее.

Закусив губу, Торвейг решительно тряхнула головой.

– Я сегодня пойду к Олафу. Только ты пойдешь со мной.

Рансу кивнула. Хороши же они будут, как заявятся… как еще поведет себя Олаф?

Олаф Олафссон, прозванный Кривым, удивился безмерно. Он не больно обрадовался, когда Эйольв приволок на драккар двух девок, предвидя ссоры и драки из-за женщин. Но Торвейг сумела оборонить себя и подругу, а в бою проявила себя не с худшей стороны. Да и вождю виднее, что делать. И вот теперь эта гордая валькирия, рыжая дикарка, с которой по ночам творится неведомо что, опозорила Хакона (ну, этому поделом) и, вероятно, хочет проделать то же самое с ним, Олафом.

– Ты в море зачем шла? – хмуро вопросил он. – Забавляться да шутки строить?

– А где ты потерял глаз?

– Выбило стрелой… – Олаф рассеянно потер шрам под повязкой. – Давно еще.

– Я правда… – Торвейг набрала воздуха в грудь. – Я правда хочу, чтобы ты был со мной. Сейчас.

– Так. – Олаф сел на корточки, глянул на нее снизу вверх. – Что вдруг тебе взбрело в голову?

Рансу-финка неслышно отступила в тень. Пламя свечи в руке Торвейг дрожало, выхватывая из тьмы то ее лицо, то руку, судорожно комкающую на груди плащ, то длинные, битые сединой волосы Олафа, связанные в косицу. Финка закрыла глаза, прислонилась к дощатой перегородке и растворилась в ночи. Она будет рядом, если Торвейг понадобится помощь. Тонкие пальцы Рансу сомкнулись на рукояти костяного ножа.

– Язык проглотила? – Олаф нахмурился, чувствуя себя дураком. – Или онемела от моей волшебной красоты?

– Так, да, – прошептала Торвейг, разжимая пальцы. Плотная шерстяная ткань соскользнула на пол. Под плащом на девушке ничего не было.

– Добро. – Олаф усмехнулся. Похоже, не шутит. Сумасшедшая девка почему-то решила отдать себя ему, от таких подношений не отказываются.

Торвейг выронила свечу, сама закинула руки на плечи Олафу, неумело и быстро, боясь передумать, накрыла его губы своими, вздрогнула, когда он всем телом прижался к ней, вдохнула чужой, незнакомый запах. Ощутила его напряжение, глухо вскрикнула, когда викинг смял в ладони ее грудь, сдавленно застонала, лишь только Олаф коснулся живота. Его хватка ослабла, и Торвейг разрыдалась.

Да что такое творится?! Олаф разозлился по-настоящему. Передумала? Тогда зачем звала?

Взглянув на распухшее от слез лицо Торвейг – удивительно, но единственный глаз Олафа неплохо видел в темноте, – воин понял, что ей до одури страшно. Круто развернулся – уйти. Торвейг бросилась к нему.

– Нет, не уходи! – Она вцепилась в его рубаху, принялась стаскивать, ткань затрещала. – Останься со мной!

Ладони у нее были ледяные. Нет, это не внезапно вспыхнувшая страсть. А что тогда?

– Зачем? Что ты задумала?

Торвейг мотала головой, стиснув зубы. Не скажет.

– Ты ведь боишься. – Олаф смягчил голос. – Я тебе не нужен.

– Нужен! – Торвейг стиснула его руку. – Возьми меня силой! Возьми!

– И тогда ты вышибешь мне оставшийся глаз? – Он покрутил головой.

Ну вот, улыбнулась.

Олаф разжал ее ладонь, сбросил рубашку, привлек Торвейг к себе. Она положила голову ему на плечо, задышала ровнее. Схлынувшее было возбуждение накатило вновь. Олаф подумал, что стареет: юная обнаженная девушка в его объятиях сама просит овладеть ею, а он, олух, медлит. У него могла бы случиться дочь такого возраста…

Торвейг дотронулась до расчерченной шрамами груди викинга, перестала дрожать. От Олафа пахло солью и потом.

Рансу-финка выдохнула и распрямила затекшие пальцы. Ножик выпал из ее руки, Олаф и Торвейг обернулись на звук, но ничего не увидели.

– Ты останешься? – Торвейг отступила на шаг. – Может, все же…

– Не может! – буркнул Олаф. – Одевайся давай, девка. Устроили тут!

Хакон уж точно бы не терялся. Ну да, а потом Торвейг перерезала бы ему горло. Или себе.

Берсерка с видимым облегчением натянула рубашку и порты.

– Останься, Олаф!

– Останусь, что с тобой поделаешь. Ты боишься того… того, что с тобой было?

– Да. – Торвейг впервые прямо посмотрела ему в лицо. – Рансу говорит, чтобы этого не было, мне надо с тобой… ну, или не с тобой…

– Дура твоя Рансу. И я тоже старый дурак.

– Да, ты старый, – согласилась Торвейг. – Сколько тебе лет, Олаф?

– Сорок семь.

– Больше, чем моему отцу.

Торвейг завернулась в одеяло, второе протянула Олафу. Тот улегся рядом.

– Тогда расскажи мне о своем отце. Это он научил тебя сражаться?

Торвейг взяла его за руку и стала говорить о Рогаланде. О дворе ярла Рагнара, что стоит на скалистом берегу, изрезанном фьордами, в которых укрываются от непогоды рыбачьи лодки. О большом и богатом доме, в котором живут ее отец с матерью, о трех боевых драккарах Рагнара, о его смелых воинах. Только о братьях ни слова не сказала Торвейг. Это хирдманны отца научили ее владеть мечом и топором, бегать по бревну, бороться на поясах. Они все отважны и могучи, а сильнее всех Торгрим-кузнец, хоть он и не воин.

Кривой слушал и не слушал. Постепенно горячий шепот Торвейг затих, она уснула, засопела, доверчиво уложив бедовую голову на руку Олафа. Он тоже заснул, но слух воина, привычного к опасности, различил шаги Рансу. Финка приблизилась, постояла немного, потом отступила к порогу и свернулась клубочком, как кошка. Море бережно покачивало «Льва волн», как дитя в колыбели, в высоком небе сияли холодные звезды. Торвейг спала безмятежным сном, и слезы ее высохли.

Олаф привык подниматься первым, едва развиднеется. Вот и сегодня он переложил Торвейг на бок и вышел на палубу, глядя в светлеющее небо. Бросил за борт кожаное ведерко, вытащил, обрушил себе на голову поток морской воды. Перекинулся парой слов с кормщиком, сменяя его, сам взялся за прави́ло. Стоял и радовался, сам не зная чему. Кому расскажи – засмеют, а вот поди ж ты.

На палубу выскользнула Рансу, Олаф обернулся.

– Спасибо, – просто сказала финка.

Олаф пожал широкими плечами: было б там за что благодарить.

Вечером Торвейг сама подошла к Олафу Кривому, не таясь взяла его за руку, кивнула на деревянную лестницу вниз: пойдем, мол. От нее не укрылись усмешки мужчин, берсерка с вызовом подняла голову. Ну, говорите, кому неймется?

Не сдержался один лишь Хакон, но позже. Видно, уязвленная гордость жгла. Так и сказал: охота, мол, тебе, юной девушке – со стариком? Торвейг ответила, что всяко лучше, чем с засранцем. Рансу-финка ей передала, что слышала про чашу.

С Олафом ей было спокойно и хорошо, как в отчем доме. Не зря вещая Рансу назвала его хорошим человеком. А что глаза нет – ну так что глаз. Зато у Олафа, проведшего без малого четверть века в боях и походах, иссеченное шрамами тело тверже железного дерева. Широкие плечи, крепкие руки. Торвейг ведь не замуж за Кривого собирается, в конце концов! Она вообще не собирается замуж. Говорить будут, тот же Хакон, языки чесать. Так разве до сих пор про нее мало болтали?

– Олаф, а у тебя есть дом? – спросила Торвейг. Она лежала ухом на груди викинга, слушая, как бьется его сердце.

– Нет. Я сирота. Таким, как ты, не понять.

– Каким – таким?

– Ярловым дочкам, возжелавшим путешествий и подвигов. Я ведь знал одну такую. Воительница, язви ее…

– Из Гардарики, да? – Девушка приподнялась на локте.

– Нет, наша. – Олаф убрал волосы Торвейг со своего лица. – Отец-ярл подарил ей собственный корабль, дал под начало хирд. А звали ее… Гуннхильд, кажется. Дочь Торварда, он уже давно умер. Чему ты смеешься?

– Ты говоришь о моей матери. Правда, она красавица?

– Красавица, – согласно кивнул Олаф. – Только вот…

– Что? – изменившимся голосом спросила Торвейг.

Свернувшаяся клубочком у порога финка подняла голову, сон ее был чутким, как у птицы. Рансу уловила перемену в Торвейг, будто заслышала вдали громовые раскаты, поспешно вскочила.

Олаф замялся, сгорбил широкие плечи, провел рукой по стриженой бороде. И какая только нелегкая потянула его за язык!

– Нет у тебя больше дома, Торвейг. Винтерхейм выгорел дотла.

Торвейг встала. Не заплакала, не закричала. Вытянула руку, как слепая, отодвинула Рансу, переступила порог. Прямая спина, застывшее белое лицо, остановившийся взгляд.

– Ты куда?!

Олаф дернулся было за ней, но в этот момент раздался рев Эйольва-конунга:

– К оружию!

«Льву волн», привыкшему охотиться, случалось и самому становиться добычей. Немало вождей поклялись о голове Эйольва, немало купцов, ограбленных им, готовы были одарить золотом и серебром того, кто пустит драккар морского конунга на дно.

Одним богам ведомо, как кормщик разглядел в ночном мраке чужой драккар со спущенным парусом. На мачте висел круглый щит, развернутый выпуклой стороной. Быть сече! Берегись, Эйольв!

За первым противником крался второй: выкрашенная в черный цвет длинная хищная снекка несла на своем борту три десятка воинов, изготовившихся к битве. На драккаре было вдвое больше.

Если бы Эйольв приказал садиться на весла и уходить, его никто не назвал бы трусом, в бою на каждого его хирдманна придется по два-три противника. Но морской конунг рассудил верно: уйти сразу от двух противников получится навряд ли, снекка быстрее и маневренней, а трюмы «Льва» полны добычей. Только людей даром измотает.

– Чьи хоть? – негромко спросил Олаф, беспокойно оглядываясь. Палуба заполнилась вооруженными мужчинами, высмотреть среди них Торвейг было невозможно.

– Хрен их знает, – буркнул Эйольв. – Принесло откуда-то. Или видели, как мы тех купцов пощипали…

Вождь был спокоен, не раз и не два ему приходилось принимать бой на своем драккаре. Милостью Одноглазого, отобьются. Чужой корабль ощетинился поднятыми веслами, но дотянуться до «Льва волн» они пока не могли.

Торвейг протолкнулась к самому борту, без особой натуги раздвинув плотные ряды воинов Эйольва. Копна рыжих волос, топор в руках, безумные глаза. Ни стеганой куртки, ни шлема девушка не надела. Олаф протянул было руку – удержать, только где ему! Торвейг оттолкнулась от скамьи и вскочила на борт. Растянула рот в сумасшедшей улыбке, блеснула белыми зубами – да и махнула на чужой корабль! В прыжке том было никак не меньше пятнадцати локтей.

Торвейг обрушилась на головы воинов, сокрушила одного, второго. В темноте белела ее рубашка. Через лязг стали и проклятия было слышно, как она кричит от ярости и ревет от боли. И у смелых мужей, слышавших эти вопли, холодело в груди. Торвейг разила направо и налево, оскальзывалась в крови, рубила и расшвыривала врагов. Потом воины Эйольва пробежали по веслам, спрыгнули на чужую палубу. Самые крепкие и ловкие из противников проделали то же: теперь бились на двух кораблях.

Воины со снекки бросились на помощь своим товарищам, надавили. Люди Эйольва дрогнули, но ненадолго. Они шли за Торвейг. Рыжую берсерку было не сдержать: Торвейг без устали заносила тяжелый топор, а на ней самой была лишь одна рана. Винтерхейма больше нет! Выгорел дотла! Жгучая ярость требовала выхода, и Торвейг выкрикивала имена отца и матери, братьев. Рагнар! Вигмарр! Гуннхильд! По щекам ее текли слезы. Матушка! Отец!

Эта ночная сеча была страшной, но короткой. Добыча оказалась не по зубам. Кто же знал, что у Эйольва на драккаре окажется берсерка? Чужой корабль поднял парус, развернулся, ловя ветер.

Голос Эйольва перекрыл шум битвы, гул моря и вопли Торвейг. Хирдманны поспешно прыгали в воду, плыли к своему драккару.

– Торвейг! – набрав воздуха в грудь, закричала Рансу, – То-о-орвейг!

Ветер отнес голос финки, но Торвейг услышала. Обратила к луне искаженное лицо, вырвала щит у своего противника, сбила его с ног этим щитом, наступила на хребет, уцепилась за веревку. Рядом с ее ухом свистнула стрела. Берсерка бросилась в воду.

На «Льве волн» перед ней расступились. Торвейг больше не кричала и не сверкала глазами, но в крови ее все еще бушевало безумие битвы. Рансу-финка дотронулась до плеча подруги. Торвейг дернула петлю на запястье, бросила ей под ноги топор, потом повернулась к Олафу.

– Пойдем!