Прожив день под гостеприимным кровом Ньяла, Торвейг и Рансу засобирались в дорогу. Чуть ли не на пороге их перехватил староста: он пришел во двор Ньяла не один. За спиной Кнута стояли чуть ли не все жители деревни. Помяв в руках шапку, староста заговорил. Таких удивительных речей Торвейг еще не слыхивала. Им, деревенским, стыдно, что они бросили без защиты Бирну с родичами, а потом толпой напали на Торвейг. Жестокий урок усвоен. Теперь они хотят знать, можно ли искупить вину.

Торвейг задумалась. А маленькая финка нашлась быстро.

– Сделайте так, добрые люди, чтобы отныне всякий путник находил у вас очаг и кров. Кто бы ни был, куда бы ни шел.

На прощанье Ньял спросил Торвейг, куда, мол, пойдешь. Берсерка собиралась в Гардарику. Очень ей хотелось посмотреть на Валдамара-конунга, на города с деревянными мостовыми, о которых толковал Кетиль. Слушала его, помнится, раскрыв рот от удивления, а теперь настало время самой взглянуть на заморские диковины. Торвейг прямо грезилось, что конунг русов возьмет ее в дружину, а девушка быстро стяжает великую славу. Слухи о непобедимой воительнице с севера дойдут, конечно, до Винтерхейма, и тогда…

Что «тогда», Торвейг не очень понимала. Дальше видения себя самой в блестящей кольчуге и шлеме с насечкой на борту корабля, что несет ее к родным берегам, мечты не простирались.

И еще – Торвейг знала – рано или поздно она снова встретится с Мерет. И убьет ее. И Торгрима тоже! А ведь дружили в детстве, сколько часов она провела в кузнице Эгиля. Понятно, кузнеца толкнула на предательство обида и зависть. Торвейг ведь одна могла одолеть его в поединке! Только вот берсерке иногда казалось, что Торгрим все же сильнее… Ничего, когда она вернется в блеске собственной доблести и славы, они поедут на остров. Как отец с той гардской воительницей. Торвейг будет благородной и даст Торгриму поединок, пусть защищает свою жалкую жизнь, если сможет!

– …найти Эйольва-сэконунга, – отвлек ее от размышлений голос Ньяла. – Думаю, он не откажется взять тебя на корабль.

– Почему?

– Потому что он тоже вне закона. Давно уже, лет двадцать. Еще были живы все мои сыновья, когда Эйольва изгнали за убийство. Он, говорят, наемничал у греков, потом вернулся и собрал свой хирд. Эйольв называет себя сэконунгом, морским вождем. У него нет дома на берегу. Но это не мешает Эйольву брать раз за разом хорошую добычу.

– С кем он враждует?

– Со всеми, – не задержался с ответом Ньял. – Он настоящий волк моря. Правда, Эйольву случается торговать с Альдегьюборгом, там его принимают. Ну, русам, известно, нет дела до наших тингов.

На том и распрощались. Торвейг и Рансу ушли на рассвете, Маргит закрыла за ними ворота. Ньял растолковал, куда следует путь держать – в Хедебю. Там и Эйольв часто бывает, и другие вожди. Глядишь, кто и не откажется от лишней пары сильных рук, пусть и принадлежат они девчонке, а не парню.

Шли каждая со своей болью и невеселыми думами. Рансу донимала рука, финка недовольно хмурилась. Что же ты за шаманка и лекарка, если самой себе помочь толком не можешь? Наблюдательная и смышленая Рансу еще не поняла, что помогать себе иногда труднее всего. Жаль, что боги дали ей не самое сильное и крепкое тело, хотя им, верно, лучше знать. Рансу не охотник и не воин. Ноги ходят, глаза видят – так чего тебе еще желать? Рука заживет.

Торвейг думала о брате. Как Виглаф? Должно быть, уже пришел в себя и рассказал отцу с матерью, что на самом деле произошло. Что сделает Рагнар? Выйдет со своей обидой на тинг? Да, наверное. Но сначала отправит воинов за Торвейг. Может, отцовские хирдманны с рыжим Олафом во главе уже ищут ее? Тогда, наверное, не стоит плыть неведомо куда? Торвейг очень хотелось обрести воинскую славу и явиться домой на собственном корабле…

Через месяц обе были в Хедебю. Суровая северная весна в этом году пришла рано и обернулась не мачехой, а доброй матерью: солнце быстро румянило бледные лица, скотина не дохла от бескормицы, скованные льдом реки и моря освободились из плена.

Похоже, сюда еще не долетела весть об изгнании Торвейг. Но и посланный Рагнаром отряд не спешил.

Рансу и Торвейг никогда еще не видели столько народу и сразу решили, что расположенный на свейских землях Хедебю, без сомнения, самый большой город в мире, что бы там ни плел Кетиль. А гавань, в которой встанет рядом, не мешая друг другу, три десятка кораблей! А высоченный земляной вал, подковой охвативший город с суши! А улицы с мостками и деревянным настилом! Дураку понятно, что живут здесь удачливые и богатые люди, торговцы да мастера. Что говорить, в Хедебю и монету свою чеканили! За один золотой кругляшок Торвейг получила – меняли по весу – целую пригоршню местного серебра.

Практичная финка предлагала засветло определиться с ночлегом, но Торвейг беспременно хотела сначала осмотреть город. Жуя горячие пирожки с рыбой, купленные у мальчишки с лотком, девушки бродили по улицам ремесленного квартала, восхищались искусно сработанной кухонной утварью, оружием, крашеными тканями. Вот этот плащ так пошел бы матушке! Украсить парными серебряными фибулами с цепочкой, да еще взять пояс с такой же пряжкой…

Наконец Торвейг вняла советам подруги. Пожилой горшечник указал им на едальню: на деревянной вывеске был намалеван якорь и белая чайка. Рансу уже предвкушала, как они погреются у очага, сядут за стол, где будет стоять добрая похлебка и лежать ломти свежего хлеба. Финка повеселела: добрались. Торвейг полна решимости присоединиться к хирду: должно получиться, бьется она крепко. Рансу только раз была на боевом корабле, да и то лежала связанная в трюме, и поэтому даже не представляла, как там все устроено. Одно финка знала твердо: куда Торвейг пойдет, туда и ей дорога.

Подруга что-то уж очень долго стояла у порога. Спустила с плеч мешок, перетряхнула небогатые пожитки, потом растерянно взялась за пояс. Кошеля не было. Срезали, да так чисто, что Торвейг ни сном ни духом. Короткий кожаный шнурок – вот и все, что осталось.

Девушки ошеломленно смотрели друг на друга. Неведомый воришка унес все, что у них было: оставшуюся золотую монету и серебро. Рансу огорченно вздохнула, увидев, что у Торвейг выступили слезы.

– Ладно тебе. – Финка погладила подругу по спине. – Ничего.

Торвейг чуть не разрыдалась от злости: это же надо быть такой дурой! Раззявила рот, корова деревенская!

Из трактира выглянула хозяйка: дородная и степенная. Прозывалась она Белухой Бот. Вытирая толстые распаренные руки грубым полотенцем, хозяйка зычно спросила:

– Что, девки, приуныли? Аль ищете кого?

– Ищем, – мрачно откликнулась Торвейг. – Эйольва-сэконунга.

– Ишь ты, – усмехнулась Бот. – А зачем это вам распонадобился морской конунг? Или знакомы с Эйольвом?

– Знакомы, – так же мрачно подтвердила Торвейг и уставилась на свои сапоги.

Торвейг с Рансу не могли, конечно, знать, что трое из восьми детей Белухи были зачаты от Эйольва. Старшую дочь трактирщица уже выдала замуж.

– Не больно ты, дева, разговорчива. Что ж, заходите. Гостям тут всегда рады.

– Нам платить нечем, – подняла голову Рансу. – Ни за еду, ни за ночлег.

– Ну… – Бот повела пухлыми плечами. – На кухне поможете, коли не безрукими родились на свет. За то покормлю. Переночевать сможете с работниками.

Финка тепло поблагодарила добрую хозяйку. Торвейг же продолжала угрызаться из-за срезанного кошелька.

Белуха не обманула, сразу посадила девушек за стол. Работникам тут жилось сытно: вот корчага с кашей, заправленной салом и луком, вот мисочка с растопленным маслом, знай макай себе хлеб.

До самого позднего вечера обе трудились. Торвейг колола дрова на заднем дворе, а финка чистила рыбу. Не очень ловко у нее выходило из-за обожженной руки.

Торвейг ворочалась на своей соломе. Несмотря на усталость, сон не шел. Ей случалось засыпать в лесу на куче веток, но здесь дело было в уязвленной гордости. Ярлову дочку из милости пустили переночевать вместе с рабынями. Ну, положим, не совсем из милости, кашу с похлебкой и ночлег они отработали. Сама виновата, раззява. Эх, найти бы того вора да ребра пересчитать, чтоб неповадно было.

Рансу тоже не сразу уснула от боли в руках, натруженные пальцы отказывались разгибаться, перед глазами мелькала блестящая рыбья чешуя. Финка мысленно перебирала содержимое своего лекарского короба, прикидывая, что можно продать на рынке. Когда Торвейг заснула, Рансу тоже смежила веки, почти неосознанно прислушиваясь к дыханию подруги. Мелькнула шальная мысль: долгонько Торвейг не перекидывалась, почему так? Ох, не случилось бы сейчас! Финка поспешно прогнала мысль прочь. Известно же, что недоброе сбывается, когда носишь его с собой. Подслушает такие мысли злобный бог Рота да и обратит в явь.

Наутро Торвейг засобиралась в город, Белуха Бот не препятствовала. Рансу снова была оставлена на кухне, ей вручили пестик со ступкой. Подруга, верно, хочет найти вора, да разве сыщется? Не будешь ведь каждого встречного пытать: не ты ли, мил человек, вчера у меня кошель срезал? Точно не ты?

Торвейг же направилась в гавань. Поглазела на три драккара с убранными парусами. У всех трех форштевни были пусты, с них не скалились свирепые резные драконы. И то верно, в Хедебю эти викинги явились с миром. Воин, оставленный приглядывать за кораблями, смерил берсерку подозрительным взглядом: чего эта рыжая тут крутится? И одета по-мужски. В безоружной Торвейг все равно угадывалась воинская стать.

Девушка задумчиво потопталась рядом с крутобоким купеческим кнорром. Два дюжих работника как раз начали разгрузку. Помощь им явно не требовалась: споро наладили мостки и принялись таскать увесистые тюки. Сам торговец тоже не гнушался работой – легко взбежал по сходням, нырнул в трюм, выкатил залитый воском бочонок. Торвейг покривилась, вспомнив толстое брюхо Сигвата-ярла. Сосед носил его с гордостью, с какой иные носят боевые шрамы.

Услышав крики, Торвейг повернулась: двое мужчин азартно боролись на поясах. Тягали один другого, пыхтя от натуги, собравшиеся в кружок зрители подбадривали каждый своего. Наконец кудрявый бородач в щегольских красных сапожках взял верх: могучим рывком дернул противника на себя и опрокинул. Торвейг обрадовалась почти так же сильно, как победитель: его торжествующий рев был похож на брачный крик сохатого.

Остановившись за спинами зрителей, Торвейг разглядывала бойца: ох, силен, похоже. Ростом не уступит тому же Торгриму, но юношеской легкостью движений бородач похвастаться не мог. Силой, конечно, был рад помериться с кем угодно… вот и спытаем.

Удачливый борец, похоже, был из данов. Торвейг с трудом разбирала его выговор, но поняла, что бородач собирается теперь встретиться с неким Большим Асбьёрном. Его хлопали по плечам и обещали поставить денег. Победитель осушил поднесенный рог с пивом, самодовольно улыбнулся. Торвейг решила действовать.

– Прежде чем схватиться с Большим Асбьёрном, попробуй-ка одолеть меня! – дерзко заявила дочь Рагнара.

Мужчины захохотали. Что ж, ожидаемо.

– Если не трусишь, конечно, – дождавшись, когда все отсмеются, присовокупила Торвейг.

– Шла бы ты, девка, домой да бралась за крючок и веретено. Ишь, вырядилась!

– Значит, трусишь, – сделала вывод берсерка.

Смешки смолкли. Зарвавшуюся девицу следовало вразумить. Среди бела дня обвиняет уважаемого воина из хирда ярла Хальвдана в трусости!

– Давно пониже спины не получала? – рявкнул разозлившийся бородач.

Он нацелился было схватить Торвейг за косу, но берсерка уклонилась, шагнула вправо, быстро поставила подножку, да еще и подтолкнула. Увлекаемый собственным весом, мужик начал валиться вперед. Упал, конечно. Но мягко, перекатом. Встал, с достоинством отряхнул нарядную суконную рубаху, щедро украшенную вышивкой, грозно глянул на зрителей, те поспешно погасили улыбки.

– Добро, девка, – буркнул он. – Поборемся. Что дашь мне, если проиграешь?

– Четверть марки, – не моргнув глазом соврала Торвейг. – Серебром. А ты?

– Ну, и я тогда четверть. Серебром.

Народу прибавилось. Подтянулся давешний викинг, стороживший драккары. С палубы кнорра сошел купец, закончивший пересчитывать свой товар, поощрительно улыбнулся Торвейг.

– А что, добрые люди, я бы поставил полмарки на эту рыжую валькирию. Дело верное!

– Так уж и полмарки!

– Велика твоя щедрость, купец! Верно, дела идут неплохо?

– Милостью Фрейра, не жалуюсь, – усмехнулся в бороду торговый человек.

– Я поставлю на Хрута, сына Хрута. Давай, покажи ей!

– И я тоже. Восьмушку.

– Тю, восьмушку! Четверть!

– Не подведи нас, Хрут!

Торвейг с большим удовольствием поставила бы на саму себя, но денег не было. Берсерка скрипнула зубами, вспомнив срезанный кошелек.

Хрут тем временем решил бороться всерьез: снял нарядную верхнюю рубаху, разулся, потуже затянул широкий кожаный пояс. Торвейг подкатала рукава. Вспомнила, как в Винтерхейме против нее рисковал выходить один лишь Торгрим. Вигмарр еще, конечно, он вообще ничего не боялся, Торвейг щадила брата. Кузнец иное дело – с ним девушка всегда билась в полную силу. Только иной раз возникало чувство, что это он щадил берсерку.

В борьбе на поясах самое главное – твердо стоять на ногах. Ну и глядеть в оба, ловить малейшее движение соперника. Чуть зазеваешься – тут тебя и свалят.

Торвейг приняла из чьих-то рук пояс, перетянула себя повыше бедер, отбросила косы за спину. Радуясь нежданному развлечению, народ азартно бился об заклад. На Торвейг поставили двое: проигравший Хруту поединок рыжеусый мужик и веселый купец. Он еще и подмигнул Торвейг: давай, мол, не подкачай.

Хрут сразу плотно сграбастал ее за пояс своей лапищей, не тратя времени зря, рванул на себя. Берсерка устояла. В такие моменты она всегда представляла, как ноги ее корнями врастают в землю, глубоко, как у столетнего дерева. Легко ли опрокинуть дуб, выросший, скажем, на морском побережье, что привык цепляться за просоленную каменистую почву?

Датский викинг раз за разом тянул Торвейг на себя, но рывки становились все слабее. Зрители ухмылялись, Хрут багровел от натуги. Он начал злиться: что-то было не так. Девка здоровая и рослая, верно, так и он не слабак! А рыжая будто весит как турица! Хоть бы одну ногу оторвала от земли. И хватка ее крепкая, словно капкан.

Дождавшись, когда бородач выдохнется от собственных усилий, Торвейг резко дернула его вправо, развернувшись в бедрах. Застигнутый врасплох, Хрут повалился, как срезанный серпом колос. Торгрим-кузнец так часто делал: дожидался, когда Торвейг, взмокшая и красная от злости, чуть зазевается, – и отправлял ее на землю одним точным броском. Торвейг помнила, как ненавидела его в эти минуты… Но сейчас наука пригодилась.

Хрут тяжело поднялся. Рожа у него была кислая, но воин попытался улыбнуться.

– Сильна ты!

– Да, – не стала спорить Торвейг. – Но и ты устал.

Дан махнул рукой, нечего его утешать, не маленький, чай. Зазвенело серебро: проигравшие чесали в затылках, неохотно расставаясь с монетами и рублеными кусочками. Торговый гость, выручивший целую марку сверх своей ставки, протянул горсть серебра Торвейг.

– Держи, валькирия. Заработала!

Берсерка, не чинясь, подставила ладонь. Теперь можно схватиться с этим, как его там… про которого говорил Хрут.

– Поставишь на меня еще раз?

– А поставлю, – ухмыльнулся довольный купец. – Удача любит щедрых.

– Я тоже поставлю, – пробурчал в бороду Хрут. – Хотя Большой Асбьёрн еще никому не проигрывал.

– Может, настало время? – не унимался купец. – Вот хоть бы и ей.

– Это он с Торгримом нашим не встречался. То-то ребра затрещали бы! – ввернула Торвейг.

Купец тем временем приглядывался к Торвейг. Пару лет назад он был в Рогаланде и слышал, что у местного ярла подрастает дочь-берсерка. Юная девица, могучая, как самый грозный воин. Не она ли? Вот и руки, каких не бывает у простых девушек, привычные к оружию: жесткие, с мелкими шрамами.

– Я Харри, сын Хвитлейфа. – Он приветливо наклонил голову. – А тебя как величать?

– Торвейг Рагнарсдоттир.

– Далеко ли стоит двор твоего отца?

– Далеко. В Рогаланде. Мой отец – ярл. У него три корабля и больше сотни воинов!

Верно, не врали люди. Та самая девица из Рогаланда. Чудеса, да и только.

Харри-купец давно ездил по свету и уже отвык удивляться. С какими только людьми не сводила его судьба! Взять Сигвата-ярла. Из того же самого Рогаланда. Когда буря погубила его первые два корабля, доверху нагруженные товарами, кто, как не отец Харри, ссудил молодого купца золотом? Прошло пять лет, Сигват расторговался и честно вернул долг. А когда помощь потребовалась самому Харри – викинги-эсты потребовали выкуп за попавшего в плен сына, – Сигват отказал. Дела, мол, идут хуже некуда. Харри торопился с выкупом, как мог, но все равно не успел: трехлетнего мальчишку продали на рабском торгу. Харри поклялся, что отыщет сына. Сейчас Свейну уже должно сравняться двенадцать, он почти мужчина.

Прошедшие годы не притупили обиды. Купец помнил, как бывший друг разводил руками и клялся, что нет ему удачи в торговле. Но три его малолетних дочери уже носили золотые броши, а на жене были украшения, каких не постыдилась бы и супруга конунга. Харри никогда больше не встречался с Сигватом. И хотел позабыть, что знаком с ним, да не получалось. Потому и не ездил в Рогаланд, только если по самой большой нужде.

Заметив, как помрачнело гладкое молодое лицо Харри, Торвейг встревожилась. В Винтерхейме неладно? Надо спытать Рансу. Случись что, финка бы сказала.

– Ты знаешь моего отца? Ярла Рагнара?

– Нет, не знаю. Но слышал о нем.

Торвейг поднесли большой рог со свежим пивом. Берсерка осушила его под одобрительные крики мужчин. Каждый уже предвкушал, что будет вечером рассказывать, как здоровяк Хрут уступил девчонке. Если она еще и Асбьёрна одолеет…

Потом они все вместе пошли на торговую площадь. Народу было не очень много, хотя день выдался ясным и свежим.

Нашли Асбьёрна. Он не зря прозывался Большим. Стоя в толпе, мог запросто смотреть поверх чужих голов. А еще у Асбьёрна были самые длинные руки, какие Торвейг видела, свисали чуть ли не до колен. Он выглядел на редкость нескладным: сутулый, большеголовый, с толстой, как у кабана, шеей, но впечатление было обманчивым. Длинные мозолистые руки Асбьёрна могли ворочать тяжеленное весло и ломать кости, тело его было сильным и крепким, да и двигался великан по-кошачьи стремительно и легко. Он с удивлением уставился на Торвейг, когда Хрут растолковал, что к чему.

Харри решил взять дело в свои руки. Он легко вскочил на бочку и заливисто свистнул в два пальца. Дождавшись, когда все головы повернутся в нужную сторону, купец предложил желающим побиться об заклад: вот эта рыжая девица из Рогаланда против хорошо всем известного Большого Асбьёрна. Он лично ставит на победу Торвейг Рагнарсдоттир целую марку. Полновесным серебром.

Поднялся шум. Радуясь привалившему развлечению, народ окружил борцов. Торвейг поспешно сунула свое серебро обратно Харри. Купец быстро считал, делая пометки на куске тонкой бересты, которую он вытащил из кошеля.

– Смотри, Торвейг. Если победишь, получишь марку с четвертью.

Торвейг очень хотелось получить марку с четвертью. Она несокрушимо верила в собственную силу. Рансу-финка говорила, что Торвейг такая могучая, потому что в ней две крови, две жизни: девушки и медведицы. И убить ее поэтому сложно. Торвейг выживет, даже получив смертельную рану… по крайней мере один раз. Вот как наградили ее боги!

В маленьких глазках Асбьёрна зажглось любопытство. Он с хрустом потянулся, размял руки и плечи. Принесли пояса из толстенной вареной кожи.

Зрители образовали круг. Торвейг встала напротив соперника, он тряхнул ее руку. Борьба должна быть честной. Асбьёрн сразу же схватил ее своими длинными руками, резко толкнул. Он явно не привык долго размышлять, навалился всей своей силищей. Торвейг только охнула. Пришлось сместиться на несколько шагов. Она стояла как врытая против Хрута, но здесь, как и с Торгримом, надо было двигаться, иначе упадешь.

Торвейг, в свою очередь, тоже попыталась опрокинуть Асбьёрна, но не возмогла, уж больно он был тяжел. Великан топтался на одном месте, Торвейг видела его ступни, огромные, как лыжи. Асбьёрн запыхтел, снова начал давить. И тут одновременно с двух сторон заорали:

– Братоубийца! Торвейг – братоубийца!

Этот крик обжег берсерку ударом кнута, она оступилась, качнулась… Большой Асбьёрн сделал подсечку, дернул Торвейг в сторону – и метнул ее на тесаные бревна мостовой! Девушка проехалась щекой по твердым березовым доскам, не успела даже руки подставить.

Поставившие на Асбьёрна разразились радостными воплями. Купец Харри Хвитлейфссон раздосадованно крякнул.

– Почему ты назвал ее братоубийцей? – обратился он к одному из крикунов.

Невысокий рыжеватый молодец с мягкими, будто смазанными чертами лица и не думал отпираться.

– А ты будто не слышал, купец? Эта девка – вне закона. Она убила своего брата, Вигмарра Рагнарссона!

– Медведицей скидывается! – другой голос.

– Это она, точно! Торвейг, дочь Рагнара!

– Убийца!

– Колдовство! – чей-то истошный крик.

– Взять ее!

Торвейг медленно поднялась, утирая кровь с содранной щеки. Видно, до Хедебю дошли вести о ее изгнании. Дурные вести всегда разносятся быстро.

Меж тем народ входил в раж. Сверкнули обнаженные клинки. Безоружная Торвейг попятилась, затравленно оглянулась. Нет, бежать некуда. За спиной – прилавки с товаром. Справа и слева уже подходят. Что ж… Сначала она свалит вот этого, здорового, со шрамом на шее. Выхватит у него меч. И прорубит себе дорогу. Что она сделала всем этим людям, воинам и честным торговцам? Они только что ставили на нее деньги, поили пивом и радовались, когда Торвейг одолела Хрута. Вот и купец Харри уже не улыбается, смотрит с ужасом. Но хоть не рвется вместе со всеми ее убивать, и на том спасибо.

Берсерка прыгнула вперед, хлестнула по чьей-то руке, заехала кулаком в лицо, увернулась от тычка мечом. Благо в тесноте воину со шрамом было не размахнуться. Торвейг вцепилась в клинок, выдирая его из чужих пальцев, вырвала, отбила еще один выпад. Потом шарахнула по голове Большого Асбьёрна, понадеявшегося ее схватить, перепрыгнула через упавшего и вихрем понеслась по улице.

Бегала Торвейг не то чтобы очень быстро, но все же опередила преследователей. Чужой неудобный клинок оттягивал руку, мешал, но бросить его девушка не решалась. Ее сейчас догонят, а значит, придется биться. Почему в этот раз не пришла берсерочья ярость? Надо будет спросить у Рансу потом, не забыть…

Мастер-колесник вместе с работником как раз собирался чинить телегу, заменять треснувшую ось. Сначала он услышал крики, потом увидел высокую девку, за которой гнался народ. Раз бегут за ней, верно, провинилась? Может, украла чего? Оружия в руках Торвейг почтенный мастер не заметил. Крякнув, он поднял с земли новенькую ось, еще сырую, пахнущую лесным духом, – и швырнул ее под ноги Торвейг.

Берсерка упала на живот, выронила меч, да еще звонко приложилась лбом. Вскочила, помчалась дальше. Она не сразу поняла, почему отстали преследователи, а крики из угрожающих стали испуганными. И только когда вершковые когти содрали стружку с бревенчатой мостовой, Торвейг осознала, что она уже не человек. В нос шибануло сразу несколько запахов: моря и свежей рыбы, смолы, дегтя, печеного хлеба и лука. Почуяв зверя, залаяли собаки. В Хедебю было много богатых дворов, где торговцы хранили зерно да пеньку, сукно и холсты. Могучие псы-охранники рвались с цепей, заходились лаем до хрипа.

Рыжая медведица бежала по улицам. Вот шарахнулся рыбак, тащивший на плечах улов, истерически завизжала торговка. Всадник на красивом чалом жеребце не смог удержать напуганного коня: тот вздыбился, заржал, забил копытами. Острый запах лошадиного пота щекотнул ноздри, оборотень щелкнул зубами. Зато у наездника обнаружился лук и полный тул стрел за плечами. Бросил на тетиву одну, вторую… попал!

Стрела ударила в спину, запуталась в густой шерсти. На излете уже, поэтому глубоко не ранила. Пришпоренная болью, Торвейг побежала быстрее. Люди охотились на нее, а вокруг не было леса, способного укрыть и спасти. Но было море.

Не сбавляя хода, медведица бросилась в соленую воду, нырнула. Стук копыт и человеческие крики поглотила холодная зеленая глубина…

Разгоряченные погоней преследователи вынеслись на берег. Кто требовал спустить лодку, кто просто орал от избытка чувств. Не каждый день выпадает гоняться за оборотнем! Вот тебе и борьба на поясах!

Торвейг вынырнула, когда в легких закончился воздух и перед глазами замелькали круги. Осторожно перевернулась на спину, глотнула воздуха, разлепила глаза. Коснулась рукой живота, обнаружила вместо свалявшейся шерсти гладкую кожу. И сразу почувствовала холод, пробирающий до самого сердца.

Лодку меж тем спустили. Десяток мужчин вспенили веслами воду. Торвейг снова нырнула, поплыла к стоящим на якорях кораблям. Вот крутобокий купеческий кнорр Харри. Торвейг вынырнула рядом с кормой, прижалась к мокрым доскам. Стесаную щеку щипало, девушка терпела. Море для викинга добрый друг и лекарь. Затянет рану, утешит, успокоит. Да и не рана это, пустяк.

Если бы был нож, Торвейг, конечно, смогла бы взобраться на палубу, всаживая клинок между досками. Девушка снова нырнула, постаравшись захватить как можно больше воздуха, – лодка поравнялась с кнорром. Торвейг бешено заработала руками и ногами, проплыла под дном кнорра. И увидела то, что искала, – якорь. Оставалось дождаться, когда на берегу не останется любопытных, глазеющих на погоню.

Торвейг ныряла чуть ли не до сумерек. Руки и ноги окоченели, в груди пекло, глаза разъедала морская соль. С лодки ее не заметили, но в гавани собралась порядочная толпа, никак не желавшая расходиться.

Когда совсем стемнело и лунный свет высеребрил на море зыбкую дорожку, Торвейг отважилась вылезти. Иначе совсем замерзнет голышом в студеной морской воде. Несколько раз она срывалась и валилась в воду с плеском, как тюлень. Отфыркивалась и снова лезла, сдирая кожу с ладоней. Вот всклокоченная рыжая голова возникла над бортом, вот берсерка тяжело перевалилась, откатилась за скамью, натянула на себя сложенный парус.

Стоявший на палубе толстый мужик ее не заметил: он увлеченно мочился через борт, одновременно прикладываясь к кожаному меху с вином. Но вот из трюма высунулась детская голова:

– Дядька Свейн! А отец скоро вернется?

Толстяк с достоинством подтянул портки, провел ладонью по усам.

– Скоро, должно быть. Товар оставит, где условлено, да явится.

Мальчик выбрался на палубу. Было ему лет восемь на вид, упитанный, беловолосый. Одежка дорогая, тонкое сукно, мягкая кожа. У пояса висел маленький, как раз по детской руке, меч. Торвейг представила, как Харри специально договаривается с кузнецом, примеряет рукоять к ладошке сына, что упросил взять его с собой. И вдруг озлилась. Не на парня, понятно, – на купца.

Намерзшаяся девушка осторожно растерла ладони, возвращая пальцам чувствительность. Давай, щенок, подойди еще на пару шагов…

Свейн вдруг отвлекся от своего бурдюка и уставился на корму, где затаилась Торвейг. Может, услышал что или шевельнулся парус?

Мальчик тоже смотрел в ее сторону. Потом вдруг подбежал и вцепился в парусину.

– Назад, Ингвар!

Торвейг молниеносно ухватила мальчишку за ногу. Надо отдать купеческому сыну должное: он, конечно, заорал во все горло, но успел схватиться за меч. Берсерка с силой дернула Ингвара к себе, но упасть не дала. Вышибла меч, притиснула к себе, рукой обхватила за горло.

У Свейна глаза полезли на лоб. Нагая девица со спутанными волосами, в лунном свете ее кожа казалась бледной, как у утопленницы, засохшая на щеках соль усиливала жуткое впечатление.

– Ты! – нервно выкрикнула Торвейг. – Стой, где стоишь.

Толстый дядька справился с изумлением. Страшное видение разговаривало вполне человеческим языком. И желания у девицы оказались вполне человеческие.

– Снимай рубаху. Быстро! А то сломаю ему шею!

Ингвар стоял спокойно. Боялся, конечно, но будущему воину не годилось показывать свой страх. И еще у него был нож в сапоге.

– Может, еще порты снять? А? Не желаешь? – криво усмехнулся Свейн.

– Желаю. И еще мне поесть дашь. И бурдюк сюда.

Раздеваясь, Свейн напряженно думал. На кнорре, помимо них с Ингваром, двое охранников, дрыхнут в трюме. Его недосмотр, сам отпустил. Кто бы мог подумать, что в гостеприимной гавани Хедебю случится этакое! Откуда эта девка взялась, из морских глубин выскочила? И чего ей тут спонадобилось – злата-серебра? Свейн не единожды сталкивался с лихими людьми, что зарятся на чужое добро. И всегда это были здоровенные мужики, обвешанные оружием, а не голые бабы.

Когда Торвейг запрокинула голову, вливая в себя вино из бурдюка, Ингвар осторожно поднял ногу, потянулся было к сапогу… Свейн качнул головой: не надо. Убить малец ее вряд ли сможет, а вот разозлит наверняка, как бы и вправду шею не свернула.

Доброе вино махом согрело изнутри, сладко затуманило голову. Торвейг встряхнулась.

– Где еда?! Живее поворачивайся!

Свейн покорно полез в трюм, сожалея, что у них на корабле нет луков с острыми стрелами. А хоть бы и были, кто рискнет стрелять, когда разбойница прикрывается мальчишкой, сыном хозяина. Да еще в темноте.

Охранников, конечно, разбудил, в двух словах описал, что произошло, наказал сидеть тихо, но быть начеку. Отбивать сейчас Ингмара нельзя. Взял ломоть жареной свинины, луковицу, ячменных лепешек, понес наверх.

Торвейг тоже не теряла времени, связала Ингвару руки его же поясом, а ноги – отрезанным куском веревки. Мальчик разочарованно шмыгал носом: теперь ножик не достать уж точно. Поскорее бы отец вернулся. Должно быть, эта девка попросит выкуп, так отец даст. А потом, конечно, найдет ее и убьет! Из-под земли достанет.

Облачившаяся в чужие штаны и рубашку Торвейг для надежности завернула Ингвара в кусок парусины и принялась за трапезу. Свейн смотрел.

– Ты вообще откуда взялась?

Торвейг кивком головы указала себе за спину:

– Оттуда.

– А чего тебе надо?

– Эйольва, морского конунга.

Свейн поскреб в затылке:

– Так его нет здесь!

– Вот пусть твой хозяин мне его и сыщет. Тогда верну сына.

Закончив работу на кухне, Рансу получила еще еды. Торвейг все не было, и финка забеспокоилась. Не сильно, конечно: если юная берсерка получит тяжелую рану или погибнет, Рансу это почует загодя. Как? А как, например, перелетные птицы каждый год находят путь домой?

Рансу проверила свой узел, привязала к нему топор Торвейг, стащила все к дверям. Поклонилась в пояс доброй хозяйке, поблагодарила за приют.

– Смотри, девка, – Белуха Бот поджала губы, – тут такие страсти рассказывают!

– Какие же? – полюбопытствовала финка.

– Говорят, в городе оборотень! Чудовищный медведь! А как добежал до гавани, нырнул в море и стал акулой!

Финка не испугалась. Шагнула за порог и пропала в сумерках.

Торвейг сидела на своем парусе и никуда не торопилась. Как бы ни загулял купец Харри, на корабль он вернется. От выпитого вина клонило в сон, пару раз девушка чуть было не ткнулась рыжей головой себе в коленки, но вскидывалась и продолжала смотреть на Свейна, натянувшего на себя запасную одежду.

– Зачем тебе Эйольв?

– Хочу к нему на корабль.

Толстяк присвистнул. Эк куда хватила!

Харри заявился под утро. Не один, с работниками, все изрядно навеселе. Укрытый плащом Ингвар к тому времени заснул, Торвейг ослабила путы. Мальчику хотелось посмотреть, как отец будет убивать наглую чужачку, но сон его сморил.

Увидев сидящую на корме Торвейг, купец мгновенно протрезвел, а разглядев рядом с ее коленом русую головенку сына, пришел в ярость. Однако Харри хватило хладнокровия не хвататься за оружие. Метнув бешеный взгляд на Свейна, он обратился к берсерке:

– Чего тебе нужно?!

– Сведи меня с Эйольвом-сэконунгом. Знаешь его?

– Приходилось встречаться, – неопределенно ответил Харри. – Допустим, я его найду… и что дальше?

– Дальше я стану воином в его хирде.

– С каких это пор воины нападают на детей? – покривился купец.

В синих глазах Торвейг не было и тени смущения.

– С тех самых, когда за тобой гоняется полгорода. А один на один я никого не боюсь, купец. Поклянись жизнью своего сына, что отведешь меня к Эйольву, и я отпущу мальчика.

– Клянусь. Жизнью Ингвара.

Торвейг встала, отошла к борту. На берегу стояла Рансу и тревожно вглядывалась в темноту. Берсерка улыбнулась.

Убедившись, что сын цел и невредим, купец сменил гнев на милость. Завтра город наполнится самыми невероятными слухами, свидетели превращения Торвейг разнесут их по всем углам, как водится преукрасив. А девица, способная оборачиваться медведем, – вот она, на его корабле.

– Как вышло, что ты убила брата? Случайно, да? На охоте?

– Я его не убивала, – буркнула Торвейг. – Он сам чуть не убил моего второго брата.

Харри покрутил головой.

– Почему я должен тебе верить?

– Не должен, – вздохнула Торвейг. – На суде тоже все поверили Сигвату-ярлу и Мерет, его дочери.

– Сигват-ярл из Рогаланда?

Торвейг кивнула. Харри внезапно переменился в лице.

– Что ж… тогда тоже поклянись, что не причинишь вреда мне и моим людям, да и оставайся здесь гостьей. А завтра я отведу тебя к Эйольву. И, это… пообещай, что больше не будешь перекидываться.

– Клянусь. Только вот медведицей я становлюсь не по своей воле, оно как-то само приходит… тут не могу обещать.

– Ладно, и то хлеб.

Толстяк Свейн, недовольно ворча, сел на весла. Возбужденный Ингвар напросился с ним: интересно же глянуть, что там за подруга у этой рыжей. Правда, Рансу разочаровала паренька: он рассчитывал увидеть могучую валькирию, а не финку, всего лишь на голову превосходившую его ростом.

Морской конунг Эйольв явно уважал Харри Хвитлейфссона: сам пожаловал на корабль торговца. Был он невысоким, но крепким, жилистым. Бороду Эйольв брил, зато грива седеющих волос, прихваченная на лбу кожаным ремешком, спадала ниже лопаток. С дочерна загорелого обветренного лица внимательно смотрели глаза, такие светлые, что казались прозрачными. С плеч морского конунга спадал нарядный суконный плащ, на запястьях блестели витые браслеты.

Дорогому гостю поднесли, как положено, рог со сладким вином, Эйольв осушил его в один глоток, степенно вытер губы рукавом.

– Так это ты, стало быть, желаешь попасть ко мне на корабль? Я, признаться, думал, Харри шутит.

– Желаю. Я обучена драться. Я берсерка!

– Вон оно что, – усмехнулся морской конунг.

– Я вне закона!

– Чего натворила?

– Люди говорят, что я убила брата. Но это неправда!

Эйольв смерил ее взглядом.

– Послушай, берсерка, шла бы ты домой. У меня в хирде достаточно людей.

– Я побью любого из твоих воинов! – запальчиво выкрикнула Торвейг. – Хочешь посмотреть?

– Нет. – Лицо Эйольва ничего не выражало. – Мне мои люди дороги. И лучше бы ты раны умела лечить.

– Я умею. – Смирно сидевшая в углу Рансу встала за плечом Торвейг.

– А козу доить можешь? – неожиданно спросил вождь.

Торвейг показалось, что над ними смеются. Какую еще козу?!

– Могу, конечно.

– Так это ты побила Большого Асбьёрна и устроила тут переполох? Бот сказывала.

– Нет, не так. Асбьёрну я проиграла.

– Не соврала, – одобрительно хмыкнул Эйольв. – Что ж, берсерка, я возьму вас с собой. У меня на боевом драккаре отродясь не было девок, ну да все меняется, да и Харри за тебя просил. До первой сшибки, Торвейг. Покажешь себя – останешься. И долю в добыче получишь равную со всеми. Я ухожу утром.

А коза на корабле у морского конунга и правда была. Здоровая, черная, с одним отломанным рогом. Держали ее для молока, запасали сено. Когда оно кончалось, кормили сушеной треской, и молоко тогда отдавало рыбой.