На майские праздники Соджун решил поехать домой к матери. Ехал он с одной целью: просить ее, чтобы засватали Розу. К тому времени мать, похоронив свекра, переехала в Казахстан, где после замужества жила старшая дочь. Матушка оплакивала не только свою судьбу, но и участь бедного Сэнсея, который превратился в мумию: перестал разговаривать и сидел, уставившись в одну точку, почти не ел и не пил до самой смерти. Дюнгир погиб, свекор и свекровь умерли, дети разъехались в разные стороны, большой семьи не стало. Хорошо, что в этих же местах жил ее брат, который занимался кобонди[49]. Арендовал землю, набирал людей из числа знакомых и сколачивал дикую бригаду. Все то же самое, как в Узбекистане при покойном Дюнгире, только уже сажали лук, а не рис.
Ольга ждала старшего сына, который обещал приехать на майские. Соджун прибыл в Ташкент рано утром. Без усилий добрался на автобусе до казахской деревни, граничащей с Узбекистаном, затем на попутных машинах до степи, где работала бригада дяди. Оказавшись на месте, он замер от красоты, раскинувшейся перед ним. Степь краснела островами маков в зеленой траве, между ними гордо высились крупные бутоны розоватых тюльпанов, в свежем воздухе смешался запах пряных трав. Соджун дышал полной грудью и мечтал, что в следующий раз обязательно приедет сюда с Розой.
Он отправился дальше, и наконец-то в степи показалось луковое поле, разделенное арыками на участки. Уже потом нарисовались навесы с палками по четырем углам, веревки с бельем, которое трепыхалось на ветру, и женские фигуры на топчанах. Соджун остановился у первого навеса. Старая кореянка с любопытством смотрела на него, гадая, к кому приехал гость. Парень спросил, где живет Ольга, подумал и добавил: «Моя мама». На звук его голоса из соседнего домика быстрыми шагами вышла мать. Глянула в его сторону, прикрыв глаза от солнца, и, встрепенувшись, побежала ему навстречу. Обняла, затем стала укорять себя, что ребенок голоден, а она болтает. Взяла его за руку, как маленького, повела вперед. Соджун с грустью подумал, что матери трудно возиться одной на поле. Как нары смогла сколотить, двери поставить, ступени вырыть в землянку? Как будто услышав его мысли, она рассказала, что землянку выкопали экскаватором, затем мужчины помогли ей обустроиться. И от общих работ, тяжелых, тоже освободили.
Она всплеснула руками, вспомнив, что надо идти помочь жене брата. Вечером у него собирается бригада, чтобы отметить Первомай. Достала кирзовую сумку, вытерла пыль и положила приготовленную бутылку водки и банку рыбных консервов. Шли рядом по узкой тропинке и продолжали беседовать. Вскоре остановились перед огромным навесом, отличавшимся от маминого, хлипкого, с просвечивающей мешковиной вместо крыши. Этот стоял на четырех массивных сваях, вкопанных в землю и закрепленных цементным раствором; они поддерживали крышу из волнистого шифера с легким наклоном для стекания дождя. С южной стороны было подвешено плотное брезентовое полотно, защищающее от палящего солнца. На длинном топчане стояли в ряд низенькие деревянные столики для гостей с разложенными ложками и вилками.
Увидев сестру с Соджуном, брат поднялся им навстречу, ответил на приветствие, усадил племянника рядом с собой и обвел руками простиравшееся перед ними луковое поле.
– Вот так мы живем, общие работы закончились, решили отпраздновать Первое мая.
– Дядя, спасибо вам большое, вы столько сделали для мамы.
– Ваша мама – моя сестра, помогаю, как могу, – ответил он скупо и стал расспрашивать Соджуна о самостоятельной жизни. Поговорить толком им не удалось, потому что вскоре потянулись гости. Жена его ахала, слушая Соджуна, гладила по голове, как маленького, и, лукаво улыбнувшись, спросила, не собирается ли жениться. Он покраснел, не зная, что ей ответить. Хорошо, что пришел еще один гость и отвлек ее внимание. Вскоре дядя пригласил присутствующих к трапезе, и мужчины стали усаживаться за стол. Перед ними появлялись намуль, салаты из собранной в степи дикой черемши, шпината с толстыми стеблями и четким рисунком на листьях. Красный перец с чесноком, сочный цвет зелени притягивал взгляд Соджуна, успевшего проголодаться в дороге. Сдерживая себя, он не спеша ел и поглядывал на гостей, шумно втягивающих в себя соевый суп из свиных ребрышек и сухой пекинской капусты (зиряги). Руки их мелькали от пиал с вареным рисом к чимчхи и диби – приправе из перца с чесноком и кориандром, залитой раскаленным маслом.
После еды и нескольких рюмок водки мужчины стали веселее. Брат матери отодвинул от себя чашки и запел на корейском языке; остальные в такт мелодии стучали по столу и дружно подпевали ему. Дядя вытер вспотевший лоб, перевел дыхание и «передал голос» сидящему рядом. Уже загорелись звезды в ночном небе, блуждала луна, прикрытая туманом, как фатой, а печальные мотивы не замолкали, отдавались эхом, словно пытались найти дорогу домой, заблудившись в далекой казахстанской степи.
Соджун и думать не мог, что привел за собой хвост, – нет, хвосты – Кумихо.
В субботу после обеда у землянки остановилась машина. Из задней двери выпрыгнула старшая сестра Соджуна. Мать покачала головой: опять кого-то уговорила подвезти. Водитель посмотрел на машину, ставшую серой от пыли не только снаружи, но и внутри, вздохнул и уехал, не ответив на прощальный взмах улыбающейся девушки. Довольная, что добралась до поля без хлопот, крикнула Соджуну, чтобы занес продукты в маги[50]. Он перетащил ящик тушенки, кусок мяса, обсыпанный солью, томатные консервы и сливочное масло в стеклянной банке. Мать хлопотала, раскладывала продукты по полкам самодельного шкафа и приговаривала, что зря дочь отняла деньги у своей семьи.
– Братику привезла, – ласково улыбнулась сестра Соджуну.
– Я женюсь, – произнес он, улыбаясь ей в ответ.
– Что? Что сказал?
– Я женюсь. Жениться хочу, – повторил он громче.
– Кто хочет жениться, не поняла?
– Я хочу жениться!
Сестра закричала, словно ее укусила змея. От улыбки не осталось и следа. Яростно глядя на братика, спросила так, что Соджун чуть не оглох:
– Тебе сколько лет?
– Восемнадцать.
– Зачесалось в одном месте? Гуляй себе на здоровье, но жениться и нищету плодить? Не прошло и трех лет, как отец умер, а ты уже собрался свою семью заводить. Кто матери будет помогать? Какого черта пошел учиться в железнодорожное училище? От тебя одни беды! – Неожиданно она заплакала: – Прошу тебя, братик, ты еще ребенок. Вернуть бы все назад, я никогда так рано замуж не вышла бы! В двадцать один год меня взяли в рабство. Даже родной матери помочь не могу. Свекровь контролирует каждый шаг, ходит по моей квартире, словно она хозяйка, а муженек мой боится ее. И развестись не могу. Отец сказал после свадьбы, чтобы я не смела возвращаться назад. Разведенная дочь – позор семьи. Умри, но умри в семье мужа. Разве я тебе прежде жаловалась на свою жизнь? Не связывай себя по рукам и ногам. Если девушка тебя любит, она подождет. – Она металась по землянке, тень, немного исковерканная сумерками, странно шевелилась, словно танцевала и приподнимала пушистые хвосты. Кумихо ликовала. Не зря она шла по пятам наследника. Именно в эту минуту в голове лисицы вспыхнула идея: сделать сестру Соджуна своей сообщницей. Ловко закинула в широко открытый, орущий рот черную бусинку. Надо внести раздор в проклятую семейку, горластая командирша добьет наследника. Какая сладкая месть, родные сестры и братья насмерть перегрызут друг друга, а она будет отдыхать и наблюдать за этой сворой.
Вдруг Соджун посмотрел на мать. Прислонившись к одеялам, сложенным стопкой у стены землянки, она замерла. Что-то неестественное сквозило в ее позе. Сестра быстро набрала воды в кружку и поднесла к ее губам. Отпив несколько глотков, та устало легла на топчан и закрыла глаза.
– Доволен, жених?! – зло выкрикнула сестра, словно не она плакала минуту назад. – Господи, вот куда тебя привело твое училище – к девкам доступным и разгульным. Там же учатся отбросы общества!
Соджун, изумленный столь быстрыми изменениями в поведении сестры, смотрел на нее разинув рот. Надо бы ей ответить, но зачем? В словесной перепалке ее никто не мог одолеть. С ней вообще не могли справиться. Своих она особенно не жалела: драла с них три шкуры. Валерий и Наташа не слышали других слов, кроме «Учись». Придут к ней в надежде, что покормит, а она кладет книги на стол и приказывает:
– Читайте вслух.
И читать надо до тех пор, пока не ответят ей на все вопросы. Изувер. Знает наизусть все исторические даты, факты и события. Слушает и стучит ножами, типа еду готовит.
Соджун вспомнил одну сцену. Как-то она пришла в гости к матери вместе с детьми. Только сели за стол, и она вдруг спрашивает у дочек, кто такие Кирилл и Мефодий. Он удивился: откуда у ее маленьких девочек знакомые с такими странными именами? Когда спросил, где живут Кирилл и Мефодий, сестра захохотала как безумная и снова повторила: «Кто знает названных лиц?»
– Я не знаю!
Мать смотрела на дочь таким взглядом, словно хотела пронзить ее безжалостное сердце. Еда на столе остывает, а она вопросы задает; хочет показать, что она умная, как утка.
– Я тоже не знаю, – погрустнел Валерий.
– И я, – рассмеялась Наталья.
После обеда бедные племянницы читали по десять раз про Кирилла и Мефодия. Интересно, помогут ли они когда-нибудь девочкам, эти мужики, Кирилл и Мефодий. Сестру не интересовали мнения других людей. Поступала так, как считала нужным.
Соджун однажды услышал, как средняя сестра жаловалась матери:
– Мария жалости не знает. Забрала меня к себе в общежитие, из квартиры, заставила спать с ней на одной узенькой кровати валетом. В шесть утра уже пинает ногами, будит меня. Не встанешь вовремя – обливает холодной водой и сажает за книги. Я плакала, а ей хоть бы хны. Усядется рядом и сверлит меня глазами, как змея. Сердца у нее нет, никогда не прощу ей издевательств.
Странные существа – женщины. Соджун открыл рот, когда та же сестра, жаловавшаяся на жестокость старшей сестры, медленно, словно нехотя, проговорила:
– Не знаю, может быть, она и права была. Ведь из всей нашей большой компании диплом о высшем образовании получила я одна.
Дочь угомонилась, сын ушел в степь, а мать размышляла, что делать с заявлением сына о женитьбе. Надо бы дать разрешение, благословить его, но что такое восемнадцать лет? Дочь права, но не понимает многих вещей и рубит сплеча. Как бы дров не наломать.
Соджун ушел подальше от землянки и улегся прямо на землю, смяв высокую траву; смотрел в ночное небо с яркими звездами и не знал, что делать. Розу он не может потерять, но и матери обязан помочь, это долг старшего сына. Вернулся в землянку. Мать и сестра спали. Он тихо лег на край топчана и уснул, приняв решение.
Утром мать не смогла подняться с постели. Сестра приготовила завтрак. Подала яичницу и села напротив брата.
– Что делать будем? Как мать оставим одну? Свекровь сгрызет меня, если не вернусь домой сегодня.
– Я могу побыть здесь еще неделю. Только справку надо взять из больницы.
Прошла неделя, за ней другая. Соджун выбрался в город и, подсчитав деньги, отправил короткую телеграмму мастеру: «Задерживаюсь семейные дела». Там же на почте написал письмо Розе, объяснил, что вернется через месяц, потому что заболела мать.
С того времени, как он приехал на поле, уже прошло несколько недель, но ничего не изменилось. Мать держалась за сердце, но всякий раз отмахивалась от его предложения поехать в сельскую поликлинику: «Пройдет!» Соджун волновался, представляя, как Роза бродит одна по комнате и перечитывает его письмо. Боялся, что она может подумать о нем плохое. Но выхода из создавшегося положения не видел. В июне началась первая прополка, и ему пришлось опять задержаться, потому что мать не справилась бы без него.
В середине месяца, когда разделались с прополкой, он собрался вернуться в училище на практику. Сообщил об этом матери и сестре, которая опять приехала «на помощь». Обе молчали. Вдруг Мария закричала, словно ее ужалила оса:
– Езжай, тебе же плевать на родную мать!
– У меня практика начинается, иначе диплом не выдадут.
– Господи, академик нашелся. Кому твой диплом ГПТУ нужен? Лучше правду скажи.
– Какую правду вы ждете?
Он вышел на улицу. Присел под навесом. И вдруг до него донеслись слова сестры:
– Походите еще в больных. Он верит, что вам плохо.
– Отпустить бы его надо.
– Куда отпустить? К девке этой?
Степь качнулась под ногами Соджуна: самые близкие люди обманули его. От ярости ему нечем стало дышать; сердце колотилось с такой силой, словно хотело взорвать грудную клетку. Медленными шагами вернулся в землянку. Посмотрел на мать долгим взглядом и ничего не сказал. Переоделся. Собрал свои вещи и попрощался с ней, не взглянув в сторону сестры.
Рано утром поезд прибыл в Коканд. Соджун бежал к Розе. Сделав последний рывок, остановился на крыльце, рванул на себя дверь общежития и помчался по коридору. Комната Розы. На стук никто не ответил. «Как она может быть дома? – удивился он своей глупости. – Ведь рабочий день». Кинулся к швейной фабрике. Остановился у проходной и позвонил бригадиру. Никто ничего не знал о ней. Соджун метался от неизвестности. Обзвонил больницы, морги. Отчаявшись, поехал в то место, куда они приезжали с Розой. Бетонные балки, покрытые сероватой пылью, тоже молчали. Посмотрел вниз, пустота тянула его к себе. Ему хотелось шагнуть в эту пустоту и оборвать свою горькую историю. В последний момент перед глазами возникло лицо матери. Что станет с ней?
То состояние, в котором Соджун очутился после смерти отца, вернулось вновь. Неокрепшая душа его плавала в сумбурных снах со стонами Розы, с ее нежным телом. Он тянул руки к ней и просыпался. Что делать? Зачем послушался мать и сестру? Как они могли его обмануть? Никогда не простит им такого вероломства. Где Роза? Лишь бы ничего страшного не случилось с ней! Перед глазами опять появилась любимая. Она особенно похорошела перед его отъездом. Стала женственной, формы тела округлились. Высокая грудь, чуть располневшие бедра и таинственный, глубокий взгляд. Даже походка изменилась. О чем она хотела сказать ему в последний вечер? Бедная Роза, что случилось с ней?