Брюссель опять превратился из ночного чудовища в красивый город, без мрачных теней и подземных переходов с нищими. Вчерашнее происшествие как будто приснилось. По центральным кварталам гуляли туристы, останавливаясь у достопримечательностей и беспрестанно щелкая фотоаппаратами.
Алекс любил Брюссель. Смеялся над собой, что стареет, но ноги сами топали к центральной площади города. Вот и сегодня он опять устроился на обогреваемой веранде, пил кофе вприкуску с шоколадной вафлей и наслаждался. Решил, что непременно приведет сюда Лин. Расскажет ей о своем детстве, о бесконечных проделках, спрятавшихся в памяти, как тараканы. Алекс весело улыбнулся, чуть не засмеялся вслух, вспомнив один праздник.
Однажды они с Иваном были в гостях. Рядом с ними сел мальчик их возраста и сморщился.
– У нас что, китаезы?
– Да. – Кулак Алекса врезался в обидчика.
– Да, – повторил Иван и нанес удар так, чтобы мальчик упал лицом в торт. Гости замерли, а хозяйка стояла над тортом, потерявшим красоту: розовые цветы размазались по скатерти, и реанимировать его было невозможно. Драчунов, испортивших праздник, забрали домой и наказали. Бабушка Мария, гостившая у них, лукаво улыбнулась: «Поделом». Кому поделом, никто из мальчишек тогда не понял.
Интересно, в Корее обзывают друг друга? Какое прозвище самое обидное? Играют ли там дети в компьютерные игры? Дерутся? Не могут же они ходить как паиньки. В сериалах они грубят и дерутся будь здоров. Сынки из богатых семей катаются на частных самолетах и владеют островами, бедные им прислуживают. Последний сериал Алекс не досмотрел. Дошел до пятнадцатой серии, а приключениям конца не видно. Герои никак не дойдут друг до друга.
На следующий день, когда Алекс задал эти вопросы Лин, она медленно заговорила:
– Корейцы абсолютно такие же люди, как и все остальные: гневаются, дерутся, влюбляются, ненавидят, воюют за власть.
– Я имел в виду молодежь и подростков. Чем они отличаются от этнических европейских корейцев?
– У меня не слишком много знакомых корейцев в Европе, среди подростков тем более. Лучше вы расскажите о своих кузинах и кузенах.
– Все дело в том, что из корейского у нас остались внешность и любовь к паби-мури и кимчхи. Детьми нас вывезли из России. Половинка осталась там, и на той недозрелой половинке детства повзрослели здесь. Нам на тот момент исполнилось по четырнадцать лет. В России мы привлекали внимание: ходили в модной одежде, в школу нас привозили на крутых тачках, на каникулы ездили по разным странам. Как герои в дорамах.
Но здесь это не прокатывает. За одинаковыми улыбками, бельгийцев с детства учат улыбаться, их невозможно раскусить, и крутизну свою скрывают так, что ни одна налоговая не докопается. Серая масса без лиц и движений. Хоть бы кто-то раз сотворил необычное. Улыбнулся от души, поделился бы своим бутербродом, позвал бы в кино, но нет, сами тусуются. Но, имей это в виду, чуть что звонят в полицию, ябедничают и списывать не дают задания. Да за это в России до конца учебы не отмылись бы от вечного позора!
И на работе не лучше, общение в двух фразах, тоже все спрятано: и мысли, и чувства. «Как дела?» – «Отлично!» За границу этих слов нельзя выпрыгивать, всем плевать, как и что у тебя. Но между собой одноклассники, бельгийцы, дружат, ходят в гости и остаются с ночевкой, нас еще ни разу никто не приглашал. Да я сам бы не пошел. Приколы у них свои, смеются разной ерунде, а я вообще не могу понять, что там смешного.
– С европейскими девушками сумел подружиться?
– Это вообще отдельная тема. За себя платить не разрешают, каждый пункт в отношениях прописан как в законе, сторонятся чужих: короче, им с нами некомфортно. Веришь, пошел в ночной клуб с одной девушкой из Африки, и мы оказались самой колоритной парой: азиат и африканка.
– Может быть, ты сам акценты неверно расставляешь. Кому какое дело, кто находится рядом с тобой.
– Возможно, но, когда стоишь поневоле в сторонке, обида подмечает каждую деталь. Скоро превращусь в детектива с уклоном анализа психологии иммигрантов.
Кстати, в Бельгии никто не лезет в душу, кроме социальных служб и службы доверия. И, да, самый большой жест гостеприимства – водичка с газом или без. А бабушка пытается еще и стол накрыть. С другой стороны, бельгийцы не приходят без приглашения, как наши соотечественники. Короче, сам пытаюсь разобраться, и не получается. Надеюсь на твою помощь. – Алекс засмеялся и нарочито умоляюще посмотрел на свою собеседницу: сложил домиком густые брови, прищурил глаза. – Мы можем вместе нарисовать общий портрет настоящего корейца. О, придумал. Не хочешь в гости к моей бабушке?
– Мне надо получить разрешение в посольстве.
– Разрешение, чтобы пойти в гости?
– Да. Я должна поставить их об этом в известность.
– И доносить обо всем и обо всех, с кем общаешься?
– Мы находимся в чужой стране. В случае угрозы посольство немедленно реагирует и обеспечивает своим работникам безопасность, исходя из этого, мы должны придерживаться установленных правил. – Лин объясняла спокойным голосом, ничем не выражая досаду.
– Хорошо, если получите разрешение, то в воскресенье утром поедем в Хасселт?
– Конечно. Думаю, разрешат. Я занимаюсь исследованиями, связанными с жизнью зарубежных корейцев.
«Конечно» привело Алекса в такой восторг, что он даже не понял вторую часть ее фразы. Рассмеялся, что переходит в разговоре с девушкой то на ты, то на вежливую форму обращения, нарушая корейский этикет.
Большой дом изумил Лин. Она только успевала кланяться кузинам и кузенам: сестре Алекса, Ивану и его сестрам.
В этот день она стала центром внимания в Большом доме. Девушки облепили гостью со всех сторон и пытались заинтересовать ее: наперебой задавали вопросы и рассказывали о себе. Она то и дело повторяла их имена.
Когда церемония знакомства закончилась, Лизавета, симпатичная девушка с необыкновенно белой кожей лица и восточным разрезом глаз, обратилась ко всем:
– Представляете, мне надо в школе написать доклад по истории. Как мои предки переехали в Бельгию и где жили прежде.
– Это очень хорошо, потому что я не смогла на работе ответить на такой же вопрос, было очень стыдно, – призналась самая старшая из всех Виктория, сестра Алекса.
– Бабушка и дедушка, это ваша вина. Почему вы прежде нам об этом не рассказывали?
– Ну да, а первая сказка из «Тысячи и одной корейской ночи»? – вопросом на вопрос ответила бабушка Мария.
– Так эта ночь случилась только неделю назад, – засмеялись девочки.
– Ну что же, ошибки надо исправлять, – очень серьезно произнесла бабушка.
Лин обвела взглядом комнату: платяной шкаф, массажное кресло, цветы в вазах и картины на стенах, небольшой письменный стол с компьютером и кипа бумаг, исписанных торопливым почерком, графин с водой, таблетки на блюдечке и книга с растрепанным корешком. Она утратила ощущение реальности, словно попала в особое пространство. Здесь вещи казались хрустальными, сказочными; мелодичный голос маленькой хозяйки переливался разными интонациями и заставлял непроизвольно радоваться.
– Какая ты красивая, – сказала бабушка, не отводя от девушки взгляда.
– Спасибо. – Лин вежливо поклонилась, скрывая зардевшееся лицо.
– На каком языке будем разговаривать? – продолжила Мария. – На корейском? Только я говорю на диалекте. Алекс будет нашим переводчиком. Вот дела, корейцы, а друг друга понять не можем.
– Вы между собой говорите по-русски? – удивилась Лин. – Бельгийские корейцы разговаривают на русском языке!
Несмотря на смешение языков и обычаев, ей показалось, что она вернулась в родной дом у Желтого моря. Мама так же хлопотала, когда приезжали родственники, знакомые и подруги Лин.
Радость молодежи била в глаза и заставляла хозяев Большого дома любоваться внуками: красивыми, выточенными из здорового питания и свободного духа; совершенно иными, чем старшее поколение послевоенного времени, низкорослое и тщедушное, стеснявшееся своей внешности.
Время за столом пролетело быстро. Пришел момент расставания. Стайка гостей высыпала во двор, договаривая последние пожелания. Первыми уехали Тим и Виктория, и все махали вслед их машине. Дедушка, как полицейский на посту, следил за соблюдением правил дорожного движения и усердно жестикулировал отъезжающим.
Позднее, когда ворота захлопнулись за последней машиной, дедушка вернулся на кухню и налил себе виски. Лин встала, но он мягко остановил ее жестом:
– Можно без церемоний.
Она снова села, а потом, развернув лист бумаги, аккуратно вывела иероглиф и обратилась к Марии:
– Может, вы помните кого-то из старших, глав вашего рода?
– Дедушку, – ответила хозяйка. Она прищурилась, словно пыталась разглядеть сквозь время того, о ком говорила. И голос ее зазвучал особенным теплом: – Корейского имени не знаю, к нему обращались «сэнсей». Он был учителем. Бабушкиного имени тоже не знаю, просто амя. Мама Оксун – Ольга, папа Дюнгир – Алексей. Четверо взрослых и пятеро детей.
– Расскажите, где жила ваша семья в разные годы.
– Не знаю ничего, кроме того, что они перебежали границу через реку Туманган. Амя вспоминала, как ночью шли по льду. Как-то она сказала мне, что мой папа на самом деле родился в Корее, хоть свидетельство о рождении получили в Посьетском районе Приморского края. После депортации корейцы боялись говорить о том страшном времени. Мы, дети, не задавались этими вопросами, жили себе и жили. Существование в тяжелых условиях казалось обычным явлением: другой жизни мы не знали. Только сейчас хочется понять, что происходило на самом деле и почему нашей семье выпало столько страданий. Если верить семейным преданиям, мы являлись потомками древнего уважаемого рода, но почему несчастья преследуют нас? Как разорвать проклятый круг? Наверное, моему деду – Сэнсею – приходили в голову эти вопросы, но он не смог найти ответы. Возможно, беды посыпались оттого, что наши предки оставили землю отцов? Дед потерял работу, потому что японские захватчики запретили изучать корейский язык. По этой причине они и сбежали в СССР, где селились в таежных поселках, вырубали деревья и отвоевывали землю у тайги, сажали овощи и неплохо жили. Советское правительство поначалу относилось к трудолюбивым переселенцам доброжелательно.
Но в тысяча девятьсот тридцать седьмом году грянул гром: корейцев насильно выселили с Дальнего Востока и раскидали по гиблым местам Средней Азии и Казахстану, выделив для жительства самые непригодные территории. Удивительно, что на помощь депортированным пришли местные жители: узбеки и казахи делились едой, одеждой и самыми необходимыми предметами быта. Так и прижились на новом клочке земли.
Я появилась на свет в Узбекистане после Второй мировой войны в тысяча девятьсот сорок девятом. Мое поколение могло знать о Корее только со слов взрослых, которые, как я уже говорила, боялись и упоминали тайком о прежней жизни в Корее. Мы родились и выросли в другом месте и в других условиях. Короче, из нас получился продукт советской коммунистической идеологии. Когда я в школе спросила учительницу истории, почему корейцев депортировали, она ответила, что среди корейского населения скрывались японские шпионы. Различить их внешне было невозможно: такие же узкие глаза, желтый цвет кожи и низкий рост. То есть причина депортации была этнической. И эта причина заставляла корейцев стесняться своей внешности. В любой республике СССР первым лицом был русский, заместителем назначали местного представителя. В Узбекистане – узбек, в Казахстане – казах. Корейцы в том списке отсутствовали. Их прошлое, испорченное депортацией, не давало допуска к карьерному росту, к руководящим должностям и к прочим благам. У советских корейцев даже идеал красоты сместился в другую сторону: мы хотели белую кожу, высокий рост и голубые глаза.
Бабушка Мария говорила короткими фразами, боялась, что Лин не поймет ее, постоянно повторялась, волновалась и сбивалась. Прижимала правую руку к груди, словно просила поверить в правдивость ее слов, и смотрела так, будто пыталась разглядеть картины прошлого.
Лин записывала, переспрашивала и опять записывала ответы. Лицо Марии сморщилось, стало похоже на географическую карту, испещренную названиями рек, городов и проселочных дорог, по которым ее род прошел долгий путь.
– В любой стране свой менталитет. Вы уехали из Кореи, потом из Узбекистана, потом из России. Везде с вами происходила трансформация: вас вылепило время и место жительства. Один слой чужой культуры наслаивался на другой, поэтому вы – другие, как и ваша культура. Обычно ее называют третьей. Вы почти теряете себя и свою национальную идентификацию. Поэтому вы – этнические корейцы и мы – хангуки, проживающие в Республике Корея, разные, но корень у нас один. Главное, Корея знает, что русские корейцы уехали из страны в знак протеста против японской оккупации. Сейчас наше правительство готовит программы для зарубежных корейцев нового поколения, чтобы те познакомились с этнической родиной. Кстати, Алекс может поехать в Южную Корею по одной из них.
– Это было бы замечательно! – воскликнула бабушка. – Только поедет он с Иваном, если будет такая возможность.
– Многое из того, что я сегодня услышала, стало потрясением для меня. Особенно депортация корё-сарам[47] с Дальнего Востока в Среднюю Азию и Казахстан. Как же много вам пришлось пережить!
Алекс отметил новое слово «корё-сарам», появившееся в лексиконе у девушки.
– И еще. Сейчас корейцы, жители постсоветского пространства, приезжают работать в Южную Корею. Кто знает, возможно, переселение станет массовым. Ведь все возвращается на круги своя. И тогда вы сможете узнать из государственных архивов Кореи о своих корнях.
После этой первой поездки в Большой дом Лин стала часто приезжать в гости. Иногда выбирала подарки вместе с Алексом в азиатском магазине под Брюсселем. Его удивлял разнообразный ассортимент японских и корейских товаров. Вот и сегодня они снова направились туда, и его внимание привлекла коричневая коробочка со странной этикеткой, на которой были изображены четырехугольные лепешки, перевязанные соломенными жгутами.
– Соевую пасту готовят в Европе? – удивился он, разглядывая коробочку.
– Привозят из Кореи, технология приготовления достаточно сложная. Вы же работаете в корейском ресторане, странно, что впервые увидели в продаже основной продукт корейского питания.
– В ресторан привозят сою в больших емкостях, на этикетках технические данные. Куплю бабушке пару коробочек. Она рассказывала, как крутили горох. Про лепешки ничего не помню.
– В Корее прежде сваренные бобы перетирали через жернова, сейчас уже процесс упростился: сваренные соевые бобы немного охлаждают и прессуют. Все процессы, даже ферментация, ускорился до нескольких часов вместо полугода.
Разговаривая, они подошли мешкам с рисом, с которых на них уставились тощие драконы, смирно прижав крылья к туловищу. Один из них переместился в тележку к Алексу.
Посещение магазина заняло много времени, потому что молодой человек интересовался всем, что стояло на полках.
Наконец они поехали домой. По дороге Лин спросила:
– У вас есть чжокпо?
– Блюдо корейское? Я не слыхал о таком. Кимчхи – да, слышал, даже ел. – Алекс вскинул брови и засмеялся.
– Книга родословная. То есть генеалогическое древо семьи, начинающееся от предков, живших в XI веке. В чжокпо записаны имена потомков, представителей двадцати, или тридцати, или даже сорока поколений рода.
– Шутка такая? Кроме бабушки и дедушки я никого не знаю.
Девушка посмотрела на него с ужасом:
– Вы не почитаете историю своего рода?
– Лин, я ничего не понимаю, какие сорок поколений? Мы в Европе живем. Не находишь, что в современном мире это выглядит странно?
– Странно то, что вы безродные.
– Ох, ну простите, прынцесса, нас, безродных.
Лин опустила голову.
Вечер был испорчен. Девушка о чем-то сосредоточенно думала. Алекс злился, что она несет чушь и еще дуется. С чего разговор непонятный завела? Наверное, мать надоумила. Если ее родственники узнают, что претендент на руку и сердце работает официантом, про Лин можно забыть. Алекс попытался вспомнить обрывки ее фраз. Как-то раз она невзначай упомянула о своем друге. Сын дипломата, блестящее образование. Конечно, богатый, умный и красивый. Точно не безродный. Врезать бы ему клюшкой. Почему клюшкой? Богатенькие все ими размахивают, гольф – их поле. Что-то она говорила про сватовство. Может, не ко двору пришлась? У политиков все тонко: не промахнутся. Это он восемнадцать лет гонял дурака и все мимо лунки. Алекс чувствовал себя обиженным, надо же, безродным обозвала. Насупился по-детски, почесал голову пятерней и выговорил с трудом:
– Лин, но я вправду не знаю, что такое чжокпо. Спросим в Большом доме, ладно?
Почти всю неделю он пытался наладить отношения с Лин: разговаривал с ней исключительно корейскими фразами, старался вспомнить вежливые формы обращения, церемонно кланялся, придавал голосу бархатистый оттенок, придерживал улыбкой уголки рта, заглядывая девушке в глаза. К концу недели Лин перестала обижаться на него, смеялась, как прежде, прикрывая рот маленькой ладошкой. В дорамах молодые кореянки смеялись именно так.
После той размолвки в разгоряченном воображении Алекса замелькала клюшка: то исчезала, то вновь появлялась. Он тер глаза, пытался избавиться от наваждения и в конце концов записался в клуб гольфистов. Неутомимая фантазия добавила к клюшке напыщенных богачей и подсказывала, что там нельзя говорить про свою работу. Кроме того, Алекс записался в спортивный клуб: гонял мячи и бегал по утрам. Ему нравилось, как Лин реагировала на его занятия ундон[48], смотрела восхищенными глазами. Но про гольф он смолчал, не хотел хвалиться раньше времени.
Дни шли за днями, он нарезал по беговым дорожкам круги за кругами, а отношения с девушкой оставались в одной и той же фазе. Единственный жест, который она позволяла себе, волновал его до мурашек. Иногда Лин касалась его руки. Алекс немел и не знал, разрешит ли она себе вольности, как другие девушки. Со Стефани он не заморачивался: обнимал, свободно дотрагивался до девичьего тела и погружался в страстные чувства. Она становилась мягкой, как пластилин, только успевай лепить любую фигуру – позу любви, если быть откровенным. Интересно, если бы с Лин они познакомились в «Тиндере», как развивались бы их отношения? Пока он, как собачка, смотрел преданными глазами, но сказать ничего не мог. Дорамный сценарий раздражал Алекса. Неужели придется бегать за ней еще лет пять, как в корейских фильмах?