Соджун постучал условным знаком и услышал легкие торопливые шаги.
– Кто там?
– Роза… – Соджун не успел договорить. Роза оказалась рядом с ним, вцепилась в рукав его куртки, как будто он мог исчезнуть.
– Я знала, я знала, что ты придешь.
Девушка потянула его в комнату и разрыдалась. Худенькие плечи тряслись от плача, запрокинув лицо, она безотрывно смотрела на него.
– Успокойся, все хорошо. Извини, что не смог предупредить.
– Он сказал, что ты – вор. Это неправда?
– Неправда.
Так и стояли: держались друг за друга, как будто боялись потеряться, как будто находились в глубокой темноте и оба были незрячими. Секунду спустя девичьи ладони робко дотронулись до его лица, погладили, как ребенка, и замкнулись на шее Соджуна.
В каком-то бессознательном состоянии снял с нее домашний халат и остановился, не зная, что делать дальше. Роза передернула плечиками, бретельки сползли вниз, обнажая гладкую шею и грудь, острые бугорки с беззащитными розовыми сосками. Не отрывая от нее глаз, он стал снимать свою одежду, на минуту подумав, что она провоняла в тюрьме; остался в трусах, которые сестры называли семейными.
Руки. Руки сами двигались так, словно давно уже знали нужные движения: скользнули по ее груди, дотронулись до живота и медленно потянули вниз тонкие полоски материи. Она оказалась на спине и подалась к нему. Время остановилось. Тело его снова и снова приподнималось над ней. Соджун боялся, что это блаженство закончится. Куда он денет потом себя? Взмыленного, потного, со страстным желанием раствориться в Розе. Девичий крик эхом растекся по его груди, и время остановилось.
То, что произошло между ними, стало главным в его днях. Соджун каждую минуту вспоминал темноту комнаты, железные пружины узкой кровати, белую грудь с беззащитными сосками, треугольник курчавых волос, горячую влагу, принявшую его. Мальчишки много разговаривали об этом и делали неприличные жесты руками, смеялись грубо над девчонками: «Шалава, подстилка, шлюха!» Они легко выплевывали ругательства, не задумываясь над их значением. Действия мальчика с девочкой были самой интересной темой для пацанов: «Мальчик с девочкой в траве что-то делали на “Е”. Что они там делали? Точно не ели землянику!»
Однажды он услышал, как подвыпившие мужчины обсуждали женщин и громко хохотали:
– Эй, а твоя жена довольна тобой?
– Как ты думаешь? Улыбается, ласточкой летит, чай заваривает и двумя руками еду подает.
– Значит, осталась сытой по горло.
– Да, достал почти до горла.
Соджун возмущался грязной болтовней, не понимая, над чем они хохочут.
Сейчас он уже повзрослел. Почти девятнадцать. По узбекскому законодательству они могли пожениться еще год назад.
Дни, пропитанные мыслями о Розе, бежали быстро. Что она делает сейчас? Думает ли о нем в эту минуту? Хочет ли увидеть его опять? О, это невыразимое чувство блаженства жгло тело, требовало повторения того волшебного соединения. Они могут жить отдельной семьей: две зарплаты, небольшая комната, еды хватит всегда. И он будет помогать матери и младшей сестренке с братишкой.
Папа… Осудил бы его папа за столь раннее желание отделиться от мамы? Напомнил бы, что старший сын обязан жить с родителями? Почему он никогда не готовил его к мужским обязанностям, к тому, что сын вырастет и может стать мужем девушки, в которую влюбится до смерти?
Наконец-то круг прорвался. Серый круг из траура и скорбного лица матери, из бормотания деда и вечной нехватки денег и еды.
Когда-то шла война, гражданская или Отечественная, люди погибали в сражениях с врагами. А сейчас от чего он должен умирать или страдать? Соджун хотел смеяться и радоваться, но забыл, как это делается, в голос или беззвучно; криво растягивать губы, прищуривать глаза в едком сарказме и сплевывать в сторону. Екарный бабай, да война уже закончилась давно, а их большая семья никак не могла насытиться! Запивали холодной водой вареный рис, намешанный с чесноком и жгучим перцем. Что-то не так. Может быть, дело в дурацких предрассудках: нельзя гневить Небо, Небо увидит и накажет, побойся Неба. У матери даже перекос шейного позвонка от постоянного запрокидывания головы назад. Все. Конец языческому божеству, он перестанет прислушиваться к глупым рассуждениям. Небо – просто воздух с ленивыми облаками. Соджун не хотел так жить. У них с Розой все будет по-другому.
И он решил написать письмо матери. Оно получилось коротким, потому что не смог подобрать слов для описания своей любимой девушки. Мама должна увидеть Розу, и тогда она поймет его.
«Здравствуйте, мама! Как ваши дела? Как здоровье? Как сестры? Что слышно от Валерия? Когда он вернется из армии? У меня все нормально. Диплом защитил. Теперь я – ремонтник железнодорожных путей. Летом начнется практика, надеюсь, что до того успею приехать к вам. Передавайте привет знакомым и родным. С уважением, ваш старший сын Чан Соджун».
Он торопливо провел кончиком языка по краям конверта, запечатал, написал адрес и опустил в почтовый ящик по дороге в училище.
Весна украсила город. Розоватые лепестки медленно кружились в воздухе, потом опускались на дувалы, ложились на узкие улочки шелковым покрывалом. Соджун как будто впервые увидел весну, с которой встречался девятнадцатый год. В этом году она казалась особенной: яркое синее небо, чистое, без намеков на непогоду, и дождь из нежных цветочных лепестков.
– Красиво? – спросил он у чайханщика вместо приветствия.
– Работы много, – недовольно сморщился старый чайханщик, подметая топчан и двор маленьким веником, собирая цветочный подарок в одну кучу, ворча, когда ветер раздувал лепестки в разные стороны. Ему весна не казалась удивительным чудом.
Соджун весело рассмеялся, глядя на старания мужчины.
За два года учебы он выучил наизусть маршрут от общежития до железнодорожных путей. Прямо перед вокзалом высился виадук, переход на другую сторону города. Мама рассказала, что он родился здесь.
– Прямо на виадуке? – ужаснулся Соджун.
– На самом верху, – засмеялась она, покраснев от воспоминаний. Женщины рожали в поле, в машине, на дороге, где угодно, но на виадуке никто не умудрился родить.
Наверное, поэтому сын поступил в железнодорожное училище. Судьба. От нее никуда не денешься.
Работа в это время года казалась не такой утомительной. Не холодно и не жарко, нет дождей и слякоти. Стальные рельсы бежали и несмело улыбались солнечным отражением, как будто манили за собой. Однажды он привел сюда на прогулку Розу. Взявшись за руки, они шли вместе по шпалам.
– Хочу с тобой шагать рядом всегда. – Соджун заглянул ей в глаза.
– По шпалам?
– По жизни.
Наступила тишина. Роза опустила голову и промолчала.
– Ты не согласна со мной?
– Тебе надо спросить разрешения у своей матери, как она скажет, так и поступим. – Нахмурилась, словно облачко пробежало по лицу. Роза ушла в себя.
– Эй, посмотри на меня, улыбнись. – Он погладил ее по голове, как ребенка, и чмокнул в нос.
– Не хочется одной оставаться, неизвестно, когда ты вернешься. – Она съежилась, будто ей стало зябко. Обхватила руками Соджуна и прижалась к нему так сильно, что они слились в одну тень на шпалах.
В один из дней, когда они встретились, Роза позвала его на автобусную остановку. Протянула кондуктору монеты за проезд и назвала станцию. Полупустой автобус тронулся, оставляя за собой центральные улицы. Вскоре потянулись районы старого города. Водитель сбавил скорость. Наверное, знал, что жители особо не соблюдают правила дорожного движения. И вдруг прямо перед автобусом загорелые ребятишки перебежали дорогу. Водитель чертыхнулся и погрозил им кулаком. Какая-то толстая тетка в широком атласном платье схватила одного из мальчишек за рубашку и втолкнула в калитку. Остальные рассыпались по улице, забыв про автобус с грозным мужчиной за рулем.
– Куда мы едем? – Соджун заметил взволнованное выражение на лице девушки.
– Скоро будем на месте. Видишь мост? Вот сюда.
– У нас с тобой одни мосты в истории жизни.
Роза ничего не ответила и вглядывалась в стальные перекрытия. Автобус выпустил их на улицу и потрясся дальше. Асфальтированная дорога блестела на солнце, как будто лоснилась от избытка градусов, приветствовала их запахом гудрона и шумом проезжающих машин.
Роза шла впереди Соджуна по узкой пешеходной тропинке, прижавшейся к обочине.
– Здесь. Это случилось здесь.
– Что?
– Мои родители в этом месте попали в автомобильную аварию. Какой-то водитель выехал на встречную полосу. Они погибли мгновенно. Я осталась жива.
– Железный мост не удержал автомобиль?
– Когда случилась авария, мост был деревянный, почти полусгнивший по обеим сторонам дороги. Я стала жить с бабушкой. Потом она умерла, и меня оформили в детдом. Ну, ты помнишь, я говорила… Знаешь, вроде бы нас там никто не обижал. Кормили вовремя, покупали платья, обувь, никто ни в чем не нуждался. Но нам было грустно. Всем хотелось жить с мамой и папой в своем доме. Перед сном я представляла, что мы с мамой лежим на кровати в обнимку, она меня щекочет, а я смеюсь. Мне даже сон такой часто снился. Просыпаюсь от смеха, а мамы рядом нет.
– Бедная, сколько тебе пришлось пережить. Теперь я никому не дам тебя в обиду.
Соджун не стал ей рассказывать, как страдал после смерти отца. Но у него осталась мама. Пусть крикливая и с тяжелой рукой – затрещины выдавала будь здоров, – но вечерами, когда дети засыпали, она этими же руками гладила их и вздыхала. В самый первый год, когда они остались без отца, Соджун зашел в сарай и остолбенел. Мать держала веревку и смотрела на балки. Как будто примеривалась. В темноте блестели глаза, наполненные слезами.
– Мама, вы что здесь делаете?! – Он крикнул отчаянно, словно сейчас должно случиться непоправимое. – Как мы останемся без вас?
– Ты что болтаешь? Негодный мальчишка! Сейчас я тебе покажу! – Веревка моментально хлестнула его по руке. – Придумал чего, фантазер. Иди на улицу.
Соджун стоял за дверью сарая до тех пор, пока та не скрипнула. Быстро спрятался за угол и ждал, когда мать зайдет домой.
Он до сих пор не знал, что она хотела тогда сотворить с собой. Отчего веревка оказалась в ее руках, отчего так влажно блестели глаза в темноте.
Ему хотелось обнять и поцеловать мать, но он побоялся. В их семье не говорили ласковых слов, не целовали даже маленьких детей, не жалели друг друга. Искренним считалось только то, что лежит глубоко в душе, и об этом молчали.
Соджун не понимал, почему в их семье устроено так странно. Он не хотел, чтобы его дети выросли с рогами, выпирающими с детства, чтобы они бодались всю жизнь, так и не научившись жалеть друг друга.
В комнате на одной циновке спали вповалку пятеро детей и дед с бабушкой. Бабушка просыпалась в пять часов утра и открывала глаза вместе со ртом: ворчала и ругалась, бубнила о чем-то, гремела кочергой, звенела кастрюльками, собирала завтрак. Не забалуешь. Хорошо, что Соджун хоть в школе мог душу отвести. Он придумывал разные забавы. Чаще всего смеялись над девочками, толкали их или дергали за косы. Когда у девчонок начали выпирать бугорки под платьем, мальчишки на спор принялись толкать их в грудь и смотрели, как ведут себя те одноклассницы, которые ходили в бюстиках, где прятали свои прыщи.
Соджун усаживался за последнюю парту. Иногда даже спать ложился на уроках, учителя не обращали на него никакого внимания. Даже радовались, когда хулиган отсутствовал. Родители кричали поочередно, чтобы он делал уроки, а он делал ноги, пропадал и не показывался на глаза взрослым. Ему нравилось быть всемогущим, чтобы пацаны заглядывали ему в рот. Махорку хотите? Пожалуйста. Запчасти от велосипеда? Конечно. Мопед сломался? Тоже помогу. Тащил из дома все, что попадало ему под руку. Нравилось быть в центре внимания. Угождал и хотел, чтобы с ним считались взрослые пацаны, а не малявки.
С тех пор прошло так много лет, наполненных разными событиями, что он казался себе стариком, мудрым и всезнающим. Даже гороскоп не надо раскладывать: звезды повернулись другой стороной, лицом к удаче. Соджуну мерещились картины будущего. Он работает, Роза ведет домашнее хозяйство, а мать его возится с внуками. И если у него родится сын, он будет с ним дружить. Не должны дети бояться родителей и оглядываться на дурацкие обычаи: подай чашку старшим двумя руками, молчи при отце, не смейся, встань, когда заходят в дом взрослые, встань, когда они уходят. Дурдом. По корейской иерархии дети находились на самой последней ступени. Своего сына он поставит на верхнюю.
Соджун смотрел на Розу. Опустив голову, девушка плакала и глядела вниз – туда, где оборвалась жизнь родителей. Он не находил слов для сочувствия. Молчал. Когда Роза вскинула на него мокрые глаза, юноша обнял ее и вытер ей слезы. Никогда, никогда не позволит Розе плакать, будет оберегать от несчастий. Жизнь его отныне навеки связана с этой хрупкой девушкой. Ему так хотелось, чтобы ее печальный взгляд светился радостью. Обо всем этом Соджун думал про себя, не смея произнести вслух обещания. Да и что говорить впустую, она ему верила и без слов.
В город они вернулись с тем же водителем, он им даже улыбнулся. Им в тот день повезло. Они оказались одни в комнате. Как слепые, гладили друг друга, подгоняемые страстью. Страх первого опыта остался позади. Роза обвила его спину нежными руками и стонала, как будто делала это тысячу раз. Соджун растворялся в ней, касался и отрывался, парил высоко, так высоко, что почти терял сознание. Прижимались неистово телами, вдыхали запах страсти, утоленной и успокоившейся. Им хотелось бесконечно чувствовать друг друга. Ладонь юноши гладила изгибы любимого тела, ладонь девушки скользила по груди возлюбленного.
– Ты можешь остаться сегодня на ночь.
– Да, да и еще раз да! Сбегать в магазин за хлебом?
– Хорошо. Ты – в магазин, а я быстро здесь приберусь.
Когда он вернулся, Роза нарочито сердито спросила, почему он так долго. Соджун увидел на столе аккуратно расставленные тарелки с жареной картошкой и салатом из помидоров с огурцами.
Молодые люди сели друг напротив друга и начали ужинать. Им казалось, что все по-взрослому, как в семьях, где муж с женой после работы вернулись домой. Тусклая лампочка освещала лицо Розы, придавая ей таинственности и женственности.
– Вкусно, – пробормотал Соджун с набитым ртом, – вот бы еще вина к такой закуске.
– Ты пьешь вино? – Роза изумленно взглянула на него.
– Да, иногда.
– Не думаю, что это хорошо. С другой стороны, мой отец, как говорила бабушка, не пил даже пиво, а разбился.
– Все, у меня от тебя секретов больше нет, чист как стеклышко. – Соджун с тревогой посмотрел на погрустневшую девушку. В такие минуты ее взгляд становился странным, отсутствующим.
– А у меня есть один секрет. Приедешь, расскажу.
– Так нечестно, я тебе все рассказал, даже про вино.
– И я обещаю, что расскажу обо всем. Когда вернешься назад.
– Ах ты, маленькая проказница! Вот я сейчас тебя поймаю.
Он ринулся за ней, споткнулся об стул и сделал вид, что падает. Роза подбежала к нему, погладила едва ушибленное место:
– Не пугай меня никогда.
Убрав со стола остатки еды, они выключили свет и сели у раскрытого окна. Он показывал ей звезды на черном небе и рассказывал интересные истории:
– Знаешь, влюбленные хотели пожениться, но им не разрешили родители девушки: жених был из очень бедной и недостойной семьи, и их разделили, чтобы они не могли встречаться. И тогда, представляешь, звезды образовали мост, чтобы влюбленные виделись хоть раз в году.
– Жестокие родители. Разве богатство можно соизмерить с любовью?
– Роза, я из очень бедной семьи. У меня мама с еще не определившимися братишкой и сестренкой, так что в роскоши жить ты точно не будешь.
– Я тоже бесприданница. У меня вообще никого и ничего нет.
– Значит, вместе заработаем на приданое и на свадьбу. Скоро ночь закончится, а мы все говорим и говорим. Иди ко мне!
Соджун провел ладонью по щеке любимой. Девушка в последнее время особенно похорошела. Он не мог наглядеться на нее. Упругая грудь налилась, бедра приняли женственные очертания. И глаза, выражение их стало мягким, грусть почти улетучилась. Мерцающий взгляд превратился в таинственный, словно она хранила в себе сокровенное, непонятное ему. Он потянулся к ней и вздрогнул: боже, до чего же прекрасен мир! Мир прекрасен. Наконец-то душа Соджуна расправилась. Все вокруг засияло яркими красками, утратив серый оттенок; он вырвался из черных песков детства и научился любить, дышать свободно и легко.
По ту сторону круга другого мира раздавалось хриплое дыхание. Кумихо, считавшая себя бессмертной, начала разлагаться и смердеть так, что даже дракон отворачивался от недавней возлюбленной. Это все из-за Соджуна и Розы. Наследник проклятого рода становился сильным, вокруг него сиял нимб любви, великой и чистой. Чем ярче горел свет в душе у жалкого выродка, внука учителя, тем слабее становилась она. Кто мог подумать, что этот заморыш, проглотивший ее бусинку, опять восстанет из пепла, как после асянди и приступа в тюрьме. Где она просчиталась? Рыжая голова лисицы бессильно приникла к земле; она пыталась прикрыть поредевшими хвостами, теряющими волшебную силу, бесстыдно оголенную часть ниже спины. Кумихо решила ждать, чтобы набраться мощи для решающего поединка.