Соджун удивился. Чего интересного нашел Филя в этом месте? Одни сплошные стальные дверцы: пассажиры подходят к ним, заглядывают в темную глубину небольших ячеек; некоторые даже пыль смахивают и, оглядываясь, набирают шифр; еще раз оглядываются и проверяют, закрыто или нет.
– Покажи мне пудреницу.
Филя протянул руку к Ваське, которая при каждом удобном случае смотрелась в зеркало, встроенное в одну из сторон круглой коробочки. Сейчас девушка приподняла голову и пудрилась, незаметно поглядывая на Соджуна, чье лицо отражалось в зеркале. Смотрела пристально, как будто что-то могло измениться в их отношениях за пятнадцать минут. За последний год обучения Василиса похорошела. Выразительное лицо, томный взгляд из-под длинных ресниц, лукавые глаза под изогнутыми бровями и блуждающая улыбка на полных губах. Филя всякий раз, как выдавался шанс, пялился в вырез ее платья или пытался дотронуться до спины в том месте, где находилась застежка бюстгальтера.
– Нет, мужчина не может пудриться, – засмеялась она и опять кинула взгляд на Соджуна.
– Подари, если не хочешь, или продай, – чуть не взмолился Филя.
«Совсем мозги съехали набекрень», – подумал Соджун, которому надоел дурацкий торг.
Вскоре троица вышла на улицу и поторопилась домой: вечером в парке начнутся танцы. Надо успеть поужинать и собраться.
Соджун вырядился в белую рубашку и расклешенные черные брюки. Мокрой пятерней прошелся по курчавым волосам, поправил прическу.
– Пойдет. Филя, давай быстрее, что как девица в зеркало смотришься?
– Куда торопиться? Васька опять опоздает.
Когда они наконец оказались на месте, танцы еще не начались. Молодежь толпилась на пятачке. Девушки держались небольшими стайками, как птички, готовые вспорхнуть с места, поглядывали по сторонам и о чем-то оживленно щебетали.
Маленькое окошечко кассы, где продавали входные билеты, вскоре со стуком захлопнулось: сигнал, что скоро танцы начнутся. Громко заиграла музыка. «В Намангане яблоки зреют ароматные», – пел Батыр Закиров. Троица хором подхватила: «На меня не смотришь ты, неприятно мне». Василиса вышла на середину площадки и плавными движениями подняла слегка изогнутые в локтях руки, качнула головой и повела бровями, и, как истинная узбечка, медленно начала раскачивать тонкий стан в такт мелодии. Модная юбка колоколом из ситца в горошек, розовая блузка с неглубоким вырезом, туфли-лодочки на небольшом каблучке, длинные волосы до спины, сделали ее королевой уже в начале вечера. Остальные встали в круг и начали хлопать, поддерживая девушку. Филя не выдержал и стал танцевать рядом с Василисой, изображая страдания джигита, очарованного красотой любимой. Легко двигался и напевал слова песни. Пара так и осталась стоять в середине танцпола, когда грянул «Черный кот», тут уж все ринулись танцевать твист. Василиса выскользнула из круга и подошла к Соджуну:
– Потанцуем?
– Постою немного.
– В памятник превратишься.
– Или в столб, – громко захохотал Филя и почти насильно затащил девушку обратно на танцпол.
Оставшись один, Соджун достал пачку сигарет. Для выхода в люди он держал пачку болгарских «Родопи», дома же курил дешевые папиросы «Эльбрус». Поглядывая на танцующих, пытался вообразить себя одним из своих тайных героев – высоким мужчиной с накачанными бицепсами, перекатывающимися под рукавами рубашки.
Соджун смотрел на танцующих, но думал о матери, сестренках и братишке. Какое уж тут веселье: когда знаешь, что близким людям грозит голод и холод. Музыка гремела до поздней ночи. Свет фонарей освещал возбужденные, немного усталые лица танцоров, не желавших уходить с пятачка. Васька с Филей плясали почти без остановки, но когда окончательно выбились из сил, постояли немного со всеми, а затем троица направилась к выходу.
Второй год обучения в училище изменил Соджуна: плечи налились мужской силой, в фигуре появилась выраженная уверенность, взгляд стал дерзким и ершистым.
Восемнадцать лет. Интересно, стал бы он другим при отце? Неправда, что время уносит боль. Время собрало горе и задвинуло в глубину, прикрыло печалью и обвело траурной каймой. Ни один день не проходил без отцовского взгляда, всплывающего в памяти; отец смотрел на Соджуна, словно хотел что-то сказать ему, посоветовать. Эх, спросить бы сейчас у него, почему так случается? Ну, изменения всякие непонятные. И дурацкие сны, после которых трусы мокрые и липкие. Почему руки тянутся к девочкам, особенно к тем местам, где появились бугорки. Вопросов много, а ответов нет. Надо самому разобраться в своем изменившемся теле, порывистом и мускулистом.
В одну из суббот они с Филей решили расслабиться, купили портвейн и пригласили Василису. Разлили по стаканам и чокнулись.
– За здоровье, – проговорил каждый из них.
– Много! – испугалась Василиса.
– Маменькина дочка, – подразнил ее Филя.
В ответ Василиса в один глоток выпила полстакана и схватила с тарелки ломоть красного помидора.
Парни заулыбались. Все получилось по-взрослому. Достали сигареты и затянулись.
– Дай мне, – засмеялась Василиса и забрала у Соджуна сигарету.
– Девушкам курить нельзя, – сказал он строго.
– Наша соседка курит, и ничего, – опять хихикнула она и закашляла.
– Ну вот, пьешь – кашляешь, куришь – тоже кашляешь. Бросай это дело, – опять проворчал Соджун.
– Нравится – пусть пьет и курит. Не лезь к ней, жена, что ли, она тебе? – возмутился Филя.
– Друг. Честными надо быть.
Василиса раскраснелась, щеки стали пунцовыми. Прикрыв глаза, она затянула корейскую песню «Ариран».
– Ты хоть понимаешь, о чем поешь?
– О любви, моя мама любит эту песню. Гора такая есть.
Ариран, Ариран, перевал Ариран,
Решил ты, милый, через него уйти.
Оставив меня одну, решил уйти.
Но знай, без меня тебе и десяти ли не пройти.
У тебя непременно заболят ноги[44].
– Господи, вам бы только о любви петь и говорить, – хмыкнул Соджун, – лучше твист потанцуем.
– Вальс.
– Мы не умеем вальс.
– Научу вас. Станете первыми парнями на деревне. – Василиса усмехнулась и взяла табуретку, прижала к себе и начала двигаться, отстукивая ритм ногами: – Раз – ногу назад, раз – вперед.
Она ловко кружилась, а парни неуклюже топтались с табуретками на одном и том же месте.
Вдруг Соджун остановился, его затошнило. Еще минута, и его вывернет наизнанку. Быстрыми шагами прошел по коридору в туалет и наклонился над раковиной. Ополоснул лицо водой, отдышался, похлопал себя по щекам и взглянул в потрескавшееся зеркало над умывальником. Застыл, помотал головой, пытаясь отгнать видение: на него смотрел отец, печально и строго, словно хотел произнести очень важные для сына слова. От неожиданности Соджун мгновенно протрезвел. Стал думать, почему ему привиделся отец? От того, что парень много выпил? Решил рассказать другу о странном видении и быстро вернулся в комнату. Открыл дверь и застыл, словно его ударили по лбу: Филя навалился на Василису, словно собирался ее задушить.
– Не нравишься ты мне, отстань! – кричала Василиса, отталкивая ухажера.
– Зря глазки строишь Соджуну, у него есть другая.
– Врешь, нет у него никакой девушки.
Соджун круто развернулся и вышел, не зная, что лучше сделать.
«Нет, Филя не имеет права поступать так с Василисой», – возмутился он и ворвался в комнату с криком:
– Остановись, урод!
Но в полном недоумении остановился сам, застыв на месте. Филя и Василиса сидели в разных углах и удивленно посмотрели на него, не понимая, что произошло. Короче, пришлось свалить на то, что много выпил.
В конце вечера девушка убрала посуду и ушла к себе. Позже, уже лежа в кровати, Филя стал рассказывать, что Васька с ума сошла, улеглась на постель и пыталась его соблазнить.
– Может быть, я женюсь на ней, не дает мне прохода.
Соджун, удивленный бесстыдным враньем друга, разглядывал его и молчал.
Дни проходили, как поезда. Иногда они напоминали товарные составы, нагруженные выпирающими бревнами или мешками с цементом, иногда походили на пассажирские, со множеством улыбающихся или равнодушных лиц, иногда на пустые вагоны – серые унылые дни шли порожняком. Открыл глаза – понедельник, закрыл – среда; так и хлопаешь глазами, не увидев ничего интересного. Соджуну хотелось большего, чего-то яркого, как ослепительные солнечные блики на стали железнодорожных путей, как скорость ветра, разрывающая обыденность.
Он научился видеть стыки на рельсах, измерять зазоры, чтобы все сходилось до миллиметра. Мастер твердил, что им доверены людские жизни, что надо быть внимательными во время исполнения служебных обязанностей. Кто бы раньше поверил, что наследник рода Чан кланяется металлу как божеству и не отлынивает от работы, что от него пахнет машинным маслом, въевшимся в поры кожи рук и лица, и этот стойкий запах совершенно не смущает его, кажется лучше чесночного или тягучего соевого. После окончания рабочего дня мастер и ученики садились на рельсы, как птицы на провода, отдыхали и смотрели вдаль.
В один из таких дней тишину прервал вопль. Филя подцепил палкой череп с пустыми глазницами, из которых посыпалась земля вместе с червями. Мастер, пораженный, как и остальные ученики, страшной находкой, строго произнес:
– Не трогай. Видно, здесь кто-то похоронен.
– А где могила? Хоронят на кладбище, а не около железнодорожных путей, – огрызнулся Филя, недовольный замечанием.
Наступила тишина. Стальные рельсы сумрачно поблескивали и молчали, оберегая тайну от любопытных глаз.