Соджун и Филя подали документы в железнодорожное училище, а Василиса – в швейное, недалеко от них.
Учиться предстояло полных два года. Мальчики выбрали себе одну специальность: строительство железных дорог и путевое хозяйство.
– Форменная одежда, льготные проездные билеты на общественный транспорт, бесплатное питание и льготы при поступлении в профильный институт, – сурово проговорила женщина, приняв их документы.
Все получилось так, как Соджун и представлял себе перед несостоявшимся побегом из дома. Но мысли, мрачные мысли не давали ему покоя. Он просыпался, и горе накрывало его: отца нет, а ничего не изменилось. Утро, вечер, ночь, солнышко светит, школы работают, никто не заметил, что его не стало. Зачем жить, если так легко умереть?
Холодная вода по-прежнему обжигала Соджуна, как кипяток. Раньше он любил купаться. На велосипедах ездил к дальним карьерам, к затонам, к Сырдарье и забывал обо всем. Лежал на спине, поддерживаемый течением воды, смотрел на облака, плывущие вместе с ним. Наверное, больше он никогда не полезет в воду. Оказывается, ее так много вокруг. Пьешь, готовишь еду, моешься, поливаешь двор. Однажды забарахлила единственная колонка в поселке, так люди всполошились: как варить, как стирать, как без воды целый день? В учебнике он прочитал: «Вода – это жизнь» и мрачно продолжил: «И смерть».
Все кувырком. Раньше ему тошно было находиться дома. Одно и то же. Бабка с половником, мать с кастрюлями, дед с иероглифами, отец с разговорами про учебу, сестренки с ухажерами. Эх, вернуть бы хоть один из тех дней назад.
Он совсем пал духом. Прикрыл глаза, чтобы удержать слезы и проглотить ком в горле.
Занятия в училище длились почти целый день. Сначала ученики изучали теорию, затем начиналась практика. Железнодорожное депо находилось рядом. Они знакомились с локомотивами, вагонами, прицепами и рельсами на путях. Соджуну нравились и теория, и практика, запах машинного масла и тамбуров.
Стальные рельсы тянулись далеко вперед, пели по-разному: зимой – чистым голосом, летом – размеренным и ленивым, весной – веселым перестуком, а осенью – озябшим и простуженным. Если находилось свободное время, Соджун шел по шпалам и смотрел вперед до рези в глазах. Потом оглядывался по сторонам и приходил в себя.
– Если так будешь заниматься, получишь направление на учебу в железнодорожный институт, – сказал Соджуну мастер.
– Мне некогда. Маме надо помогать.
– Молодец. Маме и правда надо помогать. – Мастер похлопал его по плечу.
Василиса приходила к ним в гости каждый вечер. Усаживалась на кровать Соджуна, поправляя сбитую подушку, ласково проводила ладонью по суконному покрывалу. Весело задавала один и тот же вопрос:
– Как дела, мальчики?
– Голова еще цела, – ухмылялся Филя. Он, конечно, смеялся, но глаза его хмуро следили за каждым движением девушки. – Что ты все покрывало ласкаешь, скоро рука отвалится. Разрешаю мое лицо погладить.
Она молча смотрела на него, Филя снова громко разражался смехом, пытаясь скрыть свое смущение. Потом вместе хохотали и дурачились.
У Василисы обозначилась грудь, выпрямилась спина, и передвигаться она стала медленно, откинув голову немного назад. Улыбалась и беспричинно хихикала, поглядывая на Соджуна. Но привычка заплетать и расплетать косу осталась прежней, особенно когда волновалась.
– Она тебе совсем не нравится? – спросил Филя после очередного визита девушки.
– Нравится. Она же наша, – удивился Соджун.
– Как девушка нравится? Ты женился бы на ней?
– На Ваське? Нет.
Филя повеселел и перевел разговор на другую тему.
Василиса тормошила их. Звала в кино, иногда даже сама покупала им билеты. Вытаскивала гулять по городу. Им нравилась старинная часть Коканда с узкими улочками между дувалами и цветущими садами, примыкающими к домам. Открывались калитки, из них показывались женщины в ярких атласных платьях и шароварах, оглядывали улицу и потом нехотя прятались во дворах.
Им нравилась чайхана. Журчание воды под топчаном, стоящим на речке. Солнце проскальзывало сквозь густые листья чинар и плясало на смуглых лицах мужчин в тюбетейках. Те полулежали на подушках, вели неспешную беседу, делая маленькие глотки горячего чая. Время здесь словно замерло: оно не спешило никуда, не било памятью по сердцу, истерзанному тоской по отцу и мыслями о том, что будет с их семьей; боль отпускала и стихала, растворяясь в золотой кроне чинары.
– Когда вырасту, вернусь сюда обязательно, – сказал Соджун так, словно поставил точку в нерешенном вопросе.
– А я?
– Женщины сидят дома.
Василиса не отрывала тревожных глаз от него, как будто она останется дома, а он уйдет в чайхану прямо сейчас. Странная такая стала в последнее время. Печалится без повода, без повода улыбается. Соджуна раздражало дурацкое выражение на ее лице при встрече с ним, словно она видела необычайное небесное явление. Ей можно лыбиться до ушей, отец и мать живые, не надо голову ломать над вопросами о пропитании.
Девчонки вообще странные. Он знал это по своим сестрам. Особенно странными они становятся в то время, когда платья начинают топорщиться на груди: подумаешь, сиськи выросли; не у них первых, не у них последних. Шушукаются между собой, хихикают, прикрыв рот и закатив глазки. Не понимают, что все равно будут дома сидеть, подчиняться мужу и у плиты стоять.
Васька выгнула спину, как кошка, и сладко потянулась. Голову склонила набок и посмотрела ему в глаза.
Она смотрит, а Филя сопит:
– Идем?
– Куда торопитесь? Успеем.
Медленными шагами направились к рынку. Василиса подбегала к прилавку, здоровалась с девочкой в тюбетейке и покупала на всех айран. Откидывая косички, струящиеся из-под тюбетейки, девочка осторожно разливала в кружки напиток: кислое молоко, разбавленное холодной водой. На поверхности айрана красовались листики райхона, немного потемневшие от влажности. Неспешно утолив жажду, троица шла назад в город. К вокзалу, где гудели поезда и сновали люди.
В конце сентября Соджун осмелился явиться домой. Он осторожно заглянул в родительскую спальню и прислушался. Было так тихо, словно место давно опустело. Ни единого звука. Ни сестер, ни брата, ни деда. Во дворе в пыли хозяйничали соседские куры и коты. Сердце сжалось от вида заброшенного дома, где никто не кричал, не бренчал посудой, где не суетились женские фигуры. Эх, до чего же плохо в тишине. Соджун, словно гость, которому не открыли дверь, стоял и раздумывал, что делать дальше. Вернулся на железнодорожный вокзал, куда прибыл час назад из Коканда, прошел к пустой автостанции и стал ловить попутную машину.
Только к вечеру он добрался до Пунгана. Снял обувь, чтобы не испачкать единственные сандалии, и пошел босиком по теплой пыли. Километра через два, за узбекскими кишлаками, показались очертания рисовых полей. Они выглядели зыбкими, нереальными, как будто могли исчезнуть в дрожащем от жары воздухе. Соджун ускорил шаги, чтобы не сбиться с дороги и быстрее добраться до маги, землянки в степи. Вскоре увидел деревянные жерди с натянутой по квадрату мешковиной, выгоревшей под солнцем. Девять навесов, значит, в бригаде работают девять семей. Под самым последним стояла мать, словно знала, что старший сын идет к ней. Сердце его выпрыгивало от волнения. По тому, как дрогнули плечи матери, он понял, что она тоже увидела его.
– Мама, здравствуйте.
– Зачем приехал?
– Я поступил в железнодорожное училище. Извините, что не предупредил вас об отъезде. – Смирный голос сына заставил ее поднять голову. А он продолжал: – Через два года начну работать. На мою зарплату жить будем. Дали форму, проездные билеты и кормят три раза в день. Мне платят стипендию сорок рублей. Мало, но я смог скопить вам немного денег.
Мать молчала. Потом Соджун увидел, как затряслись ее плечи. Он пытался успокоить, но не знал, как это сделать. Подождал и протянул туго свернутые купюры.
– Отец не позволил бы тебе учиться в ПТУ, – выговорила она.
– Мастер хвалит меня, говорит, что я толковый, что могу потом поступить в железнодорожный институт.
– Что мы тут стоим. Сейчас покормлю тебя. Давай спустимся в маги.
Временное прибежище на рисовом поле ничем не отличалось от лукового, где перед гибелью жил и работал отец. Ступени вниз – спуск в глубокую яму, вырытую в земле. Деревянные нары, москитная сетка, заправленная под тощий матрас, мамино платье на вешалке из корявой ветки, в углу – небольшие запасы продуктов: рис, масло, макароны и несколько банок рыбных консервов с изогнутой килькой на этикетке. И затхлый запах сырой земли, не выветренный знойной жарой и солнечным светом.
Соджун спустил вниз столик для еды, оставленный под навесом на улице. Еще раз огляделся и загрустил. Как мама одна справляется со всеми делами на поле? Зачем разрешила деду и младшим детям уехать на лето к тетке, папиной сестре?
Мать накрывала на стол. Баби и мури, вареный рис и вода, рядом кимчхи из намуль, разной зелени, росшей перед навесом, и тяй, соевая паста.
– Из бабушкиных запасов. Надолго еще хватит. – Видимо, хотела сказать, что без отца соевой пасты теперь в достатке. – Извини, мяса нет.
– Я соскучился по корейской еде, – успокоил он мать и с удовольствием съел все, что перед ним было.
После обеда, когда спа́ла жара, прошли к делянке. Мать с гордостью рассказывала, как трижды прополола рис и купила для жатвы два серпа. Замолчала и вспомнила, как тогда кто-то ласково коснулся ее. Рядом шел Дюнгир. Прикрыв ладонью глаза от яркого света, радостно смотрел на золотые колосья, свисающие со стеблей. Даже предстоящая тяжелая работа не печалила его. Земля в делянках не подсохла, жижа затягивала ноги, идти становилось трудно. Дюнгир взял серп из рук жены, наклонился к колосьям и размахнулся. Проворно орудуя серпом, наставлял ее:
– Ты справишься, не плачь обо мне, думай о детях. Тебе придется много работать. Гоза ханда[42], тяжело вам.
– Дюнгир, – встрепенулась Ольга.
– Да? – раздался встревоженный голос Соджуна.
Она оглянулась в поисках того, кто растворялся в воздухе над рисовым полем, превращаясь в едва заметное облако.
– Жидкий урожай, – взгрустнул сын, не ожидавший увидеть участок в таком плачевном состоянии.
– Что делать? Хоть на этом спасибо бригадиру. Пойди поздоровайся с ним. Поблагодари его. Дал нам почти готовое поле.
– Мама, а луковое поле бросили?
– Да. Что нам там делать?
Она не стала рассказывать, как ночью приехали на грузовике «гости» из узбекского кишлака. Хорошо, что смогли вовремя спрятаться от них среди хлопковых кустарников. Те знали, что на этой земле остались одни женщины, пытались найти их. Пришлось бросить луковое поле, дававшее хорошие всходы.
На следующий день Соджун простился с матерью, направился быстрыми шагами в сторону дороги. Шел поспешно, стараясь сдержать слезы. Обернулся на повороте. Прижав руки к груди, мать стояла около навеса и смотрела ему вслед.