Тигр открыл глаза и с надеждой посмотрел на дракона, который не просыпался уже много лет, оставаясь обычной деревянной фигуркой. Мунбэ терял свою силу. Тигр протяжно зарычал, впервые испытывая страх:
– Очнись, ты не можешь так долго спать, не можешь отказаться от своих священных обязанностей, наследнику грозят несчастья!
Но мольбы тигра не разбудили дракона, чешуйки не источали волшебное тепло.
Соджун сдавал экзамены за восьмой класс. Математика, русский язык. Сел за учебники и старался вдуматься в то, что прочитал. В голову не лезло ничего, кроме мысли, что нужен перерыв в учебе. Хотелось подымить, обсудить с Филей планы на будущее. Кстати, табака хватило бы надолго. С тех пор как умерла бабушка, дед не караулил свой кисет: оставлял его там, где сидел. И он даже не спросил, будет ли внук учиться дальше.
В начале весны, до отъезда на поле, отец начал рассказывать о профессии юриста. У Соджуна сердце в пятки ушло: то мелиоратор, то юрист. И что это за профессия? Ага, разбежался, шнурки только завяжет и помчится в институт, в юридический. Сам папаша где работает? То-то и оно! Пусть его любимчик, младший сын, становится ментом или юристом, один черт.
Знал бы он, что Валерий действительно окончит школу милиции и дослужится до звания полковника МВД – это было большой редкостью для корейцев того времени, – а он, Соджун, наследник древнего рода, будет каждый раз обращаться к младшему братишке за помощью.
Ноги надо делать, бежать из дома. Из поселка, который даже названия не имел.
Дыра дырой. Обычно называли его корейским, типа много лет назад насильно их привезли сюда, вот и живут с тех пор все вместе. Кому они нужны? Насочиняют сами сказки и верят; в иероглифах дед, наверное, вычитал.
Партрубина, где жили рабочие с электростанции, находилась слева, а справа стояла железнодорожная станция Пап. Два километра что туда, что сюда. Куда податься? Соджун остановился, чтобы принять решение. Взлохматил волосы и прищурился: если сейчас поедет на поезде в Коканд, то окажется там вечером, значит, спать ему будет негде. Если придет к русскому другу, мать в два счета его вычислит и притащит, как миленького, домой. Он съежился – противно, когда в шестнадцать лет тебя колотят и обзывают. Как ей доказать, что он не хочет жить здесь? Надоело одно и то же, тошнит. Никаких приключений, ничего интересного, старшие пацаны разъехались, даже погулять не с кем. Еще немного, и он совсем свихнется от злости. Раздражало все. Открываешь глаза, и взгляд упирается в камышовую циновку, знакомую до мельчайших переплетений, в уголках которых скапливается пыль и превращается в черные твердые комочки грязи. Что про него говорить, если солнце обходило стороной даже комнатку с облупленными стенами, где висели соевые лепешки.
Дед в саду. Размышляет над своими тетрадями, ссохшимися, как он сам. Смешно. Урюк падает ему на голову, а он даже не шевелится, сидит как статуя.
Родители на поле. Воюют, как на трудовом фронте, о котором часто вспоминают. Оказывается, во время войны корейцев забирали в армию, только в трудовую, а чтобы попасть на фронт, им надо было изменить национальность. Кто знает, может быть, это корейская отмазка от участия в сражениях. У Соджуна отличная память, в школе не говорили об этом, значит, это очередная сказка из «Тысячи и одной ночи». В жизни взрослых слишком много тайн. Ну и пусть хранят свои секреты.
Иногда мать рассказывала истории и сама же смеялась, а дети не понимали, что тут смешного: муж с женой ругаются; он говорит: «Ты врешь, как радио»; она говорит: «А ты врешь, как газеты»; обоих посадили в тюрьму. Странности ее поведения тоже были непонятными. Прятала фотографии и повторяла каждый раз, что никому нельзя дарить свои снимки, потом могут быть неприятности. Соджун устал от ее вымыслов. Его больше интересовало, почему Валерий и Наталья с радостью делают то, что им велят взрослые. Может быть, совсем глупые или еще маленькие, заглядывают в рот матери и отцу.
Мысли Соджуна прервал паровозный гудок. Протяжный и тревожный, как будто подсказывал решение: беги в Коканд. Знакомый пацан уже год учился в железнодорожном училище, хвалился, что там бесплатно кормят, место дают в общежитии и стипендию платят. Да, надо поступить в железнодорожное, не всем же учиться в институте.
Когда на станции останавливались поезда, первыми из тамбура выходили проводники и не отходили каждый от своего вагона. Стояли как часовые: форма с красной окантовкой по вороту кителя, в руках, вместо автоматов, деревянные жезлы со светящимися набалдашниками, по сигналу которых в строго определенное время приходили в движение огромные колеса, а трубы выпускали пар в прощальном гудке. Проводники поднимались на ступени, оглядывали перрон и стояли в тамбуре до тех пор, пока поезд не тронется.
Соджун, собрав вещи, рванул на станцию, чтобы успеть на пассажирский. На минутку остановился, скинул рюкзак на пыльную дорогу, вытер краем рубахи лицо и стянул с себя шерстяной свитер. Обычно в летние дни мальчишки бегали полуголые, раздетые до пояса или в майке и босиком, а ему постоянно хотелось укутать себя одеялом. Домашние говорили, что он перепутал зиму с летом, и заставляли его переодеваться. А пацаны катались со смеху, когда однажды он появился на улице в любимом свитере:
– Почему не в пальто?
– Не замерзнешь?
– Может, в одеяло завернешься?
Скалили зубы и предлагали каждый свое, посмешнее. Он хохотал вместе со всеми и предлагал на спор походить в свитере больше получаса. На кон ставили разную ерунду, которая оказывалась у него в кармане. Хоть бы сегодня никто ему не встретился.
Соджун огляделся и поднял голову. В совершенно ясном небе виднелась странная тень, дрожа от марева и предвещая ненастье. Он поежился – неужели грянет гром и хлынет ливень? В это время до него донесся голос Фили:
– Стой, стой, ты куда? Отец ваш утонул.
– Ты чокнулся от жары? Он вчера утром уехал на поле.
– Уехал и утонул.
Соджун кинулся с кулаками, чтобы избить за дурацкую шутку, но Филя смотрел на него таким горестным взглядом, что парень бросил рюкзак на землю и со всех ног побежал домой. Бежал и надеялся, что идиот Филя, как всегда, все перепутал, что отец жив и здоров.
Вот уже остался за спиной нижний корейский поселок, вот водонапорная колонка, вот поворот к их дому. Влетел во двор и остановился. Мать без платка, со спутанными волосами, размахивала отцовской рубашкой, той самой, которую он надевал по праздникам, и выкрикивала в небо страшные слова:
– Айгу! Алексей дюгота, Ханыль ним, Алексей дюгота![39]
Двигалась по кругу. Она просила Небо принять душу папы, еще плавающего в холодной воде. А вдруг он выплыл? Зачем она это сейчас говорит, каркает, как черная ворона, отправляет отца неизвестно куда.
Соджун подбежал к ней и выхватил рубашку:
– Остановитесь! Вдруг папа жив?
– Утонул он! Душа его будет маяться и не попадет в другой мир, если не сообщить об этом Небесам.
Каждое утро он ездил со взрослыми на поиски отца. Рядом с ним в кузове грузовика сидел Филя, пытался отвлечь его от мрачных мыслей дурацкими рассказами о пацанах, показывал пачку папирос с Эльбрусом, которую утащил у папы, потом виновато замолкал и жалостным взглядом смотрел на друга.
Соджун пытался разобраться. Если Небо принимает душу по настоящему имени, как оно узнает, кто такой Алексей? Ведь корейское имя у отца другое. И тогда он повиснет между мирами? Вдруг его вытолкнут, и он вернется назад?
Вода, большая вода вернула тело отца на девятый день. Мать и тетки выли истошными голосами, а чужие люди замелькали во дворе, как тогда, когда умерла амя. Они рисовали иероглифы на красном полотне, сколачивали гроб, деловито стуча молотками по гвоздям.
Эти похороны были намного страшнее бабушкиных. Тогда мать и тетки голосили для гостей, потом вытирали носовыми платками сухие глаза. А сейчас плакали по-настоящему и выли так, что мороз пробирал. Мать озиралась, словно надеялась увидеть в толпе мужчин отца, и опять начинала причитать: «Айгу, этигя?»[40]
К дому подъехал старый грузовик с дребезжащими бортами. Водитель, молодой парнишка-узбек, открыл кузов, отошел в сторону и издали наблюдал за происходящим. Мужчины жестикулировали, о чем-то спорили, затем прошли на террасу и остановились.
– Где Соджун?! – истошно закричала мать сиплым голосом, пытаясь отыскать взглядом старшего сына, который должен начинать траурную процедуру похорон.
Крик матери подстегнул Соджуна. Он вырвался из своего укрытия и побежал по хлопковому полю, зеленые кусты хлопчатника били по ногам, проваливавшимся в арыки между рядами; он падал и поднимался, мотал головой и бежал дальше.
Вчера мать выла страшным голосом и рассказывала, как изуродовано тело отца. Даже в комнату его не занесли. Положили на веранде, прямо на том месте, где он отдыхал, когда приезжал с поля, уставший, в кирзовых сапогах и клетчатой рубашке. Сдвигал густые брови, будто сердился. Потом улыбка появлялась на его загорелом лице, глаза оживали и смотрели в ту сторону, где стоял Валерий, точная копия отца. Они смотрели друг на друга и улыбались. Соджун злился и думал: «Почему отец не видит меня, своего старшего сына, не спросит, как дела?» Ему тоже хотелось сидеть с ними.
Он убегал от страшного грузовика. Кричал и бежал, плакал и смахивал слезы на ходу. Как же так? Небо, которому дед поклонялся и говорил, что оно все видит, позволило утонуть отцу в холодной воде канала, через который сто раз переплывали его сыновья. Переплывали, как Чапаев, с поднятой вверх рукой с одеждой. Сильное течение относило вниз, но, уцепившись за бетонный край, они выбрасывали тряпье на берег, а потом выбирались из воды сами.
Нет, он не хочет видеть, как отца зароют в землю. Иногда они с пацанами убивали змей в степи, через несколько дней натыкались на их останки. Полусгнившие кости воняли, по ним ползали черви.
Соджун от ужаса закрыл глаза и упал на грядки. По яркому майскому небу, брызжущему синевой, медленно плыли облака, им не было дела до худого скрюченного тела, валяющегося в зеленых кустах хлопчатника.
Никто не видел ликующую Кумихо в дикой пляске радости: наконец-то она нанесла еще один удар Сэнсею; видел бы он, как барахтался в ледяной воде его единственный сын, пускал пузыри, опускаясь на песчаное дно канала. Такой же негодник, как и Сэнсей. Правильно говорят люди, что яблоко от яблони недалеко падает. Подыхал, но сопротивлялся до последнего вздоха, вцепился немеющими пальцами в нее и пошел на дно, оставив Кумихо еще без одного хвоста. Но ничего, она наберется сил, чтобы мстить дальше. На очереди внуки Сэнсея.
Сколько времени прошло? Он очнулся, когда тень накрыла его, обдала холодом, заставила вскочить на ноги. Поднялся и побрел назад, испуганно оглядываясь и спотыкаясь между грядками. Дошел. Спрятался в саду и смотрел сквозь темную в ночи листву. Ни единого звука, все выглядело как обычно. Может быть, ему приснился страшный сон? Соджун прокрался к окну родительской спальни, где горел свет. Наверное, отец читает свою любимую книгу о китайских династиях. Юноша приник к оконному стеклу и, отмахиваясь от комаров, пытался различить в комнате странные очертания. На кровати громоздилось одеяло, под которым кто-то зашевелился. Ужас охватил его. Ноги сами унесли от одного страшного видения и застыли от другого: на залитой светом веранде, где стоял гроб с телом отца, сидел дед. Не смотрел в небо, не разглядывал гороскоп, не водил желтым от табака ногтем по иероглифам, просто сидел и молчал. Яркий свет – почему-то лампочки горели по всему дому – бродил по мокрому лицу, изрезанному скорбными морщинами. Соджун попятился в темноту, не отрывая взгляда от старика, неподвижной статуи, каменной и бесчувственной. И потом, почти все лето, дед сидел на том же месте, где его сын провел последнюю ночь в доме. Перестал разговаривать, словно забыл все слова: кивок головой – да, в сторону – нет. Его здесь не было. Он пробирался назад, преодолевая течение времени, окрасившееся в цвет крови и страданий.
Знало Небо или не знало, что выпадет на долю рода Чан, главой которого он был? Куда пропали знаки, посланные ему с небес? Когда начались несчастья? Кто был предвестником их, случившихся на разных поворотах времени? Та девушка, которая стала ему женой? Почему он сразу решил жениться на ней после первой встречи? Вспомнил, как стремительно бросил свое сердце к ее ногам, когда она засмеялась.
– Кто это? – спросил Сэнсей у коллеги, не отводя взгляда от легкой фигурки с гибким станом.
– Дочь нашего…
– Надо же, я и не знал, что она у него такая взрослая.
– И красивая. Уж кому достанется такая красавица?
Учитель записался на аудиенцию к отцу девушки и в назначенное время стоял у ворот, пытаясь справиться с волнением, охватившим его перед встречей.
Он отметил роскошь во дворце, слуг, стоявших в ожидании поручений, и множество комнат. Его пригласили и провели в самую дальнюю. У стены стоял низкий стол со сложенными на нем листами бумаги, черный камень с неглубокой впадиной для туши и бамбуковая коробочка с крышкой, украшенной вырезанным иероглифом долголетия. Хозяин дома церемонным жестом позвал молодого человека к столу и стал разливать чай в китайские фарфоровые чашечки. Слегка наклонив седую голову, двумя руками подал чай. Учитель поклонился в ответ и принял чашечку также обеими руками.
Мужчины, старый и молодой, вели неспешную беседу и незаметно разглядывали друг друга.
– Буду ждать вас с отцом в следующем месяце, – произнес хозяин, решив не отказываться от предложения руки и сердца: учителя были в особом списке почетных людей королевского двора и сидели в первом ряду во время приемов. Такое положение нельзя купить ни за какие деньги. Соединив почет учителя со своим богатством, он станет одним из самых могущественных людей в Корее.
– Спасибо. – Учитель опять склонил голову в знак почтения, пытаясь удержать радость: он получит в жены желанную девушку! Но следом тревога охватила его: он разоблачил лисицу-оборотня Кумихо, пытавшуюся стать его женой. Надо избежать мести и уехать из Кореи, где коварные существа прятались в лесах и в горных местностях.
Вместе с молодой супругой они поклонились могилам предков, известили их о своем решении и попросили благословить на дальний путь, пообещав чтить память своего рода Чан. В полночь назначенного числа молодожены ступили на лед реки Туманган и медленно пошли прочь от родной земли. Сэнсей шептал заклинания, крепко сжимая в руках мунбэ – оберег.
Все сложилось так, как он мечтал: жизнь в стране на другой стороне реки Туманган, о которой коварная лисица не могла знать.
В крепком доме учителя царили покой и достаток, родились дети, три дочери и сын – Дюнгир, единственный наследник, продолжатель древнего рода. Учитель не уставал благодарить Небо: Российское государство не обижало пришлых людей, принявших его подданство, позволило им жить и работать на земле, отвоеванной у тайги, открыло для корейских переселенцев школы на родном языке, техникумы, газету и даже корейский театр.
Когда поднялась суматоха с коллективизацией, учитель успокаивал жену, обещая, что ничего плохого не может свершиться. Но свершилось.
Поезд, похожий на дракона, медленно тащил свое туловище по неизвестным местам, набив брюхо жертвами, пытавшимися выжить. Выпускал пар и издавал тревожные гудки, от которых дрожала земля.
Когда в поезде заболел старший брат, учитель, пытаясь облегчить его страдания, лег рядом с ним. Зачем? До сих пор не мог признаться себе: хотел ли он помочь умирающему или согреться, прижавшись к пылающему телу? Когда учителю стало вновь холодно, он понял, что брат умер, но не захотел оставлять его одного. Так и лежали в обнимку до следующей остановки, где конвойные разлучили их, отодрав друг от друга. Выкинув из вагонов мертвых, поезд вновь запыхтел и медленно проехал мимо груды тел, откуда в прощальном жесте торчала нога брата, одетая в посон[41]. Учитель не мог ошибиться, потому что такие посоны коричневого цвета сшила в дорогу его жена. Он смотрел и смотрел назад в горьком отчаянии. Боясь конвоиров, Сэнсей не известил Небо о том, что душа старшего брата оставила мир живых людей. И горькое сожаление, признание своей вины не покидало учителя.
Теперь он потерял и жену, и сына. Дрожь пробежала по его телу, когда он увидел в руке Дюнгира, сжатой в кулак, рыжие клочки шерсти, въевшиеся в почти разложившуюся кожу. Значит, Кумихо нагнала его и продолжает мстить за отказ жениться на оборотне, прикинувшемся смирной девушкой. Он надеялся, был уверен, что за рекой Туманган сможет спрятаться от мстительной твари. Не вышло.
Однажды, когда дед покинул на время свой пост, Соджун сменил его. Сел на левой стороне веранды, как отец. И внезапно из глаз его, впервые со дня похорон, хлынули слезы. Стремительно и быстро, не дав времени на размышление. Двадцать девятого мая отец не вернулся домой. С того дня прошло три долгих месяца. И сейчас он удивлялся, какие глупости расстраивали его раньше.
Когда спросил, кому обязан дурацким именем, мать кивнула на деда.
– Почему? – возмутился Соджун.
– Потому что ты – наследник рода, потому что имя для мальчика выбирает старший в семье, а в нашей семье глава рода – дед.
– Какого рода, что за ерунда?
– Наш род представляет Большой дом, и ты должен носить корейское имя. Знаешь, что оно обозначает? Соджун – выдающийся человек, отмеченный благословением или удачей и обладающий возвышенным духом, благородным.
Мать рассказала, что у корейцев появились русские имена, когда их переселили с Дальнего Востока в Среднюю Азию. Даже дед – Николай. Какой он Коля? Он – Сэнсей.
– Зачем мне ваши басни про Дальний Восток, хочу нормальное имя! – закричал он, не дослушав мать.
– Мало ли что ты хочешь, господин Чан Соджун, – поддразнила его мать.
Тогда Соджун расстраивался из-за того, что отец улыбался чаще братишке, а не ему, что дома пусто в котлах. Вот теперь действительно пусто. Пусто без папы. Никогда он не войдет в ворота стремительными шагами в клетчатой рубашке и кепке, не окинет двор внимательным взглядом, не сядет на свое любимое место на веранде. Папа всегда садился с правой стороны, прислонялся спиной к прохладной стене и просил холодной воды.
Ночь, когда Соджун сменил деда на посту, стала последней в родительском доме. Утром он вышел из него с облупившимся коричневым чемоданом в руке и десятью рублями из тайника матери.
Филя ждал его на перекрестке возле крана, открывал и закрывал воду, подставляя под упругую струю ладонь.
Они договорились, что вместе поедут учиться в Коканд.
– Я поеду с тобой, – твердо сказал Филя, узнав о планах друга.
– Может, Ваську позовем?
– Не, родители ее не отпустят, но скажем ей, на всякий случай.
Каково же было их изумление, когда они увидели Василису с чемоданом и сумкой на плече.
– Меня отпустили, буду учиться на швею.
– Здорово, значит, будешь рядом с нами, – обрадовался Филя.
– Да, – ответила она, глядя на Соджуна.