Фигура в балахоне, полностью скрывающем лицо, заорала женским пронзительным голосом и попыталась вырвать орудие нападения – зонт с длинной ручкой, острием которого эта фигура только что чуть не выбила Алексу глаз. Голос продолжал орать без остановки.
– Заткнись, чокнутая! – выругался Алекс и резко оттолкнул от себя дурацкий зонт.
Фигура в балахоне отлетела в сторону и растянулась на мокром асфальте. На ее крики высыпали азиаты, залопотали на незнакомом языке и стали приближаться к Алексу. Один из них достал мобильник и приготовился вызывать полицию. Группа спасения окружила «грабителя».
– Дура какая, чуть не убила и орет! – возмутился Алекс.
– От дурака слышу! – визгливо прокричала девушка, пытаясь подняться на ноги. Раскрывшийся зонт валялся рядом с ней, по нему стучали утихающие капли дождя. Ливень прекратился так же внезапно, как и начался.
Наконец горлопанка, так и не сняв балахон, поднялась и заковыляла по улице. Алекс посмотрел вслед сумасшедшей и понял, чего она так горлопанила: зонт, разделенный на квадратики в коричневых и черных с белым тонах, был известного бренда.
Спасатели растаяли вместе с ливнем. Алекс остался один, радуясь уцелевшему глазу. Достал визитку, которую получил на прежнем месте работы – в культурном центре Лимбурга. В один из рабочих вечеров он лавировал между столиками с подносом, уставленным фужерами на длинных ножках. Поставив один из них перед гостем, остановился, потому что тот тихо обратился к нему:
– Молодой человек, если вдруг надумаете поменять место работы, можете рассмотреть этот вариант.
И протянул визитку.
Хотя порой клиенты попадались странные, этот выделялся из общей толпы. Ухожен, дорого одет, от него пахло тем, что называется благополучием.
Кто знает, зачем ему понадобился Алекс. Может быть, его привлекла азиатская внешность официанта. Европу вдруг всколыхнула волна интереса к Республике Корея: корейские сериалы, косметика, фестивали и выставки вызывали интерес у европейцев, которые с любопытством относились к новым явлениям.
Многочисленные культурные центры различных национальностей обменивались между собой информацией о готовящихся мероприятиях, рассылали рекламы с предложениями. Алекс разглядывал один из буклетов. Яркий снимок пикника, похожего на красивую сцену из дорамы. Маленький складной деревянный столик с прибором, который сам готовит рамен[37]: наливает нужное количество воды, включает и выключает нагрев, варит в течение трех минут.
Бабушка Мария коробками покупала рамен, который таял за каких-нибудь несколько дней. Мальчики так привыкли к острому и пряному вкусу, что каждый вечер готовили его сами, не слушая предупреждения о том, что постоянное употребление острой лапши вредно для желудка. Ага, прямо поверили, что вредно. Дед покупает красный перец чили, нарезает тонкими ломтиками острым ножом и приправляет ими еду.
– Вкусный перец, – говорил он и начинал медленно жевать его, как леденец.
– Ой-ой! – закричал однажды Иван, бездумно закинув в рот красный ломтик. Он побежал в ванную, плевался, полоскал рот и подпрыгивал, не зная, как погасить пожар во рту. Покраснел до такой степени, что взрослые испугались. Дед налил горячий чай и протянул пострадавшему от ожога. Иван отказался, с недоверием глядя на старика: перец облизывает, как леденец, вдруг и чай такой же острый, как чили.
Как случилось, что вкусы Алекса и Ивана начали постепенно меняться в Бельгии? Они не понимали, почему им стало не хватать остроты в пище и блюда без перца начали казаться пресными и безвкусными. Неужели это правда, что корейская кровь рано или поздно требует свое?!
Реклама пикника потрясла Алекса, как перец: он решил купить корейский прибор, который без лишних хлопот будет готовить любимое блюдо.
Однажды он уговорил Ивана поехать в Брюссель и поесть настоящий рамен в корейском культурном центре. Выстояли очередь и попали внутрь, где оба уставились на кореянок, вежливо улыбающихся за стойками. Одна из них с поклоном подала информационную брошюру и подвела к большой карте Республики Корея. Алекс с Иваном долго разглядывали маленький полуостров, в котором знакомым оказался лишь Сеул. Затем опять встали в очередь и дождались, пока им выдадут корейскую национальную одежду.
– Круто, – сказал Иван, разглядывая себя в зеркале.
– Прикольно, – рассмеялся Алекс.
Из-под черной шляпы с большими полями выглядывало его лицо, ставшее чужим. Девушка объяснила, что короткая куртка с завязками называется чогори, а свободные брюки на завязках – паджи.
– Представь, чел, мы вернулись на родину, – проговорил серьезно Алекс.
– Возвращение бастардов? – спросил Иван.
Так и расхаживали они среди многочисленной толпы посетителей, останавливаясь у стендов с материалами о Корее. За одним из них расположились туристические компании с предложениями о поездке в загадочную страну, сумевшую стать за короткое время одной из самых развитых во всем мире.
Иван потянул Алекса в сторону:
– Где рамен? Уже два часа кружим по залам, а едой и не пахнет.
Алекс с удовольствием помчался к девушке за стойкой и задал этот же вопрос, разведя руки в стороны:
– Умираем от голода, а рамен не нашли.
– Увидите вывеску в этом месте, недалеко отсюда, – указала она точку на карте.
«Недалеко отсюда» оказалось за тремя улицами, изгибающимися в темноте. Уже совсем стемнело, но люди бродили около тентов с корейскими иероглифами.
– Идем сюда. – Алекс потянул Ивана в ту сторону, где молодая кореянка перемешивала ложкой непонятное блюдо.
– Не, – опасливо покосился Иван на соус алого цвета.
Девушка протянула им зубочистки с кусочками непонятно чего и засмеялась:
– Острый ттокпокки[38], вам понравится.
Они нерешительно взяли угощение. На мгновение показалось, что это рисовый хлеб, который иногда готовила бабушка на пару. Но, когда тягучая рисовая палочка коснулась языка, их обдало взрывом вкуса: сначала сладость, почти карамельная, затем волна остроты, растекающаяся во рту и обжигающая все внутри. Оба закашлялись, а девушка вновь не сдержала смех:
– Корейская еда всегда острая, вы не знали об этом?
– Знали, – еле выговорил Иван, по лицу которого опять пошли красные пятна, как в тот раз, когда он съел «леденец» деда.
Вот так они узнали еще об одном блюде, которое оказалось очень вкусным и притягивающим к себе необычным сочетанием остроты и сладости.
После того как Алекс не сдал выпускные экзамены, пришлось в течение двух месяцев не поднимать голову от книг с раннего утра до поздней ночи. Словари русско-нидерландский, русско-английский, русско-французский, нидерландско-французский стояли плотной стеной. К девяти часам утра приходил репетитор и объяснял смысл заданий, которые Алекс выполнял самостоятельно. В шесть вечера, оба вымотанные и раздраженные, они расставались до следующего дня. С одним отличием. Репетитор шел отдыхать, а Алекс продолжал корпеть над учебниками, выписывал непонятные слова, переводил на три языка и составлял требуемые предложения. Июль стал жарким не только по погоде, но и по количеству часов, которые он отсидел за столом.
– Можешь же, если захочешь, – заметил дед.
– Можешь, если захочешь, – повторила мать по телефону.
– Могу, но учиться в этом году больше не буду. Возьму годик на размышление, – ответил Алекс таким тоном, что спорить с ним никто не стал.
– В конце концов, это его жизнь, – убеждал дед ошарашенную бабушку Марию.
В начале сентября Алекс позвонил по телефону, указанному на визитке, и договорился о встрече. Так он оказался на улице, где чокнутая девка чуть не лишила его глаза и обозвала дураком. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Парень стоял перед зданием с двумя драконами по бокам; их потешные хвосты, исписанные иероглифами, были направлены в сторону входной двери. Не дойдя до места встречи, Алекс машинально переступил через порог и оказался в полутемном помещении. Провел ладонью по мокрому лицу, огляделся и сел ближе к барной стойке. Подошедшему официанту показал в меню на первую строчку, устроился поудобнее и стал ждать заказ. Очень быстро ему принесли на подносе чашку с супом, таким горячим и пикантным, что Алекс враз согрелся и перестал дрожать от холода, даже пришел в хорошее расположение духа. Случившееся показалось ему знаком – драконы остановили его не зря.
– Слушай, вам не нужны работники? – спросил он неожиданно у официанта.
– Работники? – Лохматый паренек уставился на него узкими глазами, запустил пятерню в густые волосы, выкрашенные в светлый цвет.
– Да, глухой, что ли?
– Сейчас узнаем. Пойдем со мной.
Алекс с официантом прошел по темному коридору и остановился перед дверью с надписью «Офис». На робкий стук никто не ответил, но официант смело толкнул дверь, и они вошли внутрь.
– Что случилось? – Два недобрых глаза уставились на них.
– Он спрашивал вас.
Алекс хотел сказать, что не спрашивал директора, но лохматый уже испарился.
Мужчина с недобрыми глазами отрывистым голосом спросил:
– Документы!
– Вот паспорт и страховка.
– Завтра выходи на смену.
Алекса приняли на работу, даже не спросив резюме или рекомендательное письмо. Послужной список их тоже не интересовал.
«Барбекю по-корейски» – так называлось заведение с драконами у входа, куда судьба загнала Алекса. Ресторан находился в Лёвене. Там жила его сестра Виктория. Она поступила в университет и снимала малюсенькую квартиру недалеко от центра. На первое время придется попроситься к ней на постой, задобрив многочисленными обещаниями о хорошем поведении. Через время снимет собственное жилье, а еще через год поступит в университет и получит комнату в студенческом общежитии. Алекс нахмурился, подсчитав расходы.
– Похоже, я останусь без зарплаты, – сказал он вечером Ивану, подавшему документы в университет недалеко от дома. Наверное, пять лет, если не останется на повторный курс, опять будет крутить педали.
– Штрафы за опоздания?
– Не, опаздывать на работу вообще нельзя. Но что делать, если многочисленные родственники станут моими постоянными клиентами? Кормить их за свой счет или они будут платить за себя?
– Кормилец ты наш, – широко улыбнулся Иван.
«Кормилец» работал и удивлялся самому себе: гости не раздражали. Он исполнял их желания и не стыдился этого. Даже иногда стирал ресторанное белье в общественной прачечной. Увидела бы его маман в новой роли, сразу упала бы в обморок.
Закинув грязные скатерти с салфетками в стиральную машину, Алекс смотрел, как барабан крутит белье в мыльной пене, и думал. Думал, почему нельзя отстирать чувства, ставшие серыми? Почему нельзя выбирать время, как на стиральной машине? Как изменить режим своей жизни, он не знал. Двигался, как робот. Робот без памяти и чувств, начиненный проводами разного цвета. Но железный человечек часто давал сбой, и кусочки из прошлого становились настоящим. Он задыхался, ему не хватало воздуха, словно лицо накрыли тяжелой подушкой.
Барабан продолжал крутить белье, пена осела. Сквозь толстое стекло стиральной машины можно было разглядеть на фартуках чистые драконьи мордочки. Алекс потер левую сторону груди, которая ныла и ныла, несмотря на все его увещевания: да у меня, блин, все круто – заграница, работа, «Тиндер» и знакомство с горячей девушкой по имени Стефани, кореянкой. Алекс засмеялся, вспомнив первое свидание с ней. Оба смущались и незаметно разглядывали друг друга.
«Ничего, симпатичная», – подумал он. Смуглое лицо, коротковатый нос с приплюснутой переносицей, как у всех азиатов; серьезный взгляд темных глаз и настороженная улыбка. Длинные волосы, подобранные в конский хвост, открывали ушки красивой формы и хрупкий изгиб длинной шеи, немного вытянутой вперед.
«Птичка может упорхнуть», – пронеслось у него в голове.
– Какой милый, – поразилась Стефани, – распахнутый.
Она наконец-то смогла подобрать слово для молодого человека. Ей казалось, что они знакомы давно, что много раз сидели в этом уютном азиатском заведении, сумевшем втиснуться в строгие ряды европейских ресторанов.
– Извини, портмоне забыл, – растерянно проговорил Алекс, похлопав по карманам, когда им принесли счет.
– В следующий раз заплатишь.
Алекс согласился:
– Окей, за мной долг.
Говорят, что в некоторых странах парни платят за девушку, если приглашают ее в ресторан. Интересно, откуда у молодых ребят столько денег? Наверное, они родом из арабских стран, там богатенькие шейхи.
Стефани подумала, что Красавчик, как она его окрестила, наверное, вырос не в Европе, где пары влюбленных, как правило, делят расходы пополам. Возможно, в восточной ее части, но не в западной. Он был первым человеком в ее жизни, который смеялся, потому что ему было смешно, первым человеком, который говорил то, что хотел, первым человеком, который не лукавил. Впервые Стефани чувствовала себя свободно и весело. Парень потешно рассказывал о себе, о своих кузинах, о матери и сестре. Глаза со странными крапинками стреляли в слушательницу без промаха, добили ее ямочки на щеках, делавшие Алекса обольстительным.
– А отец… – не успела спросить она.
– Не живет с нами. Убежал. – Алекс засмеялся. – Он ходок, туда-сюда.
Стефани стала рассказывать о себе: скоро ей исполнится девятнадцать, живет одна, родителей нет. Замолчала, раздумывая о том, кому нужны подробности судьбы сироты. Девушка не понимала, что заставило ее откровенничать с незнакомым парнем. Алекс слушал ее рассказ и потирал голову, как будто это его ударили тяжелой коньячной бутылкой, как будто это у него началось кровотечение и это он скончался до приезда «Скорой помощи».
– Удар такой силы, что наступила мгновенная смерть?
– Отец принимал таблетки для разжижения крови много лет, кровотечение не смогли остановить. После его смерти мать отправили в тюрьму, а меня – в приемную семью.
Даже мамины крики казались ей приятнее тишины в опостылевшем доме с зашторенными окнами и тусклым светом в комнатах. Стефани передернулась от воспоминаний. Так называемый приемный отец заходил в ее спальню, наклонялся над ней, заботливо поправлял одеяло и ненароком дотрагивался до еще не сформировавшейся груди. Потом жесткая ладонь скользила вниз по животу и останавливалась ниже пупка.
«Спокойной ночи, девочка моя, – произносили бесцветные губы и приникали к ее губам. Стефани старалась увернуться от мерзких прикосновений, на что приемный отец ласково шептал: – Я твой папа. Ты должна повиноваться мне».
Стефани вспоминала:
– Самые значительные события в моей жизни всегда происходили в канун католического Рождества. Как-то раз приемные родители велели привести в порядок дом. Мне исполнилось семнадцать, и я без труда выполняла домашнюю работу. Кстати, многие бездетные пары в Европе усыновляют сирот, чтобы иметь работников по хозяйству: принеси-подай, отнеси-убери. Свои дети не станут безропотными рабами. Да, в тот день опекуны оставили мне список дел и уехали за рождественскими покупками. Я уже домывала полы, когда отец вошел в дом с большой коробкой:
«Отнеси наверх».
«К вам в спальню?»
«К себе».
Не успела я закрыть дверь, как он вошел следом за мной, тяжело дыша и шмыгая носом, словно простудился. «Отдохни», – велел он приказным тоном и потеснил меня к кровати.
Коробка выпала из рук, я попятилась к двери: «Мне надо закончить уборку внизу».
Стефани закрыла лицо руками, продолжая рассказывать о том, что произошло с ней.
– «Молчи и никому ни слова. Иначе я скажу, что ты врешь, и тебя отправят в детскую тюрьму», – пригрозил он после того, как сделал свое мерзкое дело. Я плакала и думала о том, где находится детская тюрьма. Может быть, там же, где и взрослая, и я смогу найти маму? Но перед глазами всплыл последний вечер в родительском доме: голова отца в луже крови, лицо матери с безумным выражением торжества.
С того дня мерзавец делал со мной все, что ему вздумается. Приемная мать ходила на службу в католическую церковь, любила встречаться с подругами в кафе, гулять по магазинам. Короче, она редко находилась дома, как будто специально предоставляла ему полную свободу действий.
«Мы всегда будем рады тебя видеть», – сказал он мне на прощание, когда я решила уехать из их дома, и подмигнул, слегка приподняв уголки бесцветных губ, много раз прежде касавшихся моего тела.
«Да, дорогая, приезжай к нам на рождественские каникулы, это и твой дом», – улыбнулась приемная мать.
– И ты ездила к ним? – дрогнувшим от ужаса голосом спросил Алекс.
– Пришлось. Уже после их смерти. Родители, кровные и приемные, оставили наследство. Бизнес и денежные накопления переходили в полное мое распоряжение: мама в завещании, составленном отцом сразу после брачного контракта, не упоминалась, как будто он предвидел ход событий. Возможно, надеялся, что родится сын – наследник.
Вскоре после моего отъезда приемный отец умер и, словно находясь в сговоре с моим родным отцом, полностью оставил наследство мне. Законной супруге перевел на счет сумму, достаточную для оплаты проживания в доме престарелых до ее смерти, а их дом и оставшиеся деньги завещал мне, как единственной дочери. Я не могла отказаться от подарка мерзавца: вдруг раскроется причина отказа.
– Чем ты сейчас занимаешься?
– Учусь в университете. Буду юристом по социальному праву и открою фонд для детей-сирот, чтобы оградить их от таких опекунов, как мои. На полученные от них средства и открою. Зачем мне наследство из крови и грязи? Кстати, ресторан моего родного отца до сих пор работает. Я иногда бываю там, чтобы подписать бумаги. А в «Тиндер» пошла от одиночества.
– С тобой все ясно, – сказал он, обняв девушку.
Стефани впервые облекла в слова то, что случилось с ней. Удивительно, но она поведала невыносимо мерзостную историю незнакомому парню на первом же свидании.
Молодые люди подружились. Конечно, у них случился секс. Алексу нравилось быть с ней, неторопливой, не ждущей ничего взамен.
– Систер, – обратился он шутливо к ней.
– Давай без инцеста. Я – твоя девушка.
– Окей, – согласился он, не понимая, что связывает себя согласием.
Стефани обрадовалась его ответу. Они стали парой. Он не знал, любил ли ее, когда растворялся в ней, когда гладил и целовал девичье тело.
– Знаешь, как хорошо и спокойно, когда нет одиночества.
– Тебе все равно с кем быть?
– Конечно нет. Ты мой дракон, господин и повелитель.
– Хорошо, что не джинн из бутылки, устал бы шмотки таскать из бутиков, – рассмеялся Алекс и не задумался о том, как долго хочет находиться рядом со Стефани. Смешно молодому человеку пудрить себе мозги – живи одним днем и радуйся, его все устраивало.
Стефани не была назойливой, не лезла с расспросами, не доставала звонками по вечерам, не останавливалась во время прогулок у витрин с детской одеждой. Место встречи назначала сама. Чаще всего это были номера в дорогих гостиницах, которые уже были оплачены. К себе они друг друга не приглашали: держали дистанцию и не перешагивали за обозначенные границы. Казалось, в любую минуту каждый из них мог прервать встречи, а другой не стал бы докапываться до причины услышанного «стоп».