Дом гудел. На улицу выносили одеяла, накомарники, одежду, мешки с продуктами. Мать кричала, чтобы всё складывали ровно и ничего не теряли, иначе будут сверкать на поле голыми задницами. Кирзовую сумку, набитую консервами, макаронами, бутылками с хлопковым маслом, солью и сахаром, доверила старшему сыну. Соджун сморщился, ручки впились в ладонь, а «драгоценный груз» мешал шагать. Интересно, как мать носила по две полных сумки и не жаловалась? К обеду они добрались до автобусной остановки, где их подобрал водитель-узбек и довез до райцентра. Там мать опять умудрилась поймать попутный грузовик, и к вечеру они оказались на рисовом поле, где работали дед и отец.
Каждый год повторялась одна и та же история. Ранней весной мужчины покидали свои дома и отсутствовали почти семь месяцев. Но до начала полевых работ отец наносил визиты ростовщикам: занимал деньги. Вечерами рассказывал матери, что те совсем стыд потеряли, подняли проценты в два раза. Но деваться некуда, приходилось соглашаться на такие условия. Занятые деньги отец делил на самые необходимые расходы: взнос за землю, покупка селитры и хозяйственные дела.
В эту весну Соджун заметил на столе открытый блокнот со странными набросками из пронумерованных линий. Он испуганно отошел в сторону, увидев отца. Обычно дети не смели трогать вещи взрослых. Но в этот раз произошло удивительное: отец подошел к сыну, взял блокнот из его рук и острием карандаша начал водить по расчерченным линиям:
– Это наше поле. Надо так провести арыки, чтобы вода смогла добраться до каждого чека, ведь земля не бывает ровной, там подъем, здесь спуск. Вода – это жизнь. Без нее ничего не вырастет.
– Как вы научились чертить?
– Я окончил гидромелиоративный техникум. Ты тоже после школы можешь научиться спасать землю от засухи. Вода – это жизнь, – повторил еще раз отец.
– У вашего отца меткий глаз, не каждый видит поле. Поэтому его охотно берут в бригаду, – тут же поддакнула мать.
Соджун усмехнулся. Бригада. Скажет тоже. Дружки собрались вместе и корячатся в диком поле, где растет одна джида[33] и по ночам воют шакалы. Летом еще и детей загоняли в рисовые чеки, наполненные водой, в которой кишели жуки и змеи. Завтракали и обедали на поле. Садились на узкие земляные перегородки и жевали рис вприкуску с мошкарой. Ужинали внутри накомарника. На тусклый свет керосиновой лампы с поля слетались полчища комаров и начинали атаковать. Накомарник походил на осажденную крепость, и враги зорко следили за движением полога. Перед сном начиналась охота за комарами, сумевшими залететь внутрь. Вскоре все стихало. Только изредка раздавались громкие шлепки, когда комары с тонким писком начинали кружить в темноте. Но потом, когда взрослые засыпали после тяжелого дня, пацаны выскальзывали из накомарников и развлекались. Прятались за землянками, натыкаясь на хозяйственную утварь, метали ножи в темноте и в неярком свете фонариков разглядывали, куда уткнулось лезвие. Наигравшись вволю, бесшумно подкрадывались к землянкам. Соджун приподнимал край накомарника, тихо ложился на свое место и засыпал под комариный писк и ночные шорохи рисового поля.
Рано утром, задолго до рассвета, когда еще не погасли звезды, в самый сладкий час сна, взрослые начинали будить детей:
– Просыпайтесь! Пали-пали или останетесь без завтрака! – кричала мать, и дети знали, что проспавшие действительно останутся без еды.
– Идем, – за всех отвечал Валерий и первым показывался из накомарника. Бежал к рукомойнику, умывался и помогал матери собирать нехитрый завтрак. Затем младшие садились в круг и, с почти закрытыми глазами, жевали рис, оставшийся с вечера. Шли на поле, где мать уже ждала их и шлепала по воде рукой возле себя, показывая место работы.
Наследнику не удавалось увиливать от трудовых обязанностей. Сколько ни кашлял и ни хрипел, мать не обращала на него внимания, а иногда отвешивала притворщику подзатыльник: «Заканчивай спектакль, артист погорелого театра».
Амя бы разрешила ему валяться до обеда на топчане и заниматься своими делами. Чаще всего он читал книги и мечтал о том, как убежит от опостылевших рисовых чеков. Но в это лето, первое без амя, он поднимался вместе со всеми и занимался прополкой, лениво вытягивая из воды сорняки.
Так прошел июнь, затем жаркий июль. Настолько жаркий, что на работу взрослые и дети выходили ближе к пяти часам, когда солнце сползало с зенита и становилось чуть прохладнее. Чилля – месяц беспощадной жары, в какую даже птицы прятались в кустах и не летали. Вода становилась горячей, и ребятишки, чьи родители работали в одной бригаде, купались до одури в каналах и арыках. За лето кожа успевала загореть и облезть не один раз. Август приносил прохладу и надежду, что скоро кончится рисовая каторга. Звезды беспрестанно падали под лай кишлачных собак и сгорали на лету. Чеки, наполненные водой, блестели под луной, и рисовые стебли, ровные и очищенные от сорняков, казались хрупкими и волшебными. Наверное, это были самые красивые летние вечера, сопровождаемые пением лягушек и писком комаров.
В середине месяца дети возвращались домой: надо готовиться к новому учебному году. Соджун морщился, вспоминая школу, но знал, что учиться надо. Он перешел в восьмой класс. Все. Свидетельство о восьмилетнем образовании почти в кармане. И с учебой будет покончено навсегда. Он умрет, но в девятый класс средней школы, которая находилась за десять километров от корейского поселка, не пойдет. Каждый день просыпаться в шесть утра и два километра топать пешком до автобусной остановки? Нет уж.
Сентябрь, октябрь, ноябрь превращались в райские месяцы. Родители на поле, дети на свободе. Правда, старшие сестры, сколько он помнил, корпели над учебниками и после окончания школы поступили в институт. Родители и дед с бабушкой очень гордились, когда старшая сестра стала студенткой кын хяко, высшего учебного заведения, и возлагали на нее большие надежды. Когда же средняя сестра поступила в кын хяко, все вели себя так, словно над их домом загорелась звезда. Соджуну и начальная школа не нужна. Никакая вообще. Кому нравится, пусть тот и учится. Ну почему он родился наследником? Какие же дурацкие законы в корейских семьях! Он с удовольствием уступит свой титул младшему брату Валерию, который и на свет появился незаметно, и не болел, и работал за себя и за незадачливого Чан Соджуна.
Первого сентября ученики собрались на улице перед двухэтажным зданием. Директор школы, баба Лиза, как называли ее дети, стояла перед толпой своих подопечных и улыбалась. Улыбка появлялась на ее полном лице с обвисшими щеками в первый и последний день учебного года. В иные дни она оглядывала учеников подозрительным взглядом, хмурилась и шла дальше. Сегодня баба Лиза улыбнулась по инерции даже Соджуну. Это был плохой знак: учиться надо, дружок, никаких шалостей, вот я тебя! Сделав смирную физиономию, он подождал, пока директор скроется из вида, и подошел к пацанам. Отметил, что одноклассники вымахали за лето, теперь придется ему на уроках физкультуры стоять последним. Даже девчонки выше его. Противные какие, ходят с задранными носами, как будто уже золотую медаль получили за отличную учебу. Соседка по парте держала в руках новый дипломат с блестящими замками и поправляла волосы взрослым движением. Соджун вызывающим жестом выставил напоказ свой ободранный портфель и сел на Чукотку – за самую последнюю парту, на свое законное место. Первый день прошел быстро, получали учебники, слушали классную руководительницу, рассказывающую о планах на учебный год, где основным словом являлось «надо».
Но для Соджуна этот день закончился плачевно. Когда он зашел домой, раздался вопль матери, неожиданно приехавшей с поля. Парень подумал, что ее укусил скорпион. Он сжался от страха и не понимал, что случилось. В это время появился Валерий с двумя портфелями, рядом с ним стояла младшая сестренка.
– Эх ты, тебе купили новую одежду, и что вышло? – Братишка осуждающе смотрел на кеды Соджуна, заляпанные коровьим навозом, на рубашку с черными пятнами от мазута, ставшую серой, на пыльные брюки.
– Приводи теперь все в порядок. – Мать, ссутулившись, отвернулась от детей и замолчала. Соджун смотрел на ее подрагивающие плечи и ругал себя последними словами.
– Постираю, – отважился он дать обещание, даже не представляя, как надо стирать.
«Ладно, – утешил он себя, – скоро мать уедет на поле помогать отцу, деду не до моей грязной одежды. А пока сгоняю к пацанам».
Солнце садилось за горизонт, когда он вернулся домой и увидел на бельевой веревке свои кеды без следов коровьих лепешек и выстиранную рубашку, которая выглядела как новая.
Валерий с Натальей готовили ужин. Носили из летней кухни чашки с едой, ложки с вилками и рассаживались вокруг клеенки, постеленной на веранде.
– Орабай[34], иди к нам, – позвала его сестренка.
– Смотри, не наступи в коровью лепешку, – засмеялся Валерий, весело подтрунивая над братом.
Первым с ужином справился дед, встал из-за низенького стола, за которым ел один. Потом братья побросали ложки, старший ушел на перекур, а младший остался с Натальей убирать грязную посуду.
Сентябрь и октябрь пролетели быстро. Наследник листал школьный дневник и пытался стереть замечания и двойки по всем предметам:
«Не выучил урок по химии».
«Пропустил занятия».
«Пришел в школу без учебников».
«Подрался с одноклассником».
Записи красного цвета, похожие по содержанию, перепрыгивали из одной недели в другую. В прошлую субботу классная руководительница оставила его в пустом классе и задавала вопросы, на которые он старался отвечать односложно и серьезно:
– Неужели не понимаешь, что тебе надо окончить школу?
– Понимаю.
– С такой памятью стыдно получать плохие оценки.
– Да.
– Пусть родители придут в школу.
– Они на поле.
– С кем вы дома? Одни?
– С дедушкой.
«Как дети живут одни? Конечно, парень говорит неправду, но что с ним можно сделать? Жаль, такой смышленый, а учиться не хочет. Придется пойти к нему домой. Заодно навещу родителей других учеников из корейского поселка», – размышляла учительница.
Не откладывая дело в долгий ящик, Валентина Николаевна отправилась проводить рейд по домам учащихся.
Пыльная дорога шла вдоль колючей проволоки, за которой находился завод. От него тянули свои щупальца толстые черные трубы. Широкие, диаметром в два метра, похожие на извивающихся драконов. Они выглядели бесконечными. Но оказалось, что трубы охватили в кольцо низкие домики, чтобы на самом краю поселка изрыгать из себя черную жижу. Валентина Николаевна с ужасом смотрела на открывшуюся картину. С одной стороны – железная проволока, с другой – черные трубы с разинутыми пастями, сзади хлопковые поля, впереди – кукурузные. Ей встретился мужчина в узбекском чапане[35], надетом на голое тело. Он с любопытством смотрел на женщину. Снял тюбетейку, вытер пот со лба и сделал шаг навстречу. Валентина Николаевна подняла вверх ученическую тетрадь и быстро проговорила:
– Мактаб, мактаб[36]…
Как будто слово «школа» обладало магической силой и могло защитить ее от страшного.
– Хоп, – ответил незнакомец и почтительно отступил в сторону.
Она прибавила шаг и вскоре оказалась в корейском поселке. И вновь ее охватил страх: низенькие домики с маленькими окнами жались друг к другу и казались пустыми, вымершими, похожими на потусторонний мир, затерявшийся в черных песках, охраняемых чугунными драконами. Солнце медленно садилось за горизонт, окрасив небо зловещим багровым цветом. Где люди? Учительница переходила от одного дома к другому, стучала в кособокие двери и прислушивалась, раздастся ли хоть один живой голос. Никого. И только в самом последнем дворе, когда уже отчаялась встретить хоть одну живую душу, услышала голоса. Она нетерпеливо толкнула калитку и остановилась от неожиданности: здесь на деревянном топчане мальчики играли в карты; переговаривались и дополняли спор выразительными жестами. Увидев ее, игроки застыли. Затем соскочили с насиженного места и вытянулись перед ней, словно находились в классе.
– Родители на поле, – ответил Соджун с удивленным видом, он ведь сказал ей об этом в школе.
– А кто с вами дома?
Она вместе с ребятами заходила в каждый дом и видела одно и то же. Две комнаты, одна из них застелена камышовой циновкой, маленькие окна, низенькие деревянные столики и пристройка, похожая на кухню.
Оказалось, дети в это время года действительно жили без родителей – вместе со стариками или совсем одни. Иногда навстречу выходили старухи и угодливо улыбались учительнице, не понимая, о чем идет речь. Когда обход закончился, мальчики во главе с Соджуном вызвались проводить ее, и она дошла домой под охраной ватаги, похожей на воинов из фильма «Чингачгук – Большой Змей».
После визита в корейский поселок Валентина Николаевна долго не могла успокоиться. Никогда бы не поверила, что можно жить в таких условиях. О какой учебе могла идти речь? На сегодняшний день ученики, жившие в черных песках, числились в списках неуспевающих, и исправить положение казалось невозможным делом: родители работали на поле, добывая пропитание, а дети учились только потому, что не работали.