В руках наследника Сэнсей все чаще видел книги. Внук много читал. Возможно, прочитанное поможет ему. Учитель свято верил, что книги ворошат детский ум, помогают стать любознательным, формируют нунчи. Дети в корейском поселке не учились. Они ходили в школу, но до учебников дело не доходило; чаще они просто болтались на улице. И никто за ними не следил: с ранней весны до поздней осени родители барахтались на рисовом поле; зимой отдыхали, ходили по гостям или занимались своими делами.
Отец Соджуна с утра одевался, уходил с друзьями на железнодорожную станцию, где пили дешевое вино, разговаривали о прошлогоднем урожае, сетуя, что опять кормят детей мелкой рисовой сечкой, а крупный рис вынуждены продавать на базаре. Учитель однажды решил выведать, где сын пропадает целыми днями. И был потрясен, увидев всех мужчин из корейского поселка. В тени тополей, на краю автобусной остановки они сидели на обломках кирпичей, на старых рассохшихся деревяшках. В середине круга стояли бутылки с портвейном, стаканы и рыбные консервы с килькой в томате, а рядом валялись алюминиевые вилки с согнутыми зубцами и складной нож. Мужчины смутились, увидев Сэнсея. Повскакивали со своих мест, стали здороваться. Сосед, отец семерых детей, быстро бросил сигарету на землю и освободил место для гостя. Сэнсей присел на камень и стал слушать, о чем шла беседа. Говорили все, кроме его сына. Сдвинув густые брови, тот хмурился. Ему не понравилось, что отец пришел к молодым, но сказать об этом он не мог. Кто-то из сидевших побежал к колонке, сполоснул стакан и, вернувшись на место, налил в него вина и подал учителю двумя руками. Учитель принял угощение – тоже двумя руками – и осторожно поставил стакан перед собой. Он слушал нехитрые разговоры молодых мужчин, изредка кивал одобрительно или молчал. Автобусы, набитые пассажирами, разворачивались и уезжали в разных направлениях, а он все сидел и сидел. Вскоре собравшиеся стали подниматься с пятачка и расходиться по домам.
Вечером сын, потупив взгляд, обронил, что отец смутил его друзей. Фраза была витиеватой: сын не смел прямо выразить свое недовольство. Отец кивнул в знак согласия. Хотел сказать, что надо бы уделять больше внимания мальчику, но смолчал, боясь нарушить хрупкий мир: многословие раздражает молодых, они отмахиваются от нравоучений стариков. Лучше ничего не говорить. Молчание – привилегия старости. В детстве с ребенка требуют ответов на вопросы, а позже выросшие дети радуются, когда постаревшие родители молчат и не ходят за ними по пятам, рассказывая о своих болячках и делах. Морщатся: какие дела могут быть у стариков, пора и честь знать и не совать всюду свой нос; поэтому пусть сына учит жена: «Ночная кукушка дневную всегда перекукует».
Как будто подслушав его мысли, сноха начала выговаривать супругу:
– Пока вы на станции развлекаетесь, пьете вонючий портвейн, сын ваш растет плохим ребенком. Вы не знаете, чем он занимается. Может быть, лучше его в детдом сдать?
– Успокойся. Чем ему заниматься? Выполнять твои и бабкины приказы в двенадцать лет? Погоди, вырастет и будет девок в дом таскать, тогда поплачешь. Радуйся, что на улице бегает, из рогатки стреляет. Подумаешь, соседи жалуются.
– Вы не занимаетесь сыном и придумываете уловки для себя. Не видите, какой он слабый. Курить ему никак нельзя. Меня он не слушается, устала уже лупить его.
– Отстань от него. Все мальчики одинаковые. Прекрати бить, унижать будущего мужчину. Не то научится изворачиваться.
– Одинаковые? Почему ваш младший сын не такой?
– Эх ты и глупая. Пальцы на руке у тебя одинаковые? Так и дети наши. Обе дочери, старшая и средняя, сыновья Соджун и Валерий, наша дягимя[30] Наташа – никто из пятерых не похож друг на друга.
– Иди сюда, – негромко позвал отец Соджуна после упреков жены. Мужской разговор без колотушек и материнских криков состоялся: сын ходил угрюмый и зло поглядывал на родителей.
– Рыжий, – звала его мать, напоминая про школу и домашние задания.
– Салимгари, – обращался к нему отец, когда находился в веселом расположении духа. Так звали соседа-татарина, который не имел никакого отношения к их семье, разве что только цветом волос Соджун походил на него.
– Старик, – дразнили сестры и брат.
После разговора с отцом он пытался понять, почему его так обзывают, почему прозвища обидные и неприятные? Любимца своего, младшего сына Валерия, отец сажает рядом с собой, разговаривает с ним, а старшего в упор не видит. Вчера же мать предлагала отцу сдать Соджуна в детдом.
Так выходит, они приютили его? Зачем? Сына им захотелось? Издеваются каждый день и попрекают кровью, которую когда-то мать отлила или перелила ему. Нет, хватит! Он размазал по лицу злые слезы и спрятался в сарае, чтобы продумать план действий.
«Отец, – Соджун с болью поправил себя, – приемный отец ругает за курево, значит, надо пить, быть похожим на него, а не на деда». Он вышел во двор и направился к Филе, с которым после потасовки они побратались: укололи булавкой указательные пальцы и приложили их друг к другу – смешали кровь. Почему-то у Соджуна она была густой и темной, а у друга – алой и жидкой. Вдруг мать не зря лупит его за курево? Он одернул себя – зачем думать о ерунде в такую важную минуту?
Вспомнил, как пристально он разглядывал лицо Валерия: они не были похожи. Настоящим братом по крови стал для него Филя. Как всегда, когда ему становилось плохо или скучно, он шел к соседнему дому и стучал в окно условленным знаком, как в азбуке Морзе. Тире – двойной стук, точка – одиночный. Стучал и стучал, как дятел, но Филя не отзывался. Пришлось идти дальше. Медленно двигался Соджун вверх по узкой улице, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы дотрагиваться руками до низеньких дувалов – глиняных заборов. Остановился, когда увидел одноклассницу. Василиса – Вася – сидела на деревянной скамеечке и лениво терла кастрюлю железной мочалкой. Соджун передернулся от скрежета, но не ушел. Пусть трет, а он понаблюдает за ней со стороны. Индейцы так делали: наблюдали, затем наступали. Через какое-то время Василиса потянулась за багади – ковшом из тыквы, – набрала воды и ополоснула руки.
Багади – важная утварь в каждой корейской семье. Осенью амя ходила по задней части огорода, куда обычно сваливали мусор, раздвигала шероховатые широкие листья и срывала продолговатую тыкву, заносила домой и разрезала пополам. Выскребала из них мякоть, а половинки сушила и радовалась, что багади получился удобный. Кстати, Соджуну хотелось уничтожить весь тыквенный урожай: каша с тыквой, суп с тыквой; даже желтые тыквенные семечки не выбрасывали, а мыли, сушили и грызли. Типа, все полезно. Не дай бог, взрослые заметят, что рука скребет попу – тут же в ход шла чертова тыква. Она еще и глистов могла выгонять.
Взрослые говорили: «Некрасивый и пустой, как багади». Сначала бедную тыкву выскабливали до дна, высушивали, потом еще и превращали в дурацкое сравнение.
Но сейчас, подсматривая за Василисой, он видел ее явное сходство с багади. Удлиненное книзу лицо с выпирающими щеками, выдвинутый подбородок и выражение бездумное, пустое.
Василиса встрепенулась, словно почувствовала на себе пристальный взгляд. Соджуну пришлось согнуться в три погибели, замереть и досчитать до шестидесяти. Затем почти ползком он выбрался на другую улицу, в конце которой жил еще один его друг. Во дворе маленького домика росли цветы, спал ленивый кот, мирно переговаривались родители одноклассника Сашки. Соджуну это казалось другим миром. Здесь не вешали соевые лепешки в комнатах, не квасили кимчхи бочками, не употребляли в пищу тоннами чеснок. Здесь жила русская семья. Ему нравилось у них. Мальчишки часами перебирали старые детали, собирали движок для мопеда, искали новые детали и разговаривали обо всем.
Однажды он зашел к другу, но вместо Сашки выглянула его сестра:
– Проходи, гостем будешь. Брат с утра удрал на речку с отцом.
– Ладно, я потом зайду.
– Посиди, мне скучно. Да не отворачивайся, жарко, дышать нечем, вот и разделась.
Соджун нерешительно поднял голову и покраснел: крепкое девичье тело облегали трусики и лифчик; полукружья грудей так и притягивали взгляд. В полутемной комнате фигура девушки мерцала и пугала странной белизной.
Парень не мог оторвать глаз от молочного тела, и постепенно стеснение начало проходить. Отчего-то он раскраснелся и налился жаром. Рванулся к двери, вылетел на улицу и побежал к туалету. Расстегнул ширинку, отдышался, но писать не хотелось. Что это было?
Неужели из-за этой дуры? Но тело какое красивое, белое, не то что у него и его сестер, темное с примесью желтизны.
С того времени он старался не попадаться девушке на глаза и не заходил домой к однокласснику. Вот и сейчас крутился у ворот, не решаясь заглянуть. На его удачу Сашка как раз вышел из дома, увидел друга и приветливо махнул рукой, приглашая в гости.
Оглядевшись, Соджун заметил под навесом кастрюли, облепленные тучей мошки. Двор тонул в кисловатом запахе.
– Глотни, – протянул ему Сашка алюминиевую кружку.
– Что это?
– Самогонка, чистая, как слеза.
Ожог, в сто раз сильнее, чем от перца, опалил рот и горло. Выпучив глаза, Соджун закашлялся, судорожно задышал и еле выговорил:
– Что за отрава?
– Первак. Стащил у отца.
Вскоре мальчишки спрятались от взрослых и заснули на сеновале.
Соджун вернулся домой окружным путем через хлопковое поле, затаился в сарае, увидев мать. Не хотел попадаться ей на глаза – влетит по первое число, и заступиться некому.
Амя умерла. Слегла в один из дней и не поднималась несколько месяцев. Она лежала на циновке ближе к окну, а детей переместили к самой двери. Соджуну стало проще убегать из дома. Когда возвращался, подходил к ней и прислушивался, но различал лишь стоны и хриплое дыхание. К еде амя не притрагивалась. Вскоре вместо бабушки лежал скелет, обтянутый кожей; редко, очень редко она открывала глаза, и по впалой щеке катилась одинокая слеза.
Зимой, ближе к корейскому Новому году, чужие тетки захлопотали на кухне, чужие дядьки принялись строгать доски и сбивать их одна к другой. Затем дед расстелил на полу красный материал и белой известкой стал выводить иероглифы по вертикали. Мама шепнула Соджуну, что это мендчжон – траурный паспорт, без него Небеса не примут душу покойной бабушки. Иероглифы – это ее фамилия; у корейцев женщины не меняют девичьи фамилии, иначе после смерти попадут к родственникам мужа. Мать поежилась: «Гичада[31], если я и на небесах буду с родней твоего отца».
Амя, наряженная в длинную голубую юбку и короткую кофту с бантом на левой стороне, лежала за белой занавеской в полном одиночестве. У ее изголовья стоял низенький столик. Соджун боязливо смотрел на сваренную целиком курицу в тарелке, ложку с вилкой возле чашки с рисовой кашей и водой. Он ждал. Вдруг амя потянется за едой, или, может быть, поднимется из гроба. Отряхнет длинную юбку и начнет ворчать, что ей тесно. Но шло время, и ничего не происходило. Появлялись чужие люди, мать присаживалась в ногах покойной и начинала голосить, закрыв веки. Изредка прикладывала носовой платок к глазам, затем сморкалась и продолжала выть. К ее плачу прибавлялись причитания дочерей бабушки, старших сестер отца. Хор голосов не смолкал до тех пор, пока гости не уходили; оставшиеся начинали тихо перешептываться и хихикать. Соджуну хотелось дать им пинка: как смеют они смеяться, когда амя умерла!
Абай почти не вставал со своего места. Смотрел непонятно куда и, вздыхая, изредка бормотал невразумительное. О чем он думал, никто не догадывался. В один из печальных вечеров мать хихикнула и показала на свекра, покрутив пальцем у виска: «Тронулся умом старик. Не успела старуха умереть, он уже на сторону глядит, вспоминает какую-то Кумихо. Мужчины, что старые, что молодые, одинаковы, так и смотрят налево».
Потом побежала варить паби, чтобы поставить на столик у изголовья покойной, налить водку в рюмку, словно амя пила спиртное, сделать дери[32], сесть рядом и радоваться, что впервые свекровь не сделала ей ни одного замечания.