Бельгийская зима. Обычная, без снега, с затяжными дождями, сырая и бессонная. Дети считали дни, когда приедут родители. Маленькая Нина капризничала. Бабушка Мария делала вид, что не замечает плаксивого настроения внучки, сидела рядом и читала книгу. Услышав ее сонное дыхание, осторожно выходила из комнаты и неплотно закрывала за собой дверь. Поднималась наверх, где мальчики притворялись спящими. Садилась рядом и мысленно обращалась к мунбэ на шее Алекса, дотрагивалась до них и просила защиты для внука: почему они отказываются оберегать молодого хозяина? Почему не признают нового наследника? Не считают родственную связь Соджуна и Алекса законной?
В очередной такой вечер Мария вновь что-то им шептала, говорила и говорила, волнуясь и путаясь в словах. И вдруг, когда она уже потеряла надежду, тигр встряхнул гривой и зарычал. Все ее существо содрогнулось от волнения. Оберег оживал. Значит, он попал к тому, кого должен защищать. Может быть, у Алекса сложится иная судьба, чем у Соджуна. Судьба, которую она исковеркала, дав брату неверный совет. Сердце Марии привычно сжалось: вернуть бы прошлое и исправить свои ошибки, но, видимо, ей придется казнить себя до последнего часа. Пальцы, искривленные артрозом, дотронулись до лап дракона:
– Просыпайся, хватит спать. Молодой господин нуждается в твоей защите.
Алекс притворялся спящим и следил за бабушкой Марией, которая бормотала, вздыхала и вытирала слезы тыльной стороной ладони. Под ее вздохи вспоминал свое прошлое.
Как-то мама привезла детей в странное место. Огромное многоэтажное здание. У входа вывеска – «Гостиница Центральная». Он хотел спросить, зачем они сюда приехали, но, увидев ее лицо, промолчал. Мама рывком потянула дверь на себя и придержала, пропуская детей вперед. Они прошли дальше. Все так же молча, почти с суровым лицом она вызвала лифт. Алекс извертелся от любопытства, но спросить не решился: мать казалась расстроенной, напряженной. На девятом этаже лифт бесшумно остановился, они оказались в длинном коридоре. Прошли немного вперед и замерли перед дверью. Не успела мать коснуться звонка, как та моментально открылась. На пороге стоял отец. Он нарушил немую сцену:
– Привет! Пробки, что ли, в городе? Я уже жду вас давно.
– Да, уже девятый месяц, – сверкнула глазами сестра Вика.
– Совсем уже взрослые, – смущенно протянул отец и кашлянул, – я вот подарки вам привез.
Алекс застыл на месте. Не верил, что видит отца. В голове молоточками стучали слова: «Вернулся. Вернулся. Вернулся».
Вернувшийся держал в руках свертки, которые никто не принял, и рассказывал, как трудно одному, как скучал по ним, как тяжело работал в Южной Корее. Наверное, ему и вправду было плохо: живот исчез, щеки впали, глаза, прежде заплывшие жиром, казались большими на осунувшемся лице.
Алекс подбежал к отцу, прижался к нему и повторял как попугай:
– Мама, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мам!
– Собирайся домой, – тяжело, словно ей не хватало воздуха, выговорила мать.
– Домой? – закричала сестра. – Где его дом? Он будет убегать, прибегать, жаловаться, как трудно в Корее работать, а мы будем жалеть его? – Она захлебнулась в словах, метнулась к противоположной стене, открыла окно и начала швырять подарки вниз.
Холодный ветер ворвался в номер, словно пытался привести их в чувство, а сестра-гордячка выла так, словно умерла любимая собака; следом за ней заплакал Алекс.
Вскоре все вместе молча вышли из номера, молча поехали в тесном лифте и так же молча сели в машину. Отец мучительно пытался сдерживать себя, словно боялся раскрыть неизвестную тайну. Уголки губ подрагивали, он судорожно глотал воздух.
С момента возвращения отца Алекс ожил. Словно враз исчезла темнота, и солнце засияло тысячами лучей. Кома прошла: он просыпался и бежал к отцу, дотрагивался до него, ему хотелось убедиться, что они вновь вместе.
Через год отец опять «сделал ноги».
– Я тебе говорила, – нападала сестра на мать и плакала злыми слезами.
– Хватит! – заступился Алекс непонятно за кого, то ли за мать, то ли за отца, то ли за обоих.
Следующие исчезновения отца уже не стали для него такими разрушительными, как первое, но каждый раз он удивлялся:
– Отчего папа убегает?
– От лени, – презрительно фыркала Вика, – мама работает с утра до ночи и мешает ему спать.
Алекс успокоился и пытался не думать о папе, но он и предположить не мог, что опять впадет в кому. Переезд был страшнее, чем его причины. Внезапный, который не смог бы присниться даже в самом страшном сне. Алексу стало все безразлично: уроки, школа, игры в компе, перепалки с Иваном и противными кузинами.
Нидерландский язык начался с перевода детских книг для шестилеток. Занималась с ними Лизбет. Крупная женщина с улыбчивым лицом умудрилась научить их нидерландскому за три месяца. Как это случилось, мальчики не понимали: они зубрили алфавит и читали детские книги, составляли рассказы о себе и прежней жизни; затем перешли к более взрослым книгам и заговорили. Чудо, да и только. Вскоре начали свободно болтать на нидерландском, прошли тестирование на знание языка в школе и смогли записаться в класс к своим ровесникам. Но как же было тошно потом! Одно дело – тестирование, другое – постоянная учеба на чужом языке. Ладно, математика. Формулы и в Африке – формулы. Но история, химия, биология и литература выжимали из них все соки.
Алекс с Иваном напоминали овчарок, замерших по стойке смирно. Глаза косили от напряжения, голова болела от непонятных вопросов, тело почти закостенело от долгого сидения в одной позе. Короче, учиться было очень тяжело. Перед католическим Рождеством мальчики получили табели, рапорты за экзамены и не могли поверить своим глазам: завалили все предметы. Да если бы они так занимались в прежней школе, то золотая медаль была бы обеспечена. На родительском собрании классный руководитель объяснял, что Алекс и Иван плохо знают нидерландский язык, поэтому не смогли сдать экзамены.
Бабушка Мария ввела дома режим чрезвычайного положения: вместо новогодних подарков – уроки с репетитором по английскому и французскому языкам. А ничего, что учились на нидерландском? Алекс жалел о глупом выборе системы обучения. Зачем это дурацкое направление с видом на университет? Если сейчас он вертится как уж на сковороде, что с ним станет в высшем учебном заведении? Как ему хотелось домой! Туда, где учеба давалась легко, где рыжая девочка доверчиво смотрела на него, где мама вечерами приходила с работы, ложилась на диван и молчала.
В общем, жизнь в Бельгии окрасилась в цвет грусти и не радовала Алекса, а вечные дожди наводили жуткую тоску. Кстати, ему поставили дурацкий диагноз: депрессия. Смешно, но здесь с ней считались всерьез. Лечили, баюкали, пичкали таблетками и выхаживали.
То же самое приготовилась делать с ним бабушка Мария. Он подслушал ее телефонный разговор с матерью:
– Скажешь тоже, какая это болезнь для лентяев? Ему скоро исполнится семнадцать лет. Пубертатный период прошел, гормоны не трясут организм, а радости у него не прибавилось. Уже три года ходит как в воду опущенный, – возмутилась бабушка Мария.
– Нечего носиться с ним, пусть вкалывает! – резким голосом почти выкрикнула мать.
«Маман – молодец, надо вкалывать», – обрадовался Алекс простому, но древнему лечению от тоски.
Он кинулся читать объявления, размещенные в газетах. Работы было полно, только выбирай. Кафе и рестораны приглашали на работу старших школьников, их брали охотнее, чем взрослых. Во-первых, несовершеннолетним платили меньше, во-вторых, молодежь не оспаривала время переработки и не выискивала пропажу оплаты за некоторые отработанные часы.
Алекс ехал домой на велосипеде и предвкушал, как вздрогнут домашние от его слов «официант» и «ресторан». Пусть жуют последствия незаконного переселения в отдаленные места.
Но бабушку Марию на мякине не проведешь – стреляный воробей. Она помолчала и обычным голосом сказала:
– Любая работа красит человека.
– Только выбери, что для тебя станет важнее, учеба или работа официанта, – не удержался дед.
– Хорошо, – довольно согласился Алекс с опекунами.
Бабушка и дедушка на самом деле являлись официальными опекунами внуков, словно родителей лишили законных прав, и развернули жизнь внуков в другое русло. Два командира не давали им увернуться от режима дня. Все по часам: подъем, школа, дом, уроки, ужин, пятнадцатиминутная перекличка с бывшими одноклассниками из прошлого. Глупые, завидуют им. Видели бы, как «иностранцы» крутят педали на велосипеде в дождь и снег.
В прошлой жизни мама привозила их в школу на крутой тачке. Дурачилась, включала на всю мощность музыку и начинала петь. Мальчишки подпрыгивали на месте и тоже веселились на всю катушку. Она высаживала их у школы и пропадала на целый день; становилась недоступной, даже когда находилась рядом.
– Дела у меня.
– А ты в цех?
– Да.
– В какой?
– В такой, где нет времени.
Занятая мама, деловая колбаса, бизнес-леди. Любое определение подходило к ней, вечно загруженной поездками и разговорами о каких-то непонятных поставках, торгах, сетях. Алекс привык к тому, что машины с овощами, фруктами, печеньем ходят безостановочно по кругу, как цирковые лошади; в воздухе свистит кнут:
– Сегодня торги!
– Проверьте фрукты!
– Примите картошку, капусту, лук, свеклу.
И между всем этим взрослые катались, так думал Алекс, потому что слышал слово «откат». Тоже хотел кататься с ними на роликах или на велосипедах в огромных складских помещениях, как в американских фильмах. Катаются и разговаривают по телефону.
Когда переехал в Бельгию, он увидел в супермаркетах овощные наборы. В небольшой картонной коробке сквозь пленку выглядывает одна головка лука, один господин-помидор, одна морковка и хвостик зелени. Красиво и эстетично. Не то что машины с тоннами немытых овощей. Надо подкинуть ей идею. Или самому вернуться в Россию и открыть супермаркеты, такие, как в Европе
– Мам, – произнес он возбужденным голосом, – что я видел в магазине, – и принялся делиться с ней идеей нововведения. Вдруг мать загорится его идеей.
– Милый мой, ты опоздал со своим предложением.
– Облом, – вздохнул Алекс и вернулся к урокам. Открыл учебники и перенесся в тот дом, где ему было спокойно, где вечерами мать требовала тишины, и они с Иваном бегом исполняли ее просьбу.
Это было благословенное время: им никто не мешал резаться в комп или уминать толстые ломти хлеба с колбасой, розовой, пахнущей чесноком. А здесь хлеб нарезали в хлеборезках. Нажимали на кнопку, подставляли пакеты, куда складывали тонкие просвечивающие ломтики. Дома они ломали от булки толстенные куски хлеба, с наслаждением жевали и запивали колой. Из жующих ртов, когда они начинали хохотать, брызгала газировка, растекалась на простыне грязными пятнами, словно у них случилась поллюция.
Что это такое, они узнали из брошюры, полученной в школе. Там же по пунктам четко перечислялись и волосы на лобке, и ночные выделения, и орган между ногами, который просыпался раньше них и будоражил тело. Мальчишки смяли брошюру и небрежно швырнули в урну для бумаги, словно написанное не относилось к ним. Но это было связано с ними напрямую. Они стали раздражительными, злыми. А как не раздражаться, если ни с того ни сего в штанах начал шевелиться «змей»? Вытягивался во весь рост, как оловянный солдатик на посту. Ваня по утрам вообще перестал разговаривать, Алекс передергивался от желтых пятен на простыне, стеснялся, что мама увидит. Перед стиркой она встряхивала каждую вещь, выворачивала наизнанку штаны и рубашки, проверяла карманы и только потом аккуратно складывала грязное белье в стиральную машину.
Кроме того, и с телом происходило непонятное. В местах, о которых даже подумать стыдно, появились курчавые волосики, а на лице повылазили прыщи. Мать успокоила Алекса:
– Пройдет.
– Когда девочек будете любить, – мерзко ухмыльнулся отец Ивана, потирая руки.
Вместо ответа Алекс швырнул мамины щипчики для бровей в похотливую рожу и произнес с брезгливостью:
– Козел… – не успел договорить фразу, как Иван, тоже ждавший путного совета от взрослых, врезал Алексу в нос.
– Поделом, – сказала мама Ивана, не отрываясь от своего занятия. И сказала так беззвучно, что наступила тишина.
Когда они переехали жить в Бельгию, бабушка Мария без лишних разговоров повела ребят к дерматологу.
Им выписали мази и антибиотики от акне (прыщи так называются по-научному), порекомендовали ограничить жирное в рационе и заниматься спортом. Как еще больше заниматься спортом, мальчики не понимали: крутили педали, плавали в бассейне, пинали мяч в футбольной секции. Возмущению их не было предела, но однажды они заметили, что старые прыщи исчезли, а новые не появились. Здорово, хоть лоб не надо прикрывать длинной челкой, которая лезла в глаза.
Вроде бы жизнь входила в свою колею. Алекс учился в школе и в свободное время работал официантом в ресторане. Когда звонили старые друзья, он небрежно ронял туманные фразы:
– Работаю в культурном центре столицы провинции Лимбурга.
– О! – раздавалось в трубке. Пацаны произносили долгое «о» с восхищением, полностью исчезнувшим в его новой жизни.
Ресторан, куда Алекс устроился на подработку, находился в огромном здании культурного центра. Нарядная публика наполняла фойе задолго до начала представления, затем переходила в ресторан и утоляла жажду. Официанты сновали между столами с подносами, на которых горделиво высились бокалы с вином или шампанским, убирали столы и угодливо улыбались разношерстной публике.
В один из рабочих дней Алекс увидел у входа в здание афишу: «Большой театр в Европе». В списке городов турне оказался и Хасселт. Не раздумывая, он купил билеты на предстоящий балет «Лебединое озеро». Дома, выждав момент, небрежно протянул их бабушке и испугался. Она так разволновалась, что дед посоветовал ей принять успокоительные капли. Отмахнувшись, бабушка Мария разглядывала билеты долго, словно не умела читать. Затем отметила в своей записной книге дату и записала список дел для похода в театр: «маникюр и педикюр, лицо и голова, подобающее вечернее платье и туфли, жемчужные кольца и серьги». Выход бабушки Марии в театр равнялся полету в космос с длительной подготовкой.
Представление было волшебным. Алекс радовался, что принес столько радости самым близким людям, заменившим ему родителей, которые жили в другой жизни и в другом измерении, изредка появляясь в обрывочных снах. Алекс часто просыпался от тепла отцовской ладони, от звонкого голоса матери и не мог понять, что теплая ладонь отца – его собственная, затекшая от тяжести головы, а голос матери – звонкое пение ранних пташек.