Как-то Филе пришла в голову идея.
Через арык от их дома жила большая семья узбеков. Они заготавливали на зиму сено для скота; скирды тянулись так высоко, что мальчишкам не удавалось взобраться наверх. Им нравилось прятаться в сене, странно шуршащем и пахнущем травами, закапываться вглубь и дремать, не обращая внимания на мышиный писк. Сено, которое называли саман, привозили на арбе – большой телеге, запряженной ишаками, – закидывали на верхушку уже сложенной кучи и притаптывали. К осени его становилось так много, что гора закрывала дом и хозяева не видели, что делалось с другой его стороны.
– Смотри, что у меня есть! – Филя протянул коробку спичек. – Давай чиркнем, посмотрим, что будет.
– Ты придурок? Пожар будет, – ответил Соджун.
– Мы убежим.
Они отошли на некоторое расстояние, достали спички, чиркнули и поднесли к стогу. Не такое легкое это дело оказалось: огонь не хотел разгораться.
– Может быть, домой сбегать за керосином?
– Нельзя, родители дома, – отказался Филя, оглядываясь вокруг, вдруг кто-то наблюдает за ними.
И наконец-то маленький язычок огня задрожал и стал подбираться к сухой травинке. Подполз снизу, присмотрелся и заплясал. Мальчишки не могли оторвать глаз от пламени, от искр, взлетающих вверх. Но вот Соджун очнулся и ахнул:
– Бежим!
– Пали, пали! – закричал Филя и засверкал пятками, обогнав друга.
Когда Соджун зашел в дом, семья ужинала. Амя соскочила со своего места и засуетилась: налила в чашку воду, придвинула вареный рис и все соленья.
Он жевал, а перед глазами стоял столб пламени, взметнувшийся вверх. В это время в дверь громко постучали. Мать поднялась со своего места и что-то спросила.
– Соседи горят! – крикнула она и выбежала на улицу, строго приказав детям оставаться дома.
Соджун незаметно выскользнул и увидел высокое пламя, взвившееся в небо. Сено горело с такой силой, как будто хотело достать пламенем до первой вечерней звезды, закрытой дымом, как фатой. Огонь плевался во все стороны и трещал. Люди бегали с ведрами, пытались залить его водой.
Сердце мальчика так стучало, что он испугался. Вдруг соседи догадаются, чьих рук это дело? Огляделся по сторонам, чтобы обсудить случившееся с Филей, но не увидел его. Постояв еще немного, вернулся домой и схватился за портфель.
– Спать пора, а ты уроки решил делать? – изумленно всплеснула руками амя.
– Почитаю немного.
– Видел, что творится у бедных соседей? Бессовестные люди, подожгли сено. Хоть бы огонь на дом не перекинулся. С огнем шутки плохи: он пощады не знает, все сжигает на своем пути. Помнишь, как ты пытался зажечь фитиль? Никогда больше не бери спички в руки. Понял? – Она подозрительно смотрела на него.
Уже поздно вечером Соджун подслушал разговоры старших. Пожарные потушили огонь. Никто не смог определить, что случилось. Сено сгорело дотла. Хозяйка плакала, что скотину придется зарезать или продать. Кормить животных больше нечем. Как и ребятишек, которые останутся без молока.
Соджун долго не мог заснуть. Он крутился и потел от ужаса, представляя голодных коров и плачущих ребятишек. Еще страшнее стало, когда вообразил, как горели бы коровы, мычали и не могли выбраться из пламени. В его снах в эту ночь они летали, смотрели на него и жалобно тянули свое «му-у-у».
Вскоре разговоры о пожаре затихли. Земля почернела в том месте, где сено сгорело дотла. Мальчик отворачивался, чтобы не видеть следы своих игр, но перед глазами опять мелькали люди с ведрами и узбечка, хозяйка дома, которая кричала и тянула руки к пламени. Соджуна поразило лицо хозяина дома, сидевшего в стороне с отрешенным видом, словно все происходящее не имело к нему никакого отношения. И это равнодушное лицо, абсолютно спокойное, было страшнее пожара.
Соджун остыл к прежним бессмысленным развлечениям. Чаще всего прятался в тени деревьев, читал книгу. Теперь уже Филя вызывал его: свистел за забором или слонялся под окнами. Ему нравился велосипед друга, стоявший на веранде. Руль, колеса, сиденье, подогнанное под рост велосипедиста, вызывали у него зависть. Просил родителей купить, а в ответ слышал, что надо полезным делом заниматься, а не педали крутить. И начиналось: «Это соседи позволяют детям заниматься чем попало, балуют непомерно: то книги им покупают, то кино разрешают смотреть; лучше бы на поле приучили их работать. Разбалованный Соджун ни к чему не пригоден, курит, ворует у деда табак, даже продукты из дома таскает. Держись подальше от него. Старик тоже странный, хочет внука научить корейскому языку. Учитель, а не понимает, что учить надо русский».
Но Филя, не слушая родительских наставлений, шел к знакомому дому и пытался выманить друга на улицу, чтобы выпросить велосипед:
– Ты жадина-говядина! Пацанам расскажу, что жалеешь свой драный велик.
– Я – жадина? Жиртрест, мозги у тебя жиром затекли, забыл, сколько раз в день канючишь, клянчишь и клянчишь? Жмот – ты, а не я, даже табак не можешь у отца стырить.
– Правильно мать сказала, что вы все… – начал Филя и осекся.
– И что она сказала правильного? – едким голосом переспросил Соджун и сжал кулаки.
Солнце так сильно пекло, что даже куры попрятались в тени и ленились кудахтать, а мальчишки молотили друг друга, поднимая пыль. Наконец-то Соджун оседлал Филю и потребовал, чтобы тот договорил до конца.
– Невоспитанный ты, а родители потакают тебе, – зло выплюнул признание Филя.
– Я невоспитанный, а ты упитанный, и родители твои такие же жмоты, как ты. Конфеты подвешивают к потолку, прячут от своих детей. У нас дома все на виду, даже табак. – Вытерев пот, Соджун слез с поверженного друга и уселся в тени. Филя сопел и с обиженным видом отряхивал с себя пыль.
– Ты не говори своим родителям, что я тебе сболтнул.
– И что мне будет за молчание?
– Папиросы принесу отцовские.
– Принято. Поиграем в дурака?
Мальчишки уселись в тени и начали тасовать карты.
Солнце почти упало за крыши домов, когда они закончили игру и разбрелись по домам. Сейчас придется поливать и подметать двор.
Соджун знал, что увидит дома: бабушка готовит ужин и снует из летней кухни на веранду. Детвора сидит за расстеленной на полу клеенкой и опустошает миски с рисом и водой, прихватывая попутно кимчхи из летней зелени. Младший брат важничает, даже покашливает как отец и делает замечания сестренке, звонко смеющейся во весь голос.
Соджун попыхивал махоркой в саду и наблюдал за кольцами дыма, которые ловко научился пускать. И так увлекся своим занятием, что не заметил мать, подкравшуюся к нему:
– Кясяки[28]! Ты понимаешь или нет? Тебе курить нельзя. У тебя слабые легкие, умрешь от туберкулеза!
Она захлебывалась от гнева и кричала, что перелила ему свою кровь, что стояла перед врачом на коленях и умоляла спасти умирающего сына. Соджуну иногда хотелось напомнить ей о подробностях своей болезни, которые знал наизусть. В этот раз мать разгневалась не на шутку и принялась лупить его. Он съежился, сделал вид, что ему больно, и захныкал, но уголки губ лукаво подрагивали. Колотушки стали привычными, он не отворачивался от ударов, чтобы мать не тратила сил на его воспитание.
Выдохнувшись, она опустилась на траву и замолчала, вытирая пот. Ей казалось, что с ним непременно должно случиться страшное. Соджун клялся и забывал о клятве, как только мать исчезала из виду. Он пристрастился к табаку и курил каждый день, хотя и знал, что ему влетит. Поэтому был всегда начеку, как Соколиный Глаз, о котором мог читать бесконечно. «Последний из могикан» Фенимора Купера стал потрепанным, как тетрадки деда, а Соджун читал и перечитывал страницы, пытаясь развить в себе интуицию, быстроту и напористость, научиться видеть следы врагов. Следил за окружающими и мог по лицам читать их мысли. К двенадцати годам наследник обладал быстрым взглядом, мгновенной реакцией на действия окружающих и стал чертовски красивым корейцем, не похожим на своих друзей: большие глаза с миндалевидным разрезом, веки с двойной складкой, красиво очерченные ноздри и высокий нос без плоской переносицы. Только подвел рост в метр с небольшим, обычный для корейцев того поколения.
– У мальчика нунчи есть. Все видит и понимает, – восхищалась амя.
– Нунчи, чтобы стащить мой табак? – Дед недоумевающе смотрел на жену. Он видел внука насквозь. Не знал, что с ним делать. Разбалованный. Учиться не хочет, таскает табак и думает, что самый умный. Надо ждать. Перерастет, и, возможно, Небо направит наследника на верный путь. Но пока харакси[29] не предсказывало ему ничего хорошего: расположение звезд нарушало закон четырех столов. Что с ним может еще случиться, ведь он уже не принял первый стол? Если бы тогда, в свой асянди, он выбрал хоть один предмет, Небо направило бы его по верному пути. А сейчас мальчик может запутаться в дорогах, исковеркать свою судьбу.