Трофеи оказались так себе, я рассчитывал на бо́льшее. Стёганки, кольчуги, несколько бригантин, ворох дешёвой одежды, куча простецких мечей, топоров, луков. Железо можно продать на переплавку, остальное сбыть на рынке или обменять на продукты. Треть вырученной суммы я по контракту обязан отдать Сен-Северу, и судя по выражению его лица, он на эту треть рассчитывает.

Трупы оставили в поле, англичанам надо — пусть хоронят, а мы неспешно, как и полагается победителям, вернулись в город.

Орлеан встретил нас без энтузиазма. Не было радостных криков, фанфар, чепчиков в воздух. Многие жители стояли на стенах и башнях, следили за перипетиями боя. Наша кровь для них зрелище, кино про войну, но чествовать победителей никто не торопился. Ещё свежи были в памяти обвинения в предательстве, хотя в чём можно обвинять тех, кто только что доказал обратное?

А, ладно, пусть хмурят брови — перед Богом и Францией я чист. Amen.

Вернувшись, развели на больничном дворе костры, подвесили над огнём чаны, вскипятили воду и смыли с себя пот и кровь. Слава богу, потерь с нашей стороны не было, а мелкие раны Сельма быстро заштопала. Отработали хорошо. Сен-Север уехал под впечатлением от наших действий и обещал на прощанье, что оплатит счёт за артиллерию.

Но почивать на лаврах не пришлось. Англичане очень сильно расстроились по факту нападения на форт, подвели дополнительные силы, восстановили разрушенное и установили две бомбарды, которые денно и нощно принялись палить по городу. Не знаю, в какое место они целились, ибо ядра падали куда попало. Бо́льшая часть оказывалась во рву, но некоторые всё же перелетали стены и рушили дома. Одно ядро угодило на монастырский двор, убило мула и едва не пришибло Буланже.

Дюпон внимательно осмотрел остатки ядра и пришёл к выводу, что весило оно около пятидесяти килограмм и имело диаметр сантиметров тридцать. Бомбарда, способная пулять такими камешками, должна быть в длину не менее двух с половиной метров и весить примерно две тонны. Нехилая такая машинка для изготовления отбивных из мулов. Я приказал отвести людей и ротное имущество вплотную к стенам монастырской больницы, чтобы иметь хоть какое-то укрытие от обстрела. Погребок с барбакана пытался проредить ряды английских артиллеристов, но те сумели возвести вокруг своих позиций земляной вал и расставить мантелеты, так что все его потуги к какому-то впечатляющему результату не привели.

Утром шестого дня у нашего порога появился Сен-Север. Английская артиллерия к этому времени успела снести несколько жилых зданий, конюшню и проделать три дыры в больничной крыше. Из моих никто, кроме мула, не пострадал, а вот среди гражданских без потерь не обошлось. Народ кинулся к маршалу просить защиту, но тот лишь разводил руками и предложил переехать в другой район города.

— С чем пожаловал? — спросил я, когда раздосадованное население разбрелось по своим полуразрушенным углам.

Сен-Север выглядел, скажем прямо, не важно. Лицо серое, глаза потухшие, движения вялые. Наша маленькая победоносная вылазка зарядила его оптимизмом, но заряд кончился, батарейка села, и маршал целиком погрузился в депрессивные будни. Вопрос с продовольствием стоял всё острее, перед глазами маячили голодные дети и женщины. Серебро у людей было, а вот возможность потратить его отсутствовала.

— Весь день вчера думали, — вздохнул он, — и надумали. На городских складах продовольствия осталось на месяц. Бальи предложил разделить город на районы, назначить старост и открыть пункты питания. Будем кормить людей хотя бы раз в день. Поэтому мулов твоих я забираю, пойдут в общий котёл.

Я вскинул брови, но Сен-Север мотнул головой:

— И не вздумай спорить. Ты вообще английский шпион, забыл? Кстати, о шпионах. Бальи требует дознания и суда. Он настроился извести тебя, а Бодрикур его подталкивает.

— Не имеет право. Я инквизитор, и только Церковь может дать добро судить меня светской властью.

— Разрешение получено.

— Что⁈

— Де Гокур договорился с епископом Бове…

— С кем? Это же… Пьер Кошон, французская собачка на английском поводке… — я едва не добавил: убийца Жанны д’Арк, но в данной реальности это сделал отец Томмазо, да и не знает Сен-Север никакую Жанну, ибо не добралась она ни до Орлеана, ни до Шинона. Как его вообще пустили в город?

— Он приехал от Толбота для переговоров… Но это уже не важно. В любом случае, он представитель церкви, епископ, имеет право… Он снял с тебя защиту и позволил судить светским судом.

— А как же епископ Орлеана? Приоритет в вынесении решения у него.

— Увы, наш епископ вынужден был отбыть в Блуа. Уже давно. Очень давно. Так что собирайся, я за тобой. Через полчаса в университете соберётся судебное заседание, чтобы заслушать показания Бодрикура и твои ответы. Время тянуть не станут. Суд, сам понимаешь, состоит из одного де Гокура. Он королевский бальи, имеет права принимать любые решения. Дофин доверяет ему. Я специально приехал, чтоб поговорить с тобой. Мы все на твоей стороне. Сентрай, де Рэ. Поддержим, как сможем.

Суд… Опять суд!

Мне уже доводилось бывать на данном мероприятии в качестве обвиняемого, и повторять эксперимент не хотелось. Неприятная штука. Адвоката нет, сам я пусть и занимался изучением права, но делал это самостоятельно, без учителей, знаниями обладал поверхностными. Вряд ли они сильно помогут.

Однако, никуда не денешься, придётся идти. Гокур меня в покое не оставит. Попробую затянуть процесс, запутать, подвести к ордалиям — это мой шанс оправдать себя, и шанс, надо сказать, серьёзный. Так что…

Сборы много времени не заняли. Камышовый Жак оседлал буланого, помог мне подняться в седло. Рана на ноге поджила, но при нагрузке всё ещё чувствовалась тупая тягучая боль, так что лишний раз лучше не напрягаться. Щенок и камрады последовали за мной. Легран со своими жандармами тоже хотел поехать, но я велел ему оставаться в лагере. Слишком большая свита могла вызвать у Гокура раздражение, а зачем раздражать судью до вынесения приговора?

В здании университета никого посторонних не было, так что отсутствие зрителей с улицы можно было считать хорошим знаком. В том же зале, где проходили совещания, соорудили кафедру, установили кресло с высокой спинкой, у подножья поставили стол для судопроизводства. Вдоль стен разместили длинные скамьи, слева сидели капитаны рот, справа представители кафедрального капитула и несколько городских чиновников. Кто за кого будет болеть в предстоящем разбирательстве понятно было без пояснений.

Я встал у входа, через минуту подошёл Бодрикур, позади выстроилась стража. Я скосился на Робера и проговорил негромко:

— Ну что, падла, закончим дело судебным поединком?

Бодрикур в долгу не остался:

— С удовольствие посмотрю, как из-под тебя скамью выбьют.

— Ты всегда был трусом, Бодрикур.

— А тебя, Сенеген, давно надо было прибить. Ещё тогда, в Вокулёре. И пусть с опозданием, но скоро это случится. Многие люди обрадуются, когда ты заёрзаешь в петле.

Мимо нас прошествовал де Гокур в сиреневой мантии. Лицо серьёзное, руки сложены на животе. Бодрикур склонил голову в почтительном поклоне и отступил к стене. Я тоже отступил. Де Гокур скользнул по мне взглядом, и я попытался понять, насколько беспристрастной окажется позиция бальи в моём вопросе. Действительно он считает меня английским шпионом, или разум возьмёт верх? Наши отношения не заладились с первой встречи, но нельзя путать личное с государственным.

Или можно?

Едва де Гокур разместился в кресле, стража завела нас в зал. Бальи развернул свиток, прочитал, посмотрел в потолок, снова вернулся к свитку. Эта процедура разглядывания потолка и свитка заняла у него минут семь, и лишь когда удивлённый гул присутствующих стал громче комариного писка, бальи заговорил:

— Именем дофина Карла и французского правосудия объявляю заседание открытым, — он выжидательно окинул зал взглядом и продолжил. — Прево Вокулёра и его капитан Робер де Бодрикур обвиняет бастарда де Сенегена, инквизитора, капитана роты Псов Господних в том, что означенный бастард де Сенеген является шпионом сэра Толбота, командующего английской армией, взявшей в осаду город Орлеан, в котором все мы сейчас находимся.

Де Гокур передал свиток клирикам:

— Секретарь, зачитайте показания сеньора де Бодрикура уважаемому собранию.

Сутулый мужчина с висячими усами прищурился, вглядываясь в строки, и быстро зачитал:

— Я, Робер де Бодрикур, ответственно заявляю, что лично видел, как бастард де Сенеген, именующий себя Псом Господним, разговаривал с английским лейтенантом на мосту перед Труа, а потом предъявлял ему письмо сэра Толбота, где было написано, что упомянутый сэр Толбот призывает бастарда де Сенегена на английскую службу.

Секретарь оторвался от свитка и посмотрел на де Гокура.

— Спасибо, — кивнул бальи, и повернулся к Бодрикуру. — Сеньор де Бодрикур, находится ли среди присутствующих в сем зале человек, которого вы видели на мосту у Труа?

— Да, Ваша честь, этот человек стоит слева от меня.

— И вы видели его так же, как сейчас?

— Да, Ваша честь.

— И слышали всё, что он говорил?

— Слышал…

— И это были не происки дьявола, но чистая правда?

— Чистая правда, Ваша…

— Протестую, — поднял я руку.

Де Гокур свёл брови:

— Вы не можете высказывать суду протест, обвиняемый. Вы не являетесь адвокатом, и должны лишь отвечать на вопросы.

Нет, не будет тут никакой справедливости. Меня привели в этот зал, чтобы прилюдно выпороть и приговорить, поэтому я смело заявил, терять-то всё равно нечего:

— Свидетель не экзорцист и потому не способен определить, что можно считать происками дьявола, а что нет. Если же он утверждает обратное, то с высокой долей вероятности, он сам является одержим дьяволом. Я требую проверить его на одержимость!

На скамьях зашушукались. Обвинение в одержимости вещь серьёзная, тем более из уст инквизитора, и требует обязательной проверки. Это займёт как минимум несколько дней, а то и недель, а за это время многое может поменяться. Слева меня поддержали, справа выказали возмущение. Потон де Сентрай привстал с места и воскликнул:

— Гокур, ты бы прислушался к словам Сенегена — он инквизитор, и в вопросах веры разбирается лучше тебя! Если Бодрикур одержим, а ты его покрываешь… Я сам поднесу факел к твоему костру!

— Я знаю, что должен делать, — раздражённо проговорил де Гокур. — Суду есть кого спросить на сей счёт. А вы, сеньор де Сентрай… Проявляйте к суду уважение, иначе прикажу вывести вас из зала!

— Ох, извините, Ваша честь, не узнал вас в этой мантии, — склонился де Сентрай в шутовском поклоне. — Я больше привык видеть вас в драном дублете с кувшином в руке, и иногда блюющего вон в том углу. Но впредь обещаю вести себя вежливо.

Эти слова были встречены громким смехом, даже правая сторона хихикнула, прикрываясь ладошками. Де Гокур покраснел по самую макушку, но отвечать на выпад не стал. Выждав минуту, повернулся к противоположной стороне.

— Не сомневаюсь, что вопрос об одержимости свидетеля легко решит преподобный Кошон, епископ Бове, присутствующий на нашем суде.

Справа на ближнем к кафедре месте сидел полный мужчина в фиолетовой сутане и мантеллете. Голова и лицо были прикрыты капюшоном, оставляя открытым только мясистый подбородок. Пальцы мерно перебирали чётки, и звук соприкасающихся бусин отзывался в моих ушах нервическим звоном. Услышав своё имя, епископ откинул капюшон и приосанился.

— Разумеется.

Голос тонкий, высокомерный, взгляд липкий, ощупывающий. В той истории, которую мы изменили, именно преподобный Кошон организовал, а затем председательствовал на процессе над Жанной д’Арк. Он признал Орлеанскую Деву виновной по всем пунктам обвинения и приговорил к костру. В этом смысле Кошон и отец Томмазо сто́или друг друга, во всём остальном сильно разнились, ибо Николай Львович был моим защитником, а этот епископ однозначно врагом. Чем я насолил ему не знаю, но именно он снял с меня защиту, и восстановить её теперь не сможет даже отец Томмазо. Кошон медленно поднялся и подошёл к Бодрикуру. Осмотрел его, ощупал пальцами лицо, оттянул веко.

— В нём нет ничего дьявольского. Этот человек честный католик и достоин доверия.

Слишком быстрый вывод. И ни молитвы, ни каких-либо вопросов, всё чисто на глазок. Собственно, а чего я ждал? Что Бодрикура признают одержимым, а меня похлопают по плечу и скажут ступайте юноша?

— Тогда продолжим, — де Гокур кашлянул. — Подсудимый, назовите своё имя, а также имена своих ближайших родственников.

Делопроизводители окунули перья в чернильницы, готовясь записать мои показания. С места снова привстал де Сентрай и хмыкнул:

— Гокур, твою мать, в смысле, Ваша честь, ты что, не видишь, кто перед тобой стоит? Не протрезвел что ли после вчерашнего?

Бальи хлопнул ладонью по колену, побагровел, но всё-таки сдержался и проговорил более-менее спокойно:

— Таковы правила… Я обязан удостовериться, что стоящий передо мной человек именно тот, за кого мы все его принимаем… Итак, обвиняемый, ваше имя?

Я пожал плечами:

— Вольгаст де Сенеген, виконт де Монвиль, капитан роты…

— Ложь! — выкрикнул Бодрикур, тыкая в мою сторону пальцем. — Этот человек лжёт, Ваша честь. Виконство Монвиль принадлежит герцогу Анжуйскому. Оно входит в его апанаж и не может быть выделено в отдельный лен для передачи другому лицу. Я знаю это точно, потому что являюсь вассалом герцога Анжуйского! А этот… Герцог Рене доверился ему, а он предал… передал его Филиппу Доброму за вознаграждение в шестьдесят тысяч ливров! Это подтверждает, что бастард де Сенеген служит англичанам и бургундцам, и способен на предательство.

То есть, он и про шестьдесят тысяч знает?

— Секретарь, запишите: обвиняемый назвал своё имя, но при этом пытался выдать себя за другого человека.

Я покачал головой и с грустью в голосе проговорил:

— Господи, какие же вы дебилы. Человек, бежавший с поля боя и явно перешедший на сторону Англии, обвиняет меня, защитника Орлеана, неоднократно доказавшего свою преданность, в службе сэру Толботу. Другой, прибывший из английского лагеря ради переговоров о капитуляции, лишает меня защиты, тем самым позволяя судить как английского шпиона. Третий… — я посмотрел на бальи. — Третий безоговорочно принимает версию сторонников англичан, при этом считая себя сторонником Франции и дофина Карла. Дураку же ясно, что это банальная подстава, но тем не менее он намерен судить меня как предателя. Господа, сейчас я обращаюсь ко всем троим, почему у вас не происходит разрыв сознания? Вы противоречите собственным установкам, одновременно называя белое и белым, и чёрным. Метафора понятна? Если не понятна, я поясню.

Пояснить не дали. Пока левая сторона зала громкими криками и топотом ног выражала согласие с моей позицией, бальи дал страже знак связать мне руки и сунуть в рот кляп. Связали и сунули. Не ожидал от них такого коварства. Наверное, это первый прецедент подобного обращения судебной западной системы с обвиняемым. Я продолжаю менять реальность! Боюсь даже подумать, что происходит ныне в судах Европы.

Но это дело будущего, а в настоящем я стоял связанный и обеззвученный, а бальи тусклым монотонным голосом перечислял мои прегрешения.

— Бастард де Сенеген совершил следующие преступления перед Францией и дофином Карлом. Первое: он сговорился с сэром Толботом, и находясь в Орлеане шпионил в его пользу, о чём есть свидетельские показания сеньора де Бодрикура. Второе: он изменил герцогу Анжуйскому, принцу крови, передав оного за вознаграждение в шестьдесят тысяч ливров герцогу Филиппу Доброму, являющемуся союзником английского короля Генриха пятого, о чём так же есть свидетельские показания сеньора Робера де Бодрикура Третье: обманом пытался присвоить виконство Монвиль в свою собственность, о чём есть его личное признание. Четвёртое: пытался очернить доброе имя судьи, а также члена королевского совета Рауля де Гокура, обвинив его в поклонении перед Англией. Пятое: прилюдно обвинял свидетеля Робера де Бодрикура в одержимости дьяволом с целью затянуть судебное следствие, что расценивается судом как попытка скрыться от правосудия. Шестое… Что же шестое… Впрочем, достаточно и пяти. Итак, обвиняемый бастард де Сенеген, вы признаётесь в совершённых преступлениях?

Пяти обвинений было вполне достаточно, чтобы отправить меня на эшафот. За первые три пункта обвинений мне грозило усекновение главы. Способ казни не самый болезненный — раз, и до свиданья. За пятый пункт вообще ничего не грозило, ибо это юрисдикция не светского, а церковного суда, так что де Гокур на пару с Бодрикуром могут идти лесом. Самый неприятный — четвёртый пункт. Оскорбление члена королевского совета соотносится с оскорблением самого короля, в нашем случае дофина, и за это полагается отрезание определённых частей тела, вспарывание живота и четвертование посредством конной тяги. Чертовски неприятная штука, поэтому не удивительно, что я отчаянно замотал головой. Нет, не признаюсь!

— Это ожидаемо, — с некоторой удовлетворённостью проговорил де Гокур. — За стремление скрыться от правосудия я помещаю вас в тюрьму города Орлеана, где вас будут держать в кандалах. В связи с отрицанием вины суд назначает вам предварительную пытку. В течении последующих трёх дней вас будут последовательно растягивать на дыбе, наполнять водой, дробить кости в особых механизмах, проделывая это до тех пор, пока вы не сознаетесь в совершённых преступлениях. Судебные секретари будут неотлучно находится с вами и записывать каждое произнесённое слово.

Бодрикур хихикнул и посмотрел на меня победителем. Левая сторона зала молчала. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы Сен-Север и Жиль де Рэ оказали давление на суд путём угрозы применения вооружённой силы ради моего оправдания, однако это неминуемо приведёт к расколу среди защитников города и как следствие — падению Орлеана. Хочу я этого? Нет. А Сен-Север, де Рэ? Тоже нет. Поэтому я стоял ровно — стоял и примерял на себя назначенные судом пытки. Дыба. Её действие я видел, и помню крики пытаемых. Наполнение водой — это что-то вроде утопления. Приятного мало, но по крайней мере жажда мне не грозит. Дробление костей. После подобного я точно не смогу ходить. Никогда.

Перспективы ужасные. Даже если сознаться сейчас во всём, от пытки это меня не избавит, ибо она уже назначена, и хотя бы первую часть процедур проведут обязательно. Что, мля, за судейство? Все искренне полагают, что признание, вырванное посредством пытки, является чистосердечным. Полный дебилизм.

Де Гокур поднялся.

— На этом судебное заседание объявляю закрытым.

— Не спеши, сын мой, — донеслось от двери.

Зал обернулся на голос, и лишь я опустил голову. Сердце бешено забилось, по щекам потёк пот. Господи…

Вдоль стен прокатился шёпот:

— Инквизитор…

— Инквизитор Франции…

— Отец Томмазо…

Присутствующие поднялись в знак уважения. Де Гокур повёл плечами.

— Какой неожиданный… кхм… визит, — и пробурчал чуть тише. — Не могу сказать, что рад вашему появлению, преподобный Томмазо, но раз уж вы здесь… Добро пожаловать.

Звук шагов за моей спиной стал громче. Николай Львович пришёл не один. С кем? С Марго? Или…

— Капитан, ты как? — задышал в ухо Камышовый Жак.

Он разрезал верёвки, вытащил кляп. Я начал растирать запястья; стража перестаралась, связывая меня, на коже проступили синие полосы.

— Ты каким ветром здесь?

— Половина роты собралась на улице. Чучельник, Легран. Вторая половина держит позиции у больницы. Как ты ушёл, подвалила городская стража. Заполнили все проулки. Не меньше тыщи. Я так понимаю, мы с ними больше не дружимся?

— Правильно понимаешь, Жак.

Отец Томмазо прошёл к судейской кафедре. Один из секретарей поставил перед ним стул, но садиться инквизитор не стал, лишь слегка облокотился о высокую спинку. Спросил, глядя Гокуру в глаза:

— Сын мой, могу я узнать, в чём ты обвиняешь моего любимого Пса?

Слово «Пёс» из его уст прозвучало так, словно в зале собрались одни кошки, и сейчас начнётся великий гон. На правую сторону это произвело впечатление, особенно на Кошона. Он сжался, плечи сузились, даже выпирающий живот уменьшился.

Гокур дал знак, и секретарь протянул свиток. Отец Томмазо побежал глазами по строчкам. Читал долго, вдумчиво, неодобрительно покачивая головой.

— Это тяжкие обвинения, — наконец проговорил он. — Рауль, мы знакомы вот уже тридцать лет и знаем, кто на что способен. Как ты думаешь, что случится, если дофин сочтёт твои измышления неверными? Ведь ты можешь лишиться не только его доверия, но и поста королевского советника. Сколько тебе за это платят? Три тысячи ливров в год? А ещё за должность бальи плюс всевозможные подарки, доплаты, пенсионы. Насколько мне известно, это единственный твой доход.

— Я готов рискнуть, — не громко, но твердо произнёс Гокур. — Показания свидетеля записаны и закреплены, а ты… Тебе не очень-то и рады при дворе, так что…

— А, так это стремление насолить мне. Рауль, ты же не сам на это решился, кто-то подтолкнул тебя. Кто? Впрочем, я догадываюсь. Ла Тремуй. Ага… Уверен, что его партия выстоит?

— Томмазо, я преклоняюсь пред твоим умом, но твоё время вышло. Ты проиграл.

— Торопишься, Рауль. Давай договоримся: ты отпустишь моего мальчика, а я посодействую тебе при сделке с англичанами, если что-то вдруг пойдёт не так.

Они говорили настолько тихо, что я едва разбирал слова. Речь шла о противостоянии каких-то двух партий при дворе дофина. Гокур был сторонником некоего Жоржа де Ла Тремуя, отец Томмазо, видимо, возглавлял вторую партию, которая на данный момент была у Карла не в фаворе. Тонкостей я не знал, но из общего смысла понял, что вся моя вина заключалась в том, что я Пёс Господень и потому автоматически считался врагом Гокура. Вот почему он послал меня нахер, когда я решил наняться к нему на службу. А когда к нему заявился Бодрикур со своими свидетельствами, то несмотря на их абсурдность, бальи открыл дело.

И, похоже, собирался довести его до конца.

Осознав бессмысленность спора, отец Томмазо повернулся к скамье судейской поддержки.

— Мэтр Кошон? Вот уж не ожидал встретить тебя в Орлеане, брат мой.

Епископ насторожённо повёл глазами по сторонам, словно искал подвох.

— Видите ли, преподобный Томмазо, я был направлен сюда герцогом Бургундии с миротворческой миссией, — глаза Кошона продолжали бегать. — Вы же знаете какая ситуация сложилась вокруг этого славного города. А герцог Филипп Добрый имеет особую расположенность к местным жителям.

— Ну да, ну да. Отец герцога Филиппа, благороднейший герцог Жан Бесстрашный, имел неосторожность отправить в Царствие небесное отца нынешнего герцога Орлеанского и потому мечтает загладить вину родителя. Я это понимаю. Скажи-ка лучше, почему ты сам отказался вести дело инквизитора, передав его в руки светской власти?

— Ваше преподобие… — потянулся к нему Гокур.

Отец Томмазо поднял палец.

— Спокойно, Рауль, позволь мне поговорить с епископом Бове. Итак, мэтр Кошон, я жду ответа.

— Э-э-э…

Кошон явно не знал, что ответить. Ко встрече с главным инквизитором ни он, ни Гокур готовы не были, а тем более не были готовы отвечать на его вопросы.

— Ты, кажется, родом из Реймса, Кошон? — голос отца Томмазо стал слащавее, чем обычно, наверное, так кошка говорит с мышкой.

— Да, так и есть. Но… почему вас это интересует?

— Насколько мне известно, у тебя там немало родственников. Твой родной брат Жан является членом городского капитула, а сын сестры, твой племянник, — лейтенант городской стражи. Умный мальчик, очень умный. Он сумел занять не только должность лейтенанта, но также стать смотрителем лесных угодий и помощником городского прево. И ещё один родственник, всё время забываю его имя… Он, кажется, состоит каноником при Реймском соборе.

Кошон побледнел, пальцы сжались, разрывая связывающую чётки нить, и тяжёлые бусины посыпались на пол.

— К чему вы это, монсеньор…

— Просто вспоминаю, не обращайте внимание на мои слова… О, Робер, — повернулся отце Томмазо к Бодрикуру. — Капитан славной крепости Вокулёр. Как давно мы не виделись. Как думаешь, если я проведу расследование об исчезновении полутора тысяч ливров из казны ордена доминиканцев, в чей лагерь приведут следы? Только не списывай сие деяние на бедного Рене. С твоих слов, — отец Томмазо взмахнул свитком, — он находится в узилище герцога Филиппа и потому не может быть причастным к данному делу…

— Обвинения выдвинуты, — оборвал инквизитора де Гокур, — и бастарду де Сенегену придётся на них ответить.

— Непременно, — согласился отец Томмазо. — Но не перед тобой. Пусть он ответит перед дофином.

— Это мне решать! — упёрся бальи, и подавшись вперёд зашипел. — Сегодня же вечером твой щенок расскажет всё, что знает о тебе и твоих делишках. Всё! Я развяжу ему язык. И уже с его признанием сам пойду к дофину! Твоя власть закончилась, инквизитор.

В подобной ситуации я бы уже натворил бед: наговорил всяких дерзостей, провёл пару боковых и апперкотов, но отец Томмазо продолжал хранить безмятежное спокойствие.

— Ты ведёшь себя подобно ребёнку, Рауль. Ты бегаешь по лужам, топаешь ногами, забрызгиваешь грязью прохожих и не понимаешь, что кто-то из них может влепить тебе подзатыльник. Знай: если мы не договоримся, я выйду на улицу и объявлю suspensio a divinis. Ни один священник в этом городе не сможет проводить богослужения. Люди лишаться права исповедаться, венчаться, каяться, умерших перестанут отпевать, и когда они спросят, кто в этом виноват, я укажу на тебя.

Де Гокур замотал головой.

— Церковь не поддержит тебя. Епископ Бове, — он пальцем указал на Кошона, — отменит твоё решение. Пьер, ты же отменишь?

Кошон отвернулся, делая вид, что не слышит.

Отец Томмазо свернул свиток и сунул в широкий рукав рясы. Взял меня за плечо и сказал:

— Идём, Вольгаст. Сегодня же мы отправляемся в Шинон, там и узнаем, чего стоит эта бумага.