Выходя на улицу, я надеялся увидеть Марго. Соскучился. Да и чувство вины за то, что посмел думать о ней некрасиво, грызло. Если улыбнуться, сказать, что лучше её нет никого на свете, может полегчает… Однако первым я увидел Клеща. Вот же напасть. Он стоял, скрестив руки на груди, и уткнувшись в меня тяжёлым взглядом.

— Что, Сенеген, опять вляпался? Я уже весь перепачкался, вытаскивая тебя.

— А ты не вытаскивай, останешься чистым.

— О, клыки прорезаться начали? Так я могу и вырвать.

— Жан, — одёрнул его отец Томмазо, — Вольгаст наш брат, а не враг, и если понадобится, мы отдадим свои жизни за него.

Клещ склонил голову:

— Да, монсеньор, простите.

Николай Львович похлопал меня по плечу, и вдруг заметил шрам на подбородке. В глазах возникла тревога, по щекам поползли красные пятна.

— Вольгаст, мальчик мой, что это? Что с твоим лицом?

Я беспечно отмахнулся:

— Да так, напоролся на алебарду. Ерунда.

— Ерунда? Этот шрам… Вольгаст, это же уродство! И… это могло стоить тебе жизни!

Отец Томмазо вытянулся, выказывая уже не беспокойство, а страх. Я и не подозревал, что он так сильно переживает за меня.

— Всё в порядке, монсеньор. Почему вы так всполошились? Шрам как шрам, ничего особенного. Марго сочла его признаком мужества.

— Что? Мужества? Марго понравилось?

— Ну, не то, чтобы понравилось, но сказала, что так я выгляжу привлекательнее.

Услышав приговор Марго, отец Томмазо смягчился, хотя пятна со щёк не сошли.

— У неё всегда был дурной вкус… Впрочем, ладно, теперь уже не изменишь. Но, Вольгаст, прошу, будь осторожней.

— Как скажете, монсеньор. Я уже обратился к одному оружейнику, он выковал для меня новый доспех… Надо бы забрать, раз мы должны уйти…

Я замолчал. Чтобы забрать доспех, требовалось шестьдесят ливров. Говорить об этом с отцом Томмазо было неловко, вообще, неловко просить денег. Стыдно. Как попрошайка. С Марго это получилось само собой, случайно, и я так понял, что она сама должна была взять деньги из казны инквизитора. Но после той встречи Марго куда-то пропала, и здесь её не было тоже, хотя я так наделся на встречу… в общем…

Отец Томмазо заметил моё смущение и понимающе кивнул:

— Оружейник уже получил свою цену, не беспокойся. Отправь к нему кого-нибудь, и готовь людей к выходу.

Я выдохнул. Как гора с плеч… Окинул псов взглядом, ткнул пальцем в Щенка:

— Все слышали? Через два часа выходим. Венсан, пулей к Хрусту, пусть отводит пехоту к Бургундским воротам, потом теми же копытами отправляйся к мастеру Ришару, заберёшь мои доспехи…

Не дослушав, Щенок развернул свою кобылку и рванул вверх по улице.

Мы отошли к Бургундским воротам. Честно говоря, хотелось как можно скорее убраться из этого города. Не сложились у нас с ним отношения. Я так рвался к нему на помощь, потратил столько сил, кровь пролил, а итог оказался плачевным: меня обвинили в предательстве. Это такая награда? И дело ещё не завершено. Окончательную точку должен поставить дофин Карл. Вместе со мной к нему в Шинон отправлялся Бодрикур. Бальи выделил Роберу охрану из нескольких кутилье, судебного секретаря с подробным докладом и повозку с припасами. Вроде бы Сен-Север реквизировал всю тягловую скотину, но специально для Бодрикура нашли двух мулов. Нам свои повозки пришлось бросить, как и бо́льшую часть запасов. Распределили между псами остатки продовольствия, серебро, порох, канцелярию брата Стефана, и в сумерках вышли за ворота.

Шли не таясь, при свете факелов. Англичане просматривали все входы и выходы, и заметили нас сразу. Время, когда французы контролировали дорогу на Бриар, кануло в лету, и если небольшие группы всадников ещё могли просочиться, то колонну из трёхсот с лишним человек спрятать при всём желании не получится. Возле форта Сен-Лу нас уже поджидали. Подъехали двое, но в темноте за их спинами угадывалось движение ещё нескольких десятков человек, да и со стен форта наверняка были нацелены луки, а то и что-то покруче калибром.

— Кто такие? — ставя коня поперёк дороги властно вопросил один.

Второй отъехал к правой бровке, пытаясь разглядеть всю колонну целиком. Сумерки сгустились, но огни факелов показывал её примерную длину, и англичанину она не понравилась. Он быстро сказал что-то на своей тарабарщине, и первый напрягся, подбирая поводья.

— Кто такие? — проговорил тот уже резче.

— Не стоит беспокоиться, сын мой, — слащавый голос отца Томмазо кого угодно мог настроить на переговоры. — Я посланник герцога Бургундии к сэру Толботу. Нынче возвращаюсь к своему сюзерену, это моя свита. Жан, покажи сопроводительные бумаги.

Клещ подъехал к англичанину и протянул свиток с болтающимися на шнурах печатями.

— Смотри. Вот печать Толбота. Узнаёшь? Эта герцога Филиппа.

Англичанину плевать было на печати, он смотрел на отца Томмазо.

— К сэру Толботу? Но вас видели выезжающими из Орлеана. Что вы делали в этом французском гнезде… — он попытался подобрать что-то оскорбительное, но словарного запаса не хватило.

— Так и есть, сын мой, — согласился отец Томмазо. — Ты весьма прозорлив. Я и в самом деле заехал в Орлеан, дабы помолится в соборе Святого Креста. Это грех быть рядом и не посетить сей храм святости. Я провёл в его пределах несколько часов, вымаливая у Господа прощение за прегрешения людские. И Господь смилостивился, даровав его всем нам.

— За нас молиться не надо, — усмехнулся англичанин и повернулся к напарнику. — Скоро мы сами сможем помолиться в том соборе.

Оба засмеялись, потом первый сказал:

— Поздно вы собрались в дорогу, монсеньор, не видно уже ничего.

— Господь освещает нам путь.

— Ладно, проезжайте.

Мы двинулись дальше. Я оказался прав, чуть дальше между дорогой и фортом угадывались силуэты выстроившихся в несколько рядов солдат. Стояли тихо, без огней, готовые к нападению. Под ложечкой засосало. Хруст передал по цепочке в хвост колонны, чтоб были готовы, но англичане с места не сдвинулись.

Мы отошли от форта Сен-Лу на два лье и только после этого остановились на ночлег. Разбивать лагерь не стали. Зажгли костры по периметру, выставили караул и увалились прямо на землю. С рассветом двинулись дальше. Шли быстро. Возле Жаржо переправились на левый берег Луары и повернули на южную дорогу. Увидев к концу второго дня стены Шомон-сюр-Тарона, сбавили обороты и отдыхали целый день. Пользуясь передышкой, брат Стефан отправился на местный рынок присмотреться к повозкам и мулам. Денег было немного, но и цены не пугали орлеанскими высотами.

Отец Томмазо сидел у костра, пил горячий отвар. С виду обычный монах-доминиканец. Белая ряса покрыта дорожной пылью, изношена, тонзура на макушке заросла и требовала бритвы. Лицо худощавое, пальцы тонкие, глаза вдумчивые. Внешне он совершенно не походил на того Николая Львовича, которого я помнил. Ментально по-прежнему добрый, искренний… но в то же время страшный. Голос его продирал до мурашек, к нему требовалась привычка. Многие зрители в зале суда вздрагивали, когда он говорил с Гокуром и Кошоном, а Бодрикур до сих пор старался не смотреть в его сторону. И тем не менее готов в споре с ним идти до конца. Неужели он настолько уверен в своей лжи, что не боится ни бога, ни чёрта, ни отца Томмазо? Или просто он глуп и не осознаёт возможных последствий? Либо… Отец Томмазо и Гокур говорили о каком-то Ла Тремуе, дескать, тот возглавляет некую партию при дворе дофина, к которой так же относится и Гокур. Не это ли придаёт сил Бодрикуру?

— Вольгаст, сын мой, присядь рядом, — отец Томмазо повёл рукой справа от себя, я подошёл и послушно сел. — Мы не виделись почти год. Ты возмужал, стал сильнее. Только этот шрам… — он поморщился. — Пообещай, что будешь вести себя осторожно.

— Обещаю, монсеньор.

— Надеюсь на это… Ты собрал сильный отряд. Всю дорогу я присматриваюсь к твоим людям, они выносливы и послушны. Но их слишком много. Мы нищенствующий орден, живём подаяниями, а у тебя и всадники, и артиллерия. Настоящая армия.

— Война дело дорогое, — кивнул я. — Но братьям-проповедникам незачем тратить серебро. Достаточно найти нанимателя, который сделает это за них…

— Вот только я просил шестьдесят человек, — словно не слыша меня, заключил отец Томмазо. — Зачем ты полез в Орлеан? Тебе не хватило Лотарингии? Граф Водемон обратил на тебя внимание, ты мог сделать карьеру при его дворе, а уж я бы постарался, чтобы никто эту карьеру не разрушил. Но тебя понесло… Вольгаст, ты повёл себя как мальчишка. Взял в плен Рене и тут же отпустил его, разозлил Черного барона, рассорился с дю Валем, а через него и с герцогом Бургундским.

Он замолчал, глядя на угли. Я тоже держал рот закрытым. Весь этот разбор полётов пошёл как-то не в мою пользу. Я надеялся, да что там надеялся — не сомневался, что всё делаю правильно, и отец Томмазо будет доволен. Но оказывается всё намного сложнее.

Выждав минуту, я всё-таки осмелился произнести хоть что-то в своё оправдание:

— Монсеньор, мне, конечно, далеко до великого полководца, но шестьдесят человек, поверьте, мало. Я в этом теперь разбираюсь. Ни одного серьёзного дела не провернуть. Даже взять какой-нибудь зачуханный городишко вроде Вокулёра потребуется не менее пары сотен наёмников…

Отец Томмазо по-прежнему меня не слушал. Он сидел, погрузившись в свои мысли и перебирая чётки. Придя к какому-то внутреннему соглашению, кивнул:

— То, что ты завязал дружбу с Рене Анжуйским… может и пригодится. Посмотрим. Рене близок к дофину… и то, что он подарил тебе виконство… это интересно, это может дать шанс…

Он по обыкновению говорил загадками, поэтому многое проходило мимо моего понимания. Что ему интересно, какой шанс? Если питаться крохами с информационного стола, то никогда не наешься.

— Николай Львович… монсеньор… Вы всё время говорите загадками, я не всё понимаю… да что там не всё — почти ничего не понимаю. Вы хотите шестьдесят наёмников? Но почему именно шестьдесят, для какой цели? Если бы я знал, что мне предстоит, я бы точно сказал, сколько людей для этого нужно. Возможно, хватит шестидесяти, а, возможно, нет. Я в растерянности. Я знаю, что ничего не знаю. Как вы хотите добиться результата, если ничего не говорите?

Отец Томмазо задумчиво посмотрел на меня, словно оценивая, и кивнул:

— Хорошо, Вольгаст, что ты хочешь знать?

Я подобрался:

— Монсеньор, у меня столько вопросов, столько… Я никак не могу понять: вы за англичан или за французов? Вы контролируете поставки серебра из Бургундии в английскую армию, поддержали моё участие в войне за лотарингское наследство и недовольны нашими с дю Валем отношениями. Вы в курсе, что он пытался судить меня за кражу моего же коня и казнить? Я более склонен считать, что вы поддерживаете Бургундию, но в то же время бываете при дворе дофина Карла. Вы главный инквизитор Франции, у вас в заветном сундучке свитки с fleur-de-lis. Я не понимаю, у меня голова кругом. Вы можете хоть что-то объяснить?

Слушая мои жалобы, отец Томмазо кивал головой с упорством китайского болванчика и улыбался. Когда я замолчал, его взгляд выражал самодовольство сытого хищника.

— Такие люди как ты и я, Вольгаст, обязаны соблюдать нейтралитет. Мы из будущего, мы многое знаем, ко многому готовы, и потому…

— Так это из-за нейтралитета вы приказали сжечь Жанну д’Арк на рыночной площади Вокулёра? — в нетерпении выкрикнул я.

— Это было необходим…

— Вы нанесли такой удар по истории! Я не представляю, как теперь из этого выкручиваться. Как снять осаду с Орлеана? Как освободить Реймс, короновать Карла?

— А с чего ты решил, что в реальной истории именно Жанна сняла осаду с Орлеана?

— Ну хотя бы по тому факту, что именно родственники Жанны получили дворянство и освобождение от налогов. Не станете же вы утверждать, что ни с того ни с сего король взял и выдал такую привилегию неизвестному семейству простолюдинов из Домреми? Плюшки-то весомые. А Генрих V? Как он умудрился выжить? Он должен был сдохнуть от дизентерии в тысяча четыреста двадцать втором году!.

— Я не позволил этому случится.

— То есть, вы посоветовали ему чаще мыть руки и пить кипячёную воду?

— Не упрощай, Вольгаст. Правила профилактики дизентерии знает каждый человек из нашей современности, просто надо соблюдать личную гигиену, тем более, если знаешь, какая именно болезнь должна стать причиной твоей смерти.

— Погодите, вы хотите сказать, что Генрих V… что Генрих V… если он знал о причине… Он такой же попаданец, как мы с вами?

— А что тебя удивляет? Или ты расстроился, что попал в тело реймсского бастарда, а не короля? Брось, тебе ещё повезло. Большинство несчастных оказываются во всевозможном сброде: городском плебсе, вилланах, и чаще это уже люди в годах, а то и вовсе старики. Я знаю случай, когда некто оказался в теле воришки приговорённого к повешению. Представь, каково было его удивление, когда из-под его ног выбили скамью, — отец Томмазо засмеялся негромким въедливым смехом. — Я стоял рядом и всё слышал. Он успел лишь проговорить: что за чёрт, где я? — и тут же петля стянула его шею. И на этом его путешествие во времени закончилось. Быстро, правда?

Я вспомнил свой первый день. Мартин явился в наш дом по мою душу с явным намерением если не убить, так покалечить точно. И покалечил бы, будь на моём месте кто-то менее подготовленный к подобным визитам. Один против троих — в такой ситуации сложно одержать победу, не имея определённых навыков. Мне повезло, я имел, и поэтому не умер сразу по прибытии в средневековье.

— Монсеньор, как же вы узнали, что Генрих — это кто-то из будущего?

— Это не сложно, если способен сопоставить очевидное. Но в данном случае, важно не то «как», а то — «кто».

— Кто?

— Кто попал в тело короля Англии.

— И кто же это?

Взгляд главного инквизитора снова стал напоминать сытого хищника.

— Ты всегда обладал неплохими способностями к анализу, Дмитрий. Ты знаешь историю, знаешь реальную дату смерти Генриха V. Оттолкнись от того, что Генрих — один из лучших полководцев своей эпохи.

Я кивнул: он действительно один из лучших, и начал с того, что ещё задолго до нападения на Францию привёл к покорности взбунтовавшихся валлийцев. Война была долгая, изнурительная и позволила Генриху набраться опыта на стезе военного искусства. Попутно он трижды пресёк попытки северо-английской знати предъявить права на королевский престол, а заодно поднаторел в управлении государством. Заняв трон после смерти отца, он начал объединять Англию в единую нацию, списав предварительно народу все старые долги и прегрешения. Ещё будучи наследником престола, Генрих отказался следовать политике отца по сближению с французской короной, и полностью поддержал бургиньонов в их стремлении оттеснить арманьяков от власти. Цель была одна: расколоть Францию и, пользуясь внутренней неразберихой, захватить страну.

Отчасти ему это удалось. Высадившись в тысяча четыреста пятнадцатом году в устье Сены, Генрих осадил Арфлёр и спустя полтора месяца взял его. Тут надо сказать несколько слов в пользу моего недоброжелателя Рауля де Гокура. Именно он руководил обороной города. Имея всего четыре сотни солдат, он в течении месяца противостоял восьмитысячной армии англичан, и сдался лишь после того, как потерял надежду на помощь из вне.

Далее последовали разгром французской армии у никому тогда не известной деревушки Азенкур и уничтожение генуэзского флота, пытавшегося помочь французам освободить Арфлёр. В тысяча четыреста шестнадцатом Генрих заключил договор с императором Священной Римской империи Сигизмундом о военном и политическом, что позволило ему захватить Нормандию.

После падения Руана, столицы Нормандии, Генрих прибрал к рукам всю Северную Францию и двинулся на Париж. Бургиньоны и арманьяки в связи с английским вторжением на время позабыли о своей вражде, и даже в битве при Азенкуре встали плечо к плечу. Генриха такой подход не устраивал. С его подачи между главами обеих партий герцогом Бургундии Жаном Бесстрашным и дофином Карлом была устроена встреча на мосту Монтеро, во время которой Жан Бесстрашный был убит. Это привело к тому, что новый герцог Бургундии Филипп Добрый, обозлённый на Карла за гибель отца, заключил с англичанами союз и поспешил занять Париж с перспективой передачи его англичанам. Я уже рассказывал, как бегал по парижским улицам с воплями «бей французов!»? Так вот эти события происходили в одно и то же время.

Угроза перехода Парижа под руку Англии заставила Карла Безумного подписать договор в Труа и позволить Генриху жениться на французской принцессе. Война как бы завершилась, однако после смерти безумного короля Генрих обещанный трон не получил и боевые действия возобновились. Вот только…

Если внимательно отследить всё, что сделал Генрих до договора в Труа и после, то возникает интересная картина. За пять предыдущих лет он взял Нормандию, Пикардию, Бретань, Иль-де-Франс, Анжу, Мэн, а за девять последующих отметился лишь осадой Орлеана и вялым ковырянием в Пуату. Как будто два разных человека: первый деятельный, знающий, двигающийся к намеченной цели, второй — просто ни о чём. Да и осада Орлеана больше заслуга сэра Толбота, а не Генри. И если исходить из намёка отца Томмазо, то английского короля не просто подменили. Нет! Его подменил…

— Хотите сказать, что место Генриха занял человек, неплохо знающий историю, в том числе, от чего тот умер, но этот чувак не настолько талантлив в военном деле, чтобы повторить успех предыдущего телодержателя? Вы это хотели услышать?

— Ты никогда не страдал отсутствием ума в отличие от своего не слишком способного друга.

— Что вы хотите сказать? Генрих V… Кураев?

— Амен! — перекрестился отец Томмазо. — Так уж вышло, сын мой, что Игоря я встретил раньше тебя…

Я стиснул кулаки:

— Так вот почему вы встали на сторону Англии! Кураев, Кураев… Ну конечно! Вы всегда велись на его предложения по смене названия с «Двенадцати ливров» на «На двенадцать фунтов стерлингов». Несмотря ни на что, именно он был вашим любимчиком, а не я, и Англия была вам ближе… Погодите, но вы только что уверяли меня, что мы обязаны соблюдать нейтралитет, или хотя бы следовать историческим контурам, иначе неизвестно, что может произойти в будущем. Читали у Брэдбери про раздавленную бабочку? А здесь уже не бабочка, здесь миллиард бабочек, а также гусениц и прочих паучков. Исходя из этого, можно так переписать историю мира, что мы сами попросту исчезнем!

— Вольгаст, сын мой, если проводить сравнение с бабочками, то уже не важно, кто победит в Столетней войне. Ты столько народу отправил на кладбище, что все контуры давно стёрлись. Желаешь ты того или нет, но история уже идёт по иному пути, и ни Англия, ни Франция, ни какая другая страна не имеют значения. Всё, что делается, отныне подвластно лишь нам, и мы — именно мы — получили возможность создать новую историю, новый мир. Понимаешь? Зная, что может произойти, мы исключим из нового мира эпидемии, войны, всякого рода сегрегацию, и создадим нечто иное, отличное от того, через что прошло человечество. Не будет ни Гитлера, ни Наполеона, ни атомных бомбардировок. Представь: мир равенства и братства! — отец Томмазо вознёс руки к небу и блаженно улыбнулся. — Как тебе такое?

Идея по смыслу хорошая, кто бы спорил, тем более что история уже знает нечто подобное. Равенство и братство! Как скажет в будущем один француз: Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим — кто был ничем, тот станет всем. Похоже, Николай Львович вознамерился распространить идеи коммунизма не на одну конкретную страну, а на весь мир, как и мечтали о том основоположники данной теории. Не хочу спорить на эту тему, есть в ней и положительные и отрицательные стороны, поэтому исходя из того, что ничего идеального не существует, решил ограничиться следующим вопросом:

— Но к чему всё это? Жизнь коротка, вы не успеете построить то братство, о котором мечтаете.

Кажется, мой вопрос заставил отца Томмазо впасть в некое подобие ступора. Глаза его расширились, и несколько секунд он смотрел на меня не мигая, как удав на жабу. Потом очнулся, встряхнул головой.

— Вольгаст, поверь, время не имеет значения, важна преемственность.

Произнесено это было с такой вкрадчивостью, что меня прошиб пот. Я разом взопрел, чувствуя, как меж лопаток стекают холодные ручейки, а пальцы невольно складываются в щепоть. Какая преемственность, о чём он?

Однако отец Томмазо не стал заострять внимание на этом, положил руку мне на плечо и сказал:

— Всему свой черёд, Вольгаст, всему свой черёд. А пока я прошу тебя исполнить одну мою просьбу, — он вздохнул. — Я не могу пойти с тобой дальше, и на суд к дофину ты явишься один…

— То есть? Я вообще-то рассчитывал на вашу поддержку.

— Поддержку тебе окажет Марго.

— Марго?

— Да. Она встретит тебя в Блуа и проводит в Шинон.

То, что Марго присоединится ко мне, новость хорошая, но присутствие отца Томмазо на встрече с дофином виделось мне более выигрышным. Захочет ли Карл прислушаться к моим доводам против лжи Бодрикура без главного инквизитора, это вопрос.

Однако просьбы отца Томмазо равнозначны приказам. А Марго, как ни крути, тоже не последний винтик во французской политической системе. И Водемон, и герцог Рене держались с ней на равных. Не знаю, кто она есть на самом деле, но жить в бегинаже и впаривать паломникам щепки от Креста Христова не основной род её деятельности.

— Жаль, что вас там не будет, монсеньор.

— Увы, с некоторых пор путь ко двору дофина мне закрыт.

— Надеюсь, это не связано с вашей поддержкой короля Генриха?

— Отчасти… Дофин Карл относится ко мне с большим доверием. Я пытаюсь помирить их: Генриха и Карла, и завершить, наконец, эту ужасную войну. К сожалению, дофина сейчас окружают люди, которым война приносит высокий доход. Гибель мирных жителей, болезни, голод их не смущают. Чтобы остановить этих людей, оттеснить от престола, мне необходимо поговорить с одним человеком. Это женщина… — отец Томмазо прищурился, голос его стал строже. — Катрин де л’Иль-Бушар.

— Любовница дофина? — не удержался я.

— Значит, ты о ней уже знаешь… Что ж, так даже проще. Вольгаст, ты должен понимать, что это очень умная, красивая и коварная женщина. Она ежедневно льёт в уши Карлу ложь о происходящих в стране событиях и мешает моим усилиям о начале мирных переговоров. Поэтому прошу тебя: уговори её встретиться со мной. На любых условиях, в любом указанном месте… Если мы не прекратим это кровопролитие…

— … то вы не сможете создать мир равенства и братства, — продолжил я за него.

Отец Томмазо расстроенно вздохнул:

— Иронизируешь… Я с самого начала не хотел говорить тебе об этом, понимал твою возможную реакцию. Но сейчас у меня нет иного выхода, как только послать в Шинон тебя.

— А Марго? Разве она не может передать вашу весточку Катрин де л’Иль и договориться о времени и месте встречи?

— Катрин не станет слушать Марго, она ненавидит её, и это чувство между ними взаимно.

— А тёща дофина? Говорят, она бой-баба, воюет с любовницей так, что перья по замку разлетаются. Может, мне поговорить с ней?

— С королевой Иоландой у нас полное согласие, ибо ей тоже не нужна эта война. Шанс на мир существует, но необходимо убедить в этом Катрин, — отец Томмазо посмотрел на меня прямо. — Так ты поможешь мне, Вольгаст?

Помогу? Ну, не знаю, я всё-таки капитан роты наёмников, живу войной, и если она завершится, то что я буду кушать? Но, с другой стороны, я адекватный человек и понимаю, что война — это плохо. А насчёт покушать — для еды и прочих радостей у меня теперь есть виконство, отныне я, мать его, земледелец, вернее, землевладелец, правда, до сих пор не ясно, какие доходы я с этой земли получаю. Ну да разберёмся.

— Разумеется я помогу вам, монсеньор. Я поговорю с Катрин и постараюсь убедить её встретиться с вами.

— Вот и славно. О месте и времени сообщишь Марго, она передаст мне, и всё решится.

Отец Томмазо удовлетворённо потёр руки.

— Монсеньор, а можно вопрос личного характера?

— Конечно, сын, мой. Спрашивай, я внимательно слушаю.

Мне давно хотелось поделиться с кем-то относительно своих видений. Они всегда приходят во сне, и бывают настолько яркие, что невозможно понять: сплю я или всё по-настоящему? Особенно в первый раз, когда увидел отца…

— Иногда я вижу странные сны…

Отец Томмазо сразу же закивал:

— Да, да, понимаю, — он перекрестился. — Это отголоски истории, Вольгаст, её слёзы. Они капают, бередят душу. Ничто не проходит бесследно, и любые деяния, не согласованные со временем, будут вызывать эти картины. И чем дальше, тем чаще тебе придётся сталкиваться с ними.

Слёзы истории. Красиво сказано. Николай Львович оказывается поэт.

— А можно вернуться назад? В своё будущее?

— Вернуться? Да, есть один путь…

— Какой? — задохнувшись от нахлынувшей надежды, подался я вперёд.

— Получить бессмертие. И тогда двигаясь в общем потоке времени ты вернёшься туда, откуда прибыл.

Я напрягся. Шутит? В общем потоке времени… Отец Томмазо за столько лет нахождения в средневековье уже привык к своему положению, а я здесь всего лишь год, и меня так тянет домой…