Грехи я ему не простил. Не успел. Да и нет у меня такого права, я воин, а не священнослужитель. Хотел спросить, кто был с ним второй, чтобы не ходить, оглядываясь на каждый шорох, но Ник умер. Рана смертельная, удивительно, что вообще успел что-то сказать.

Ну и ладно, сдох и сдох, одной крысой меньше. Вторую тоже найду рано или поздно и насажу на вертел. Сука! Жаль, рассмотреть не сумел. Но хрен с ним, сейчас интересно другое: снова всплыло имя мастера Батиста. Я уже начал забывать о нём, и вот опять. Каким боком он в очередной раз влез в мою историю? Вроде бы и Реймс далеко, и разборки наши завершились. Отец Томмазо взял меня и маму под защиту. Но! Что-то по-прежнему не давало ему покоя, причём, очень сильно не давало раз уж он решился ослушаться слова великого инквизитора Франции. Даже умудрился отыскать меня в Лотарингии, нанять убийцу… А я-то всё это время думал, что его нанял дю Валь. Но нет, не он. Я был не прав на его счёт. Бургундец, конечно, тот ещё мерзавец, но на откровенное бесчестие пойти не готов, и если решит убить меня, то убьёт собственноручно, как пытался сделать это на бугурте. Прошу прощения, господин баннерет, что думал о вас плохо.

И перед Марго следует извиниться, ибо считал её причастной… От стен замка Брен-сюр-Сей я думал, что убить меня наняли Грима. Не усомнился в этом ни разу! А на самом деле его наняли, чтоб меня охранять. Убийцей — одним из убийц — оказался Толстый Ник. Добряк, балагур, матершинник, распевавший неприличные песенки на каждом привале. Сказать — никто не поверит. Душа-человек! Но вот он лежит на земле, дождь заливает тело водой, в луже арбалет…

— Капитан, нужно уходить, — оглядывая переулок проговорил Грим. — Дождь заканчивается, скоро выйдет народ, возникнут вопросы.

— Да, уходим, — кивнул я.

Шагнул и зашипел. Левую ногу свело от боли. Рана вроде небольшая, но болезненная. Понадобится несколько дней и вмешательство Сельмы, чтоб она зажила.

Грим подставил плечо, я опёрся и пошёл прихрамывая. Ливень стих, молния сверкнула где-то на горизонте, слабый отзвук грома долетел из-за спины. Чирикнул воробей, оповещая округу, что гроза миновала, захлопали ставни. Мы успели отойти достаточно далеко, чтобы не оказаться причастными к убийству Толстого Ника, но всё-таки услышали женский вопль:

— Убили! Убили!

Ни я, ни Грим не оглянулись. Убили — и что? Чего так переживать? Не сын твой, не муж, совершенно чужой человек. Мало ли народу убивают на улицах — о каждом не наплачешься. Но женщина продолжала голосить, пока чей-то грубый бас не попросил её заткнуться.

А мы тем временем постарались быстрее убраться подальше. Прыгая по лужам, мокрый, грязный и в конец измотанный, я с грехом пополам и с помощью Грима доскакал-таки до Парижских ворот. На небе блестели звёзды, на барбакане и у монастырской больницы, возле которой расположилась рота, горели факела. Неподалёку шел неспешный разговор караульных, фыркали лошади.

Грим опустил меня на землю у загона.

— Капитан, не надо, чтоб нас видели вместе. Пусть всё остаётся как раньше. Мне так проще будет.

Я кивнул.

— Согласен, — и спросил на всякий случай, хотя ответ знал заранее. — Кто тебя нанял?

— Молодая госпожа. Имени не знаю, но она часто бывает рядом с тобой.

Значит я прав, Марго. Да, надо признаться ей, что подозревал, и попросить прощения. Если получу пощёчину, то за дело.

Грим ушёл, а я посидел ещё минут десять, потом поднялся и придерживаясь за толстую жердину загона медленно двинулся к больнице. В жёлтых отблесках факала мерцали лица караульных. Они сидели на повозке, зевали и говорили ни о чём. Меня не видели, поэтому последние полсотни шагов я едва ли не полз. Когда оставалось метров двадцать, позвал:

— Эй, помогите.

Караульные встрепенулись, один спрыгнул с повозки и вглядываясь в темноту осторожно спросил:

— Кто там?

Хотелось ответить в рифму, но боюсь не оценят, так что пришлось назваться:

— Капитан роты Псов Господних… Голос не узнаёте?

Теперь узнали. Подбежали, увидели рану и поволокли к повозке. Словно куль. Один тотчас нырнул куда-то в сторону и всполошённо закричал:

— Знахарка… знахарка где? Капитана подрезали!

Лагерь проснулся. В темноте и спросонья не разобрались, что случилось, поняли только, что на капитана напали. Через минуту в их понимании я уже валялся весь израненный, а ещё через минуту истёк кровью. Хуже баб у колодца, честное слово. И только Сельма спокойно со знанием дела разрезала на мне штанину и осмотрела рану.

— Хорошо, господин Вольгаст.

— Что «хорошо»?

— Хорошо, что наконечник был чистый. Рана не серьёзная, через две недели заживёт. Промыть только да зашить.

— Ты со мной скоро портнихой станешь, — невесело пошутил я.

— Стала уже. Каждый божий день псов ваших зашивать приходится. Не в бою, так меж собой поножовщину устраивают.

Сокрушённо вздохнув, Сельма занялась врачеванием. Мне снова пришлось скрипеть зубами, ибо процесс шитья по живому удовольствие не из радостных. Но вокруг повозки собралось слишком много зрителей, так что пришлось делать независимое лицо и похохатывать, когда игла чересчур глубоко входила в мясо.

А на утро только и было разговоров о том, что капитана Псов Господних пытались убить. Не знаю, кто первым донёс эту мысль до мозгов досужих горожан, но к полудню о покушении знал весь Орлеан. Странно даже: кто я и где все эти городские сплетни. Тем не менее, Щенок сидел передо мной на корточках и с восторгом пересказывал версии, кто мог это сделать и зачем. Большинство орлеанцев сходились во мнении, что в город пробрались шпионы сэра Толбота, которые должны перебить всю командную верхушку гарнизона. Почему начали именно с меня? А хрен знает. Под руку попался, вот и начали. С ними спорили почитатели Четырнадцати святых помощников, чья церковь находилась неподалёку от Хлебного рынка. Пользуясь не ясно какими логическими цепочками, они пришли к выводу, что я нарушил древнее пророчество, по которому ни один муж-инквизитор не смел входить в Орлеан в четверг в день усекновения главы Иоанна Крестителя. А я осмелился. Вот и решили четырнадцать святых наказать непослушного капитана. В качестве подтверждения указывали на грозу, дескать, одна из четырнадцати, Святая Варвара, является защитницей от грома и молний — она, де, меня и покарала.

Странная логика, да и вообще, версия так себе, слишком уж притянутая к фактам, однако слушать её было интересно, и на фоне всех прочих предположений она выглядела наиболее реалистичной. Но ближе к полудню кто-то догадался соединить воедино моё ранение и труп Толстого Ника. Возле Ника нашли арбалет, а меня ранили арбалетным болтом… И сплетни начали расти подобно снежной лавине. К вечерней молитве город бурлил от досужих домыслов. Самое неприятное, что многие из них были близки к истине, и мне это не нравилось. Возле меня собралась вся рота, все хотели знать: правда это или нет? Естественно, я всё это отрицал, но факт не скроешь: Ник мёртв, арбалет при нём, я ранен.

— Капитан, — заговорил Камышовый Жак, по всей вероятности выражая общее мнение, — ты только скажи, в самом деле Ник в тебя стрелял? Если стрелял, мы… мы все за тебя.

Все эти разборки мне совершенно ни к чему. Я, конечно, капитан, и могу заткнуть им рты, но, увы, это только добавит вопросов. Появятся новые версии, и как бы не случилось так, что виноватым во всём окажусь я, а когда между командиром и солдатами нет доверия, то произойти может всякое. Что делать? Признаться? Но хрен его знает, как они воспримут новость, что всё-таки я убил Ника. Будь он проклят, крыса поганая.

— Тебе вообще какое дело до этого дела, Жак?

— Ты наш капитан, а Ник один из нас, и если он стрелял в тебя…

— Да, он стрелял в меня. Хочешь знать, почему? Не знаю. Знаю лишь, что после Брен-сюр-Сея за мной кто-то охотился. По всей видимости, именно Ник. Вчера во время грозы мы столкнулись. Он выстрелил и попал, и я тоже попал, только он чуть промазал, а я нет. Всё.

Рота загудела, и гудение было озадаченным, но однозначно в мою пользу. Жак качал головой.

— Больше, капитан, ты один никуда не ходишь. Только со мной и с братьями.

На том и порешили, однако сразу после нашего разговора к лагерю подъехал Сен-Север. Его сопровождали Жиль де Рэ, Потон де Сентрай, бальи Рауль де Гокур и отряд городской стражи. Последних оказалось около дюжины. Они встали у барбакана и сделал вид, что просто идут мимо. Зато мои псы такого вида делать не стали, а весьма заинтересованно выстроились полукругом.

Сен-Север и Сентрай выглядели подавлено, я бы даже сказал мрачно, а вот бальи, наоборот, лыбился, и от этой лыбы сердце неприятно вздрагивало. Приехали они наверняка с одной и той же новостью, и если одних она удручала, а бальи радовала, то вряд ли обрадует и меня.

Я сидел на брёвнышке, вытянув раненую ногу, но когда маршал сошёл с седла, попытался встать. Щенок подставил плечо, я опёрся, но Сен-Север махнул: сиди.

— Болит? — кивая на перетянутое повязкой бедро спросил он. Спросил чисто из приличия, а не из сострадания.

— Периодически, — неопределённо ответил я. — Не томи, выкладывай с чем приехал.

Он нахмурился ещё сильнее.

— Тебе предъявили обвинение в предательстве.

Опаньки! Час от часу не легче. Сначала Ник, теперь в Иуды записали.

— И кого я предал?

В какой-то момент мне показалось, что обвинение связано со смертью Ника. Город бурлил от слухов, потому что убийство пса всё-таки интересная новость. Такие моменты случаются не часто, тем более в осаждённом городе, но при любом раскладе и любых конспирологических выводах привязать меня к этому событию не получится — свидетелей нет. Значит, произошло что-то другое.

— Францию, — сказал Сен-Север и отвернулся.

Зато Сентрай подступил ближе.

— Тебе предъявили обвинение в сговоре с англичанами.

Обвинение серьёзное. Рота недовольно загудела, ибо такими словами просто так не разбрасываются. Не помню, говорил ли я, что англичан во Франции не любят очень сильно, поэтому скажу сейчас: англичан во Франции не любят очень сильно. Факт. Но при этом к ним относятся со всей подобающей статусной категории вежливостью, то бишь, попавших в плен простых солдат вешают, а тех, кто в состоянии заплатить выкуп, сажают в подвалы и ждут, когда на счета поступит оговоренная за содержание оплата. Практика была распространена в обе стороны и претензий ни у кого не вызывала, но существовал нюанс. Французов, уличённых в предательстве, казнили как клятвопреступников, покусившихся на честь и жизнь короля. Процедура не из приятных, и признаюсь честно: уж лучше в петлю или даже в костёр, ибо не так болезненно и долго.

Я ухватился за плечо Щенка и встал.

— Кто предъявил?

— Я! — с вызовом произнёс де Гокур.

Теперь понятно, почему он такой довольный. Мы с первой встречи невзлюбили друг друга, и вряд ли только из-за того, что я назвал его жирной свиньёй, а он меня шелудивой обезьяной. В конце концов, что есть слова? Сотрясение воздуха, не более. Но в нашем случае это получило продолжение.

— На основании?

— На основании показаний свидетеля, видевшего и слышавшего твой разговор с лейтенантом роты Серебряных подков Сэмом Болтоном возле Труа у моста через Сену, во время которого ты сообщил, что собираешься вступить в ряды английской армии. Будешь отрицать?

Так и знал, что когда-нибудь мне это аукнется. Ну, здравствуй, бумеранг, давно не виделись.

— Не буду, — покачал я головой.

И бальи тотчас кивнул страже, указывая на меня:

— Взять!

Стража не шелохнулась. А на что он рассчитывал? Что они попрут против трёх сотен разозлённых наёмников с псиными головами на сюрко, которые по случайному стечению обстоятельств являются моими любимыми солдатами? Нет, конечно. Не самоубийцы же они в самом деле.

— Спокойно, Гокур, — придержал бальи Сен-Север. — Куда торопишься? Люди тоже видели, как ты говорил с Гласдейлом, но за простой разговор в предательстве тебя никто не обвиняет.

— Простой? — взвился Гокур и заговорил быстро и со злобой. — Ты сам слышал, маршал, что это был за разговор! Он не простой, нет. Это и есть предательство! Настоящее, продуманное. Он, — Гокур ткнул в меня пальцем, — да и вся его псарня тоже — все предатели. Всех на виселицу! Я говорил — говорил, надо брать больше людей. Больше! Чтоб ни одна шавка не ушла из города. Извести блохастых тварей до смерти!

Я едва не рассмеялся. Псам, конечно, не понравилось, что их назвали блохастыми тварями — такое никому не нравится — но в принципе всё, что бальи сказал, сплошная ерунда. Глупость. Мне кажется, он сам не верит в то, что говорит, и в действительности им движет обида. Он, любимчик дофина Карла, его доверенное лицо, а я его жирной свиньёй, да и потом на совещание в университете тоже приспустил по социальной лестнице почти до самого подножья, посоветовав не лезть в разговоры взрослых людей. Погорячился, согласен, но уж больно лицо у него неприятное. Как и сам он.

Поэтому я поднял руку, успокаивая псов, и спросил, обращаясь к Сен-Северу:

— Не понимаю, в чём заключается предательство? Да, я говорил с Болтоном, но с ним говорили все, кому нужно было на другой берег.

— По словам свидетеля, — Сен-Север произнёс это неохотно, словно через силу, — ты показал тому лейтенанту письмо, в котором глава англичан барон Толбот призывает тебя на службу. Так? То письмо сохранилось? Я хочу взглянуть на него.

Я пожал плечами:

— Нет такого письма и никогда не было.

— Свидетель говорит, что было.

— Какой свидетель?

Сен-Север поднял руку, один из стражников добежал до угла конюшни и махнул. На площадь выехал всадник.

Я узнал его сразу. Робер де Бодрикур, капитан замка Вокулёр, порядочная мразь и подонок. Вот и свиделись. Он держался в седле горделиво, поглядывая на меня с превосходством, словно удав на лягушонка. Для него я уже умер, осталось лишь провести пару ничего не значащих, но обязательных действия, чтобы окончательно перевести меня в разряд покойников. Почему все так искренно желают мне смерти? Вчера Ник, сегодня Бодрикур, до них ещё несколько десятков товарищей. С тех пор, как я попал в средневековье, я только и делаю, что борюсь за свою жизнь. Честно говоря, устал. Хочется чего-то светлого, доброго… Господи, у меня же есть свой замок. Взять бы сейчас Марго, маму, Перрин и свалить туда на ПМЖ… Но я даже этого не могу сделать, потому что мои земли находятся под английской лапой. Сначала нужно освободить их…

— О чём задумался, Сенеген? — подъезжая вплотную, спросил Бодрикур. — Вот ты и вляпался.

— Во что? — устало выдохнул я. — Ты о чём сейчас, Робер?

— О твоём договоре с Болтоном.

— Каком договоре? Тебя и близко с тем мостом не было. Ты ничего не мог видеть или слышать, если только англичане сами тебе не рассказали. Я угадал? Это они приказали оговорить меня?

Краем глаза я заметил, как Сен-Север заинтересованно сощурился, а бальи втянул голову в плечи. Похоже, ни того, ни другого до этого момента не посещала мысль: откуда у Бодрикура сведения обо мне? Хотя это первое, что должно прийти в голову.

— Не увиливай! — гневно задышал Бодрикур. — Люди видели… Может, ты не обратил внимание, но по дорогам всё время кто-то ходит. Пусть меня не было рядом, но другие были, и они сообщили мне…

Отговорочка так себя, на два с минусом, но её всё-таки восприняли. Сен-Север сжал кулаки и прохрипел:

— Сенеген, я намеренно не привёл сюда своих людей. Хочу дать тебе выбор. Я могу приказать открыть ворота, чтобы ты вместе с ротой мог спокойно уйти. Клянусь, ни одна стрела не ударить вам в спины. Но если ты так поступишь, знай: от ярма предателя не избавишься никогда. Рано или поздно мы встретимся и… — он выждал минуту, глядя мне в глаза. — Либо ты сдашься мне сейчас под честное слово. Не обещаю, что тебя оправдают, но шанс такой будет. Что выбираешь?