На чубаром жеребце подъехал молодой мужчина в ярко-зелёной котте и спросил, пренебрежительно кивая на псов:

— Твой сброд?

В голове завертелись варианты ответов по типу: «на себя посмотри» или «сброд в зеркале увидишь», но озвучить не успел. На лоб вдруг легла холодная ладонь Сельмы, а жёсткие пальцы ощупали подбородок.

— Больно?

Я удивлённо поджал губы:

— Нет. С чего вдруг?

— А так?

Она надавила сильнее, и я едва не подскочил.

— Так… ага…

Удержался от крика лишь потому, что на меня смотрели псы и этот ярко-зелёный с орлиным носом и хищным взглядом.

— Не остерегаешься совсем, — проговорила Сельма, разглядывая что-то на моём подбородке. — Рана не страшная, но зашить надо… Не верти головой.

И только после этих слов вспомнил, что в стычке с англичанами поймал удар алебарды на излёте. В пылу сражения под адреналином боли не почувствовал, а сейчас защипало. И ещё что-то в боку, тоже, вроде бы ткнули.

— Шей, — кивнул я.

— Тогда сиди спокойно.

Она засуетилась вокруг меня как Перрин, когда в детстве я порезался об отцовский меч. Мама стояла, сложив руки на переднике, отец, благодаря которому я и получил ту рану, смотрел на меня изучающе. Странная ассоциация. Почему в памяти всплыло именно это воспоминание?

Сельма вынула из поясной сумки свой нехитрый инструмент, выдернула пробку из фляжки и полила на рану. По запаху перегон из виноградного вина — не водка и не самогон, но что-то близкое к этому, точнее можно определить только на вкус. Прежде чем проводить какую-либо операцию, Сельма всегда протирала руки этой гадостью и поливала раны, отчего те начинали гореть огнём. По сути, элементарная дезинфекция, может быть, поэтому потери среди раненых в роте были минимальны. Кто, интересно, нашу знахарку научил этому? Однозначно не я.

Сельма стянула края раны и не заморачиваясь моими болевыми ощущениями вонзила кривую иглу в кожу. Шила короткими стежками и делала это очень медленно. За всё время операции я не проронил ни звука, даже пытался улыбаться, дескать, совсем ничего не чувствую. Но чувствовал. Ох, как я чувствовал! Однако псы и ярко-зелёный продолжали смотреть, и мне приходилось изображать из себя равнодушную статую. Когда пытка закончилась, я потянулся пальцами ко шву, но Сельма резко ударила меня по руке.

— Не трогай.

Смазала мазью, едкой, как выдержанный свиной помёт, и начала укладывать инструмент в сумку.

— У меня ещё в боку что-то, — то ли пожаловался, то ли предположил я.

— В боку? Показывай.

Щенок помог снять доспехи, гамбезон, задрал котту. По левому боку расплывался чёрно-фиолетовый синяк.

— Ушиб, — равнодушным тоном констатировала Сельма. — Заживёт. Трижды прочти Апостольский символ веры и не потребляй вина и пива, — она зловеще посмотрела на меня. — Неделю. И всё заживёт.

Псы тихонько заржали. Сельма обернулась, и смех оборвался.

— Неделю, — повторила она, тыкая в меня пальцем, словно копьём, поднялась и шаркающей походкой направилась к своей повозке.

Я всё-таки дотрону́лся до раны на подбородке, надо же хотя бы приблизительно понимать, что она собой представляет. Шрам пульсировал, побаливал, но жить не мешал. Он тянулся от правого уголка рта вниз по подбородку через всю скулу. Сантиметров семь-восемь, наверное. Будь английский алебардист более проворен, лежать мне возле форта Сен-Лу с разрубленным черепом. Повезло. Молитву я прочитаю обязательно, а вот от пива откажусь вряд ли. Но дело вовсе не в пиве или молитве, а в том, как я теперь выгляжу. Формулу «мужчину шрамы украшают» придумали те, на кого и без шрамов смотреть страшно. Я до сегодняшнего дня выглядел нормально, девки не шарахались. Будут ли они улыбаться мне по-прежнему?

— Заканчивай щупать свою царапину, — с нотами злости в голосе прошипел ярко-зелёный. — Мне долго стоять возле тебя?

Я посмотрел на него. Лет двадцать пять, худощавый, зелёные глаза. Одет хорошо, на пальцах перстни, в навершии меча крупный рубин. Он не просто богат, он неприлично богат. Что ему нужно от простого наёмника?

— Ну-ка, уважаемый, напомни, по какому поводу мы с тобой здесь собрались?

Ярко-зелёный хмыкнул:

— Хорошо тебя приложили алебардой, до сих пор очухаться не можешь. Что ж, войду в положение, повторю вопрос: ты хозяин этого сброда?

— Сброда? Нет, уважаемый, это не сброд, это лучшая рота наёмников во Франции, — я подмигнул, и повышая голос, проговорил. — Псы⁉

— Мы идём! — охотно отозвалась рота.

Хлопнули ставни, испуганно заорала кошка. Чубарый под ярко-зелёным переступил копытами и недовольно захрапел.

— Слышал? Мы Псы Господни, и мы идём. Наша поступь тяжела, а мечи беспощадны. Да что я тебе говорю, ты сам мог видеть, как мы расправились с англосаксами, в то время как наёмники Сентрая позорно бежали.

Это было преувеличение, наёмнике не бежали, а отступали быстрым шагом, но сам себя не похвалишь — никто не похвалит.

Ярко-зелёный натянул поводья, заставляя чубарого чуть отступить. Я оценил его стать: прекрасное животное, полноценный дестриэ, хотя на вид малость отощавший. Похоже, с продовольствием в городе не всё в порядке, и лошадей давно перевели с овса на подножный корм.

— Лучшая во Франции говоришь? И какова цена лучшей во Франции роты?

— Двадцать ливров в день, — не моргнув глазом выдал я сумму.

В общем-то, я не сильно прибавил. Если исходить из расчётов с бургундцами, то это те же двенадцать денье за пехоту и шестнадцать за арбалетчика. Добавились только сапёры по цене стрелка каждый и жандармы за три су в день. Ну и командный состав. Извините, но командирам тоже кушать хочется.

Ярко-зелёный усмехнулся.

— Сколько же вас всего?

— Триста, — подсказал брат Стефан.

— Беру. Но с условием: при каждом выходе в поле, вас должно быть не меньше. Иначе плата срезается вдвое.

— А если нас станет больше?

— Важно, чтоб не меньше. Контракт заключаю на полгода, и пересмотру он не подлежит.

— Мы готовы заключить контракт на месяц.

— Месяц мне не подходит, договаривайтесь тогда с кем-то другим.

— Спасибо, я так и поступлю.

Ярко-зелёный развернул жеребца, намереваясь ехать дальше.

— Господин, — зашептал Хруст, — какая разница: месяц или полгода? Где мы ещё сможем продать себя?

Я покачал головой:

— Слишком легко он согласился. Сдаётся мне, здесь не всё так просто с ценами на наёмников. Давай немного походим, посмотрим, послушаем людей, и уже тогда определимся.

Ярко-зелёный разворачивался слишком медленно, с оглядкой, словно ждал, что я окликну его, соглашусь, но это только убедило меня в правильности принятого решения. Да, надо подождать.

Я оказался прав: двадцать ливров в день за три сотни подготовленных наёмников, это даже не полцены — четверть. Добрые люди подсказали, что в Орлеане не торгуясь платят за пехотинца четыре ливра в месяц, а за стрелка восемь, а если повыёживаться, то и девять дадут. Путём нехитрых расчётов брата Стефана, нам следовало требовать в день не менее пятидесяти шести ливров. Сумма астрономическая. Однако с учётом того, что цены на продовольствие от зарплат ничуть не отставали, то всё становилось на свои места. За булку хлеба, стоившую в прежние времена один денье, нынче требовали тридцать. Тридцать, Карл! За галлон пива — тридцать семь денье, за сотню яиц — пять су. Рано или поздно кто-то возьмёт верх в этой войне, и либо англичане захватят город, либо французы снимут осаду, доставка наладится, цены вернутся к прежним значениям, и тогда те торгаши, которым мы за следующие два дня отдали всё заработанное нелёгким ратным трудом, станут олигархами. Так и хочется задать простецкий вопрос: куда, суки, серебро девать станете?

Вот такая экономическая, мать её, мораль. Поэтому на третий день я занялся поисками потенциального нанимателя. Всё, что у нас было, мы проели, пора устраиваться на работу. Однако проще сказать, чем сделать. Наймом профессиональных солдат в городе занимались две организации. Первая — городской бальи Рауль де Гокур, человек пожилой, крайне неприятный и, судя по толстым щекам и выступающему животу, ни в чём не нуждающийся. Не нуждался он в том числе и в дополнительной военной силе. Это, конечно, красиво сказано, что за наёмников не торгуясь платят от четырёх ливров в месяц, вот только где найти того, кто желает заплатить? Едва я заикнулся, что готов послужить во благо славного города Орлеана, спасти его, так сказать, от происков англичан, как бальи, не менее изыскано, указал мне на дверь. С его слов, городская казна оплачивала услуги лишь двух категорий наёмников: местного ополчения и городской стражи. Ни там, ни там свободных вакансий не было, ибо в вылазках за пределы стен они не участвовали и потери не несли.

Признаться, я не был готов к отказу. В голове ещё со времён войны за лотарингское наследство отложилось понимание того, что в Орлеане меня с руками оторвут. Рота действительно хорошо подготовлена, плюс артиллерия — такими кадрами не разбрасываются. Однако военные действия протекали вяло; англичане на штурм не отваживались, французы за последние три недели не провели ни одной вылазки, поэтому численность защитников не сокращалась, а вот запасы продовольствия неуклонно стремились вниз. Пока это сказывалось лишь на ценах, но недалек тот час, когда нехватка продуктов питания начнёт отражаться и на внешнем виде населения.

Мы обменялись с господином де Гокуром всем, что думаем друг о друге, после чего в расстроенном состоянии я вернулся в роту. Расположились мы недалеко от Бургундских ворот. Гнать нас пока не гнали, но поглядывали искоса. Три сотни голодных наёмников соседи не из самых приятных, и возможно во избежание каких-либо конфликтов сержант из охранения ворот посоветовал мне сходить на улицу Горшечников, где в одном из корпусов Орлеанского университета находилась ставка общей обороны города. Там я должен был обратиться к Жилю де Рэ, он вроде как набирает людей в свой баннер.

Я погладил подбородок, восстанавливая в памяти школьные знания. Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, легендарная личность. До сегодняшнего дня мы с ним не пересекались, но я знал о нём больше, чем он сам о себе. Сейчас ему меньше тридцати, богат, успешен и уже маршал Франции. Истинный патриот и стяжатель, большой поклонник книг и алхимии. За время войны скопил огромные богатства, которые после выхода в отставку тратил на роскошный образ жизни и увлечения. Стал прообразом Синей бороды, хотя женат был всего лишь раз, и жена пережила его. Был обвинён в ужасных злодеяниях, начиная от убийства детей и вплоть до поклонения домашнему демону — всего сорок семь пунктов, ни один из которых не получил подтверждения. Ещё во время судебного процесса его имущество подверглось разграблению, а замки и земли отчуждению, что даже у современников не вызывало сомнений в предвзятости суда и готовности вынесения обвинительного приговора. Так и случилось. Утром двадцать шестого октября тысяча четыреста сорокового года на песчаном острове близ Нанта одетый в рубище барон де Рэ был сначала повешен, а затем брошен в костёр. Правда, сжигать тело полностью не стали. Костёр тут же потушили, а останки передали семье для захоронения в монастыре Нотр-Дам-де-Карм в Нанте.

Вот она судьба-судьбинушка…

Я подошёл к зданию университета. У дверей стояла стража с алебардами, отсекая посторонних от входа, поэтому пришлось назвать пароль — Потон де Сентрай — и алебарды раздвинулись. Поднялся на второй этаж. Раньше здесь была аудитория, профессора читали лекции, но сейчас всю мебель вынесли, остался только длинный дощатый стол, заваленный картами, кувшинами и подсвечниками. Окна закрыты, полумрак, вонь, духотища. Вдоль стола стояли лавки, на лавках человек пятнадцать в различных одеяниях от грязных стёганок до модных дублетов. В одном дублете я признал Рауля де Гокура, королевского бальи. Меня он тоже признал, но тут же отвернулся, делая вид, что мы не знакомы. Согласен, после того, что мы наговорили друг другу знакомство поддерживать сложно.

С торцов стола стояли кресла. Тот, что справа, занимал крупный мужчина лет сорока в заношенном гамбезоне, слева — мой неудачливый наниматель в ярко-зелёной котте. Снова встретились, бывает. Я прихватил за подол пробегающего мимо слугу и спросил, кто здесь де Рэ, слуга указал на зелёную котту. Ага. Взгляды наши скрестились. Да, именно скрестились, а не встретились или соприкоснулись, или ещё как-то там в более радушной форме. На лице маршала отразилось некое торжество: ну что, припёрся? Я же тебе предлагал, а ты отказался, вот сейчас и посмотрим, что из этого получится.

Что ж, сомневаться не приходится, здесь мне тоже дадут от ворот поворот. И как быть? Без контракта мы сдохнем с голоду, придётся уходить. Но куда?

Не спрашивая позволения, я сел за стол рядом с Сентраем, сунулся носом к кувшину. Внутри плескалось нечто кислое. Попробовал. Так себе. Но всё-таки сделал несколько глотков. Когда ещё получится на халяву винца выпить? В этом городе с продуктами большие проблемы.

Сентрай хлопнул меня по плечу:

— Вовремя, Сенеген. Мы тут как раз пытаемся обсудить кое-что, но не получается.

— Окна откройте, — посоветовал я, — может тогда получится.

— Остряк, — хмыкнул кто-то.

— Просто я с улицы только что, и мозги мои ещё не прокисли, как ваше вино.

Раздались смешки, шутку оценили.

— А с чего вдруг мы должны обсуждать планы с каким-то наёмником? — подал голос де Рэ.

— Жиль, это Сенеген, я тебе говорил про него, — повернулся к маршалу Сентрай. — Если бы не он…

— И что с того? Я вообще не понимаю, что он тут делает. Эй, стража! Какого чёрта вы пускаете всяких проходимцев?

Двое в кольчугах возле двери напряглись, ожидая приказа.

— Не понимаю тебя, Жиль, — качнул головой Сентрай. — Ты с утра как будто уксусу хлебнул, — и повернулся ко мне. — Не обращай внимания, пёс, с ним бывает. Просто англичане прислали парламентёра, предлагают обговорить условия капитуляции…

— Стало быть, всё насмарку, — скрипнул зубами мужчина с другого конца стола. Он развалился в кресле, положив ноги на край стола и разглядывая меня как добычу. Густая кучерявая борода делала его похожим на Карабаса Барабаса, и может быть поэтому хотелось спеть что-нибудь из советского кинорепертуара, по типу: У Карабаса страшный бас и страшная гримаса. Страшней, чем этот Карабас не сыщешь Барабаса[1].

— Выражайся яснее, Сен-Север — коту под хвост!

Ага, значит этот бородач Жан де Бросс, сеньор Сен-Север, ещё один маршал Франции. Интересно, кто сейчас командует гарнизоном: де Бросс или де Рэ? Или у них разброд и шатание? Не просто же так они сидят по разные концы стола.

Сен-Север кивнул:

— Всё, чем жил Дюнуа, всё именно под этот, мать его, хвост. А ты… — он ткнул в меня пальцем. — Я тебя нанимаю. Сентрай говорил, у тебя артиллерия?

— Девять стволов, — уточнил я, чувствуя, как в груди возрождается надежда. — Калибр небольшой, вес снаряда две трети марки, но за четыреста шагов в тыкву попадает, а уж по человеку точно не промажет, и прошибёт насквозь вместе с латами. Мой инженер — лучший артиллерист Франции.

— Посмотрим. Становись лагерем у Парижских ворот, это северная стена. Триста человек я слышал у тебя? Готовься, давно мы вылазок не делали. С самой гибели Дюнуа. Пришла пора почтить его память.

Сентрай кивнул:

— Самое время. Как раз напротив Парижских ворот англичане возводят новый форт. Рубят лес, копают ров. Вот и пощупаем их.

— Тогда решено…

— Вообще-то, — возвысил голос де Рэ, — мы собрались, чтобы обсудить предложение Толбота.

— К чёрту Толбота! — взревел Сен-Север. — К чёрту его прихвостней! Пусть сдохнут все, особенно те, кто считает себя французами. Они не французы, нет! Они… Каждый, кто присоединится к англичанам — предатель. Неважно, парижанин, нормандец, пикардиец. Все они предатели. Иуды! Тридцать сребреников им в пасть и на костёр! Ты же инквизитор, Сенеген? Сожжём их всех!

— Дров много понадобится, — с иронией проговорил я. — Лучше повесить. Для иуд верёвка самое то. Развесим на стене как новогоднюю гирлянду, пусть англичане любуются.

Сентрай снова хлопнул меня по плечу:

— Это по-нашему. Ты настоящий пёс, Сенеген. Ловко придумано: каждому иудушке свой сук на осине!

Жиль де Рэ поднялся с кресла.

— Давайте всё-таки договоримся, что ответить Толботу…

— Пошёл он к чёрту!

— Хорошо, пусть идёт. Согласен. Но это не решит вопрос с продовольствием. Тех запасов, что доставил Потон, хватит на месяц. А дальше что? Допустим, съедим лошадей, потом собак, это я не о тебе, Сенеген. Потом переловим кошек, мышей, тараканов. В городе десять тысяч жителей и полторы тысячи наёмников. Если дофин не снимет осаду, через месяц начнём жрать друг друга.

Повисла гнетущая тишина. Стало слышно, как хрипит страж у дверей, простыл, наверное.

Кто-то вздохнул:

— Ходят слухи, что в Лотарингии объявилась девица, которая спасёт Францию…

— Этим слухам уже полгода, а она всё бродит где-то по Лотарингии.

— На себя надо надеяться.

— На дофина. От него должен прибыть посланец.

— Ещё не известно с какими вестями этот посланец прибудет. Как бы в самом деле не пришлось договариваться о капитуляции.

— Не о капитуляции надо говорить, а о новом обозе. Нужно снова отправлять кого-то в Бриар.

— Отправить можно, как потом провести обоз в город? Англичане не дураки, новый опыт усвоили. Сил у них становится больше. Толбот собирает наёмников из Нормандии и Швейцарии. Если через месяц не сдохнем от голода, они нас на копьё возьмут.

Де Рэ кивнул:

— Их силы растут, наши убывают. Скоро Толбот соберёт достаточно людей, и тогда никакой капитуляции не будет. Перебьют всех. Так что пока есть возможность…

— Опять ты о своём, — брезгливо поморщился Сен-Север. — С каких пор, Жиль, ты начал бояться смерти? Ты всегда хотел погибнуть в бою. Вот он твой шанс.

— Погибнуть не страшно, — де Рэ опустился в кресло. — Хочется увидеть победу. Хотя бы краешек её.

— Увидишь, — уверенно сказал я. — И умрёшь ты не в бою, а там, где совсем того не ожидаешь.

Де Рэ усмехнулся:

— Ещё один провидец. Сколько же вас набежало.

— А тебе уже предсказывали?

— Был один. Сначала обещал осчастливить какими-то божественными технологиями, а когда не получилось, начал кричать про церковный суд и демонов. Я его на колокольне повесил.

Видимо, это один из тех попаданцев, которые отказались служить Николаю Львовичу. Мир тесен, однако. Интересно, какими технологиями он хотел осчастливить барона де Рэ? Наверняка, какой-нибудь казнозарядной нарезной пушкой, бьющей на тысячу туазов без промаха. Вещь, конечно, полезная, не спорю, и англичан бы она победила как два пальца об асфальт, вот только все попаданцы-прогрессоры почему-то забывают, что для создания подобных предметов необходимы высокопрочная легированная сталь и бездымные пороха. Даже зная технологические процессы мартеновской печи, изготовить подходящий ствол в условиях средневековья весьма проблематично из-за отсутствия многих компонентов, например, огнеупорных износостойких материалов позволяющих обеспечить защиту поверхностей тигля от воздействия высоких температур при контакте с жидким металлом. В противном случае сталь получится некачественная и ствол попросту разорвёт. Поэтому главная проблема не в технологиях, а в том, что один человек не может обладать абсолютными знаниями сразу в нескольких научных сферах. Каким бы вундеркиндом не был предполагаемый прогрессор, для создания отдельного высокотехнологичного предмета требуется несколько специалистов в совершенно разных областях.

И это касается не только изготовления оружия, но и всех прочих направлений человеческой деятельности. Максимум, что можно сделать сейчас, это отделить зёрна от плевел и начать раздавать реальные знания, которые наслаиваясь друг на друга со временем приведут к нужным открытиям и результатам.

Ну а пока… Пока надо решать вопрос с продовольствием.

— Можно напасть на Сен-Лу, выбить англичан, — предложил я.

— Сил маловато, — выдохнул Сен-Север. — Пробовали уже. Дважды пробовали, — он потянулся за кувшином. — Нужно три таких роты, как у тебя, а то и четыре.

— А лучше пять, — вставил Сентрай.

— Да, лучше пять. Половину войск придётся держать в резерве, на случай если англичане вдруг поспешат на помощь своим. Остальных на штурм. Но внутри тоже не дети сидят. Людей положим… Даже если возьмём форт, как долго сможем удерживать? Прикрыть его со стороны города не получится, слишком далеко, а переносить ближе к стенам не имеет смысла, англичане построят новый на старом месте. Для снятия осады требуется армия, способная разрушить все форты у восточной и южной стены и уничтожить гарнизоны в крепостях по верхнему течению Луары, — Сен-Север опорожнил кувшин и небрежно швырнул его на пол. — А сейчас мы способны лишь наносить короткие уколы и ждать, когда придёт армия дофина.

Я покосился на маршале де Рэ. Тот кусал губу, хмурился и разглядывал древесную структуру на столешнице. Доски были новые, структура просматривалась чётко, и это была единственная хорошая новость на сегодня, ну, если не считать, что Сен-Север согласился нанять меня на службу.

— Что ж, — я расправил плечи, — пока армия дофина спешит на помощь, будем бить англичан имеющимися средствами. Значит, я встаю у Парижских ворот… Что по оплате?

Сен-Север понимающе кивнул:

— Двенадцать ливров в неделю, но две трети из них продуктами. Вечером пришлю тебе своего кастеляна.

Это было не совсем то, чего я хотел, но намного больше двадцати ливров в месяц. По крайней мере псы будут сыты.

— Согласен. Но у меня вопрос по артиллерии. Я хочу получить полтора ливра на каждый залп.

— Не дороговато? — скрипнул с другой стороны стола Рауль де Гокур.

— Ты за своими ополченцами следи, а в мужской разговор не суйся! — грубо обрезал его я, и повернулся к Сен-Северу. — Мы договорились?

Сен-Север не стал торопиться с решением.

— По артиллерии скажу позже. Сначала посмотрю на неё.

На этом, пожалуй, можно было расходиться. На прощанье я ещё раз приложился к кувшинчику и вышел на улицу. Там меня ждали Хруст и брат Стефан, у обоих в глазах застыла тревога. Ситуация с продовольствием становилась чем дальше, тем хуже, и вопрос с заключением контракта стоял остро.

Я не стал их томить:

— Контракт заключил, подробности позже. Хруст, поднимай роту, отводи к Парижским воротам, теперь наше место там. Знаешь, где это?

— Найду.

— Ищи у северной стены.

— Сенеген! — меня догнал Потон де Сентрай. — Ты к воротам? Провожу… Отблагодарить тебя хотел, без твоей помощи я бы обоз не провёл.

— Обращайся. Всегда готов помочь.

— Тебя подранили, гляжу.

Я потрогал подбородок.

— Дотянулся один. Кольчужка коротковата.

— Знаю хорошего мастера-оружейника, сходи к нему, он твою кольчужку починит. Мастерская возле башни Нотр-Дам, зовут Ришар. Скажешь, что от меня, может, скидку сделает.

— Может?

Сентрай скривил губы в ухмылке:

— Ну, как просить будешь. Но мастер хороший, итальянским оружейникам не уступает.

[1] Стихи Юрия Энтина.