На следующий день к вечеру добрались до Труа. Близко подходить не стали, остановились километрах в двух возле придорожного трактира. Разбили лагерь. Брат Стефан пошёл договариваться к трактирщику насчёт кормёжки, надеясь получить скидку, а заодно и прикупить немного гороха или чечевицы на будущее, а я отправился верхом к городу. Хотелось рассмотреть его подробнее. Солнце уже зашло, сумерки постепенно прикрывали небо серостью, на фоне которой огни фонарей городской стражи становились ярче.

Я подъехал к берегу Сены. В этих местах она была не очень-то широка, берега пологие, топкие, заросшие осокой и светло-зелёной болотницей. Атаковать город с этой стороны было бы неразумно. Стены пусть невысокие, но подобраться к ним с теми силами, что я располагаю, невозможно. Чёрт! Будь у меня столько же псов, как сейчас, я бы один взял Меонкур, да и Брен-сюр-Сей тоже не стал бы проблемой. Но Труа — это другое. Чтобы захватить такой город, требуется распылить силы противника по стенам, надавить в нескольких местах, дабы он поверил, что атака будет там, и ударить с другой стороны. Трёхсот человек для такой операции мало. Либо подобраться в темноте, подняться на стены… Но для этого необходимы резервы. Легран говорил, что гарнизон насчитывает двести англичан и сколько-то там местных бургиньонов. Сколько их всего? Пусть, пятьсот. Или больше?

Нет. Мало у меня людей, мало. Даже если возьму город, то удержать уже не смогу. Вряд ли местное население меня поддержит. Спросят: зачем припёрся? Жили же спокойно. А то, что там за стенами деревенщину всякую как свиней режут, так это их проблемы. Лишь бы нас резать не начали.

А резать их начнут, ибо на город тут же ополчатся и англичане, и бургундцы.

Я рассматривал Труа, пока не стемнело окончательно. Уже при свете звёзд вернулся к трактиру. У конюшни меня встретил Щенок.

— Господин, вам наверху приготовили комнату. Хорошая комната, без клопов. Я проверил. И ужин, господин. Правда, уже остыл, но я велю трактирщику разогреть. Я просто не знал, когда вы вернётесь, поэтому не велел раньше.

— Спасибо за заботу, Венсан.

Я зашёл внутрь. За ближним столом сидели Легран и Чучельник, ужинали. Я сел рядом, и мне сразу принесли миску с чечевицей, свиные рёбрышки и пиво.

— Смотрел, как подобраться? — не глядя на меня, спросил Легран. — Не получится. Только людей зря положим.

— Не получится, — согласился я и, подумав, добавил. — Не наша это забота. Может потом как-нибудь.

— Точно. Как-нибудь. А сейчас лишь бы до Орлеана дотопать.

Это точно, до Орлеана. А пока мы дотопали только до Труа, что составляло примерно половину пути. И пока, слава богу, без происшествий, если не считать ту деревеньку, а считать её точно не надо, потому что, боюсь, чем ближе мы будем подходить к местам основных боевых действий, тем чаще начнём сталкиваться с подобными явлениями. Мои псы смотрели на такие вещи как на обычный атрибут войны. Для них это не было чем-то выходящим за рамки восприятия. Привыкли. Я, конечно, тоже постепенно привыкал, но всё-таки мораль и нравственность двадцать первого века несколько отличаются от морали и нравственности средневековья. Для меня публичные казни, да ещё в наиболее извращённом их исполнении, не являлись развлечением. Отец Томмазо не мог не понимать этого, когда заставлял меня смотреть на казнь Жанны. Сам он уже давно слился ментально с этими веками и их атрибутикой, мне же ещё только предстояло это сделать.

И первый шаг я уже сделал, приказав Камышовому Жаку похоронить пленных вместе с погибшими.

Утром мы двинулись дальше. Людей на дороге почти не было, так, мелкие торговцы да рыбаки со свежим уловом торопились на городской рынок. Впереди шли стрелки Чучельника, за ними обоз, замыкала пехота. В длину растянулись на полкилометра, так что со сторожевых башен нас заметили быстро, и у входа на мост выстроилась целая делегация. Резких движений мы не совершали, в боевую колонну на ходу не перестраивались, поэтому встречающие сильно не нервничали, хотя на лицах застыло напряжение.

— Кто такие? — выкрикнул юноша, восседавший на гнедом мерине. В произношении чувствовался акцент; не сильный, но явный. Вряд ли ошибусь, если предположу, что это один из лейтенантов английского гарнизона.

Рота остановилась, я подъехал ближе. Буланый всхрапнул и забил копытом, показывая, что чужаки ему не нравятся. В этом мы с ним были схожи.

— Псы Господни, — я кивнул себе за спину, указывая на колышущийся в руках Щенка баннер.

Крикун оценил изображение, и оно ему не понравилось.

— Мы не признаём суды инквизиции.

— А мы не судить пришли. Время для этого ещё не настало. Просто идём мимо. В Орлеан.

— В Орлеан? — переспросил крикун, словно не расслышав. — Что вам нужно в Орлеане?

— Говорят, там люди требуются. Идём узнать, так ли это.

Ударили колокола, призывая прихожан на утреннюю мессу. Звон яркой волной проплыл над городскими крышами, окутал реку и растворился где-то за лесом. Я снял рукавицу, перекрестился, прочитал молитву, беззвучно шевеля губами. Англичанин следил за мной прищурившись.

— Не пойму, ты монах или воин? Неужели инквизиторы решили обзавестись собственными рыцарями?

— Ты сам-то кто?

— Лейтенант роты Серебряных подков Сэм Болтон.

Я не ошибся, этот юнец действительно лейтенант, хотя одет получше и почище моих лейтенантов. Чучельник, услышав его имя, хмыкнул и демонстративно сплюнул под ноги. Англичан не любили ни я, ни он, ни кто-либо иной во Франции, если он, конечно, настоящий француз, а не притворяется им, однако проявления подобных эмоций в исполнении Чучельника я раньше не замечал.

— Ну и на чьей же стороне нынче Псы Господни? — с заметной долей враждебности спросил Болтон.

— Мы всегда на стороне бога, — уклончиво ответил я.

Ответ предсказуемый и в какой-то степени настраивающий собеседников на дружелюбный лад. Ссориться с этим Болтоном необходимости не было, наша задача переправится на другой берег, а не показывать норов. Увы, но лейтенант оказался чересчур дотошным.

— Бог всегда на стороне англичан! — с вызовом проговорил он. Юнец, что с него взять. — Никто не пройдёт по этому мосту, если в его голове засели мысли навредить королю Генриху и Англии! — и заорал, приложив ладонь к груди. — Слава королю Генриху, слава Англии!

К воплям присоединились сопровождавшие его наёмники, а также засевшая на башнях и стенах стража. По умолчанию предполагалось, что мы присоединимся к концерту, и это станет нашим пропуском на другой конец моста, но, во-первых, на улице не март месяц, во-вторых, не наш стиль.

— Что молчишь? Замыслил что-то против короля Генриха? — сощурился Болтон.

Я вынул из поясной сумки письмо отца Томмазо, развернул и помахал перед глазами лейтенанта.

— Это послание сэра Джона Толбота, в котором он призывает меня на службу. Ты знаешь, кто такой сэр Джон Толбот?

Болтон на некоторое время растерялся, облизнул пересохшие губы, потом коротко кивнул:

— Барон Толбот, командующий нашими войсками под Орлеаном. Друг короля и Англии, — и проговорил на выдохе. — Это в самом деле от него?

— Читай.

Лейтенант всмотрелся в текст. Вряд ли он знает современный русский, сдаётся мне, он и средневековым английским не владеет, но головушкой закивал:

— С этого и следовало начинать.

Он выехал немного вперёд, осмотрел колонну.

— У тебя и артиллерия? Сэр Толбот будет доволен, — и крикнул, оборачиваясь к страже. — Пропустить!

Я тронул буланого пятками и первым въехал на мост. На середине меня догнал лейтенант и поехал рядом.

— Провожу вас. В городе наёмникам останавливаться запрещено…

— Мы и не собирались.

— Наш капитан требует, чтобы большие отряды пропускать частями, — проложил говорить Болтон. — Но раз вы по велению сэра Толбота, тогда ладно, сделаю исключение. Времени это занимает много, целый день. А под Орлеаном и в самом деле люди требуются. Французы упёрты, сдаваться не хотят. Будь они прокляты, тощие пожиратели лягушек! Им предлагают почётную капитуляцию, а они отказываются. Главным у них этот… как его…

— Орлеанский бастард, — подсказал я.

— Этот? Нет. Этого убили. Три недели назад пришло известие. Напоролся глазом на нашу алебарду во время вылазки, хех. Получил по заслугам. Теперь там другой.

Я насторожился. Орлеанский бастард убит? Вот так новость! Час от часу не легче. Именно на нём и Жанне д’Арк держалась освободительная война против Англии, а теперь они убиты. Оба! Кто их заменит? Жиль де Рэ? Жан Сен-Север? Оба маршалы Франции, молоды, амбициозны, удачливы, но чересчур щепетильны и тщеславны. Как бы не разодрались, пытаясь разделить меж собой власть и внимание дофина. Это однозначно помешает общему делу.

— Сэр Толбот задумал что-то, штурм, наверное, поэтому и собирает наёмников. У тебя большая рота, да ещё артиллерия. Слабовата правда, стены такой не разрушить, но стрелков на парапете достанет, так? Сколько берёшь за контракт? Последнее время цены ползут вверх. Раньше за лучника платили шесть пенсов, а теперь до шестнадцати доходит. Представляешь?

Я кивнул, сам недавно столько же просил за арбалетчика, и снова столько же попрошу, когда доберёмся до места. Только не у англичан, разумеется.

— Мы с отцом платим меньше. А что? Сидим на попе ровно. Самый большой риск — поножовщина в трактире, да и то не каждую неделю. Разве что иной раз выйдем за город, пострижём французишек. Вонючие они, как свиньи. Их режешь, а они визжат, — лейтенант захихикал. — Ну а девки ничё так. Сначала мы с отцом их пользуем, потом солдатне отдаём. Им тоже пар выпустить хочется. Могу и тебе прислать парочку. Только они подержанные уже, ха-ха-ха!

За разговором мы добрались до рыночной площади. Народу было много, торговля шла бойко. Кричали зеленщицы, кудахтала живая птица. По периметру и у проулков я заметил колья с насаженными головами. Некоторые головы облезли и почернели, остались голые черепа и клочки волос на макушках, на других можно было различить лица. Смрад стоял сильный, однако люди не возмущались, лишь прикрывали носы рукавами, когда проходили мимо.

— Это чтоб боялись, — самодовольно проговорил лейтенант, проследив мой взгляд. — Воняет, понятно, но я сюда редко хожу, только по службе или когда наказать кого надо. А ты ведь инквизитор, так? Можешь сжечь любого?

— По приговору суда.

— Здесь мы с отцом судьи. На кого укажем, тот и преступник. В подвале ратуши сидят несколько лягушатников, возьмёшься сжечь? Мы заплатим.

— Как только папской буллой тебе будет даровано право инквизиционного процесса, я исполню любой твой приговор бесплатно.

Лейтенанту мой ответ не понравился, видимо, привык, что всё решают деньги. Он вскинул подбородок:

— Мы всё равно их сожжём, с папского благословения или без. Плевать на папу. Их вон сколько развелось, пап этих. В Авиньоне, в Риме. А у нас свои епископы, мы только им подчиняемся.

То, что он произнёс, настоящая ересь. Отказ подчинятся власти папы карается по всей строгости этой самой властью. Я имел право порубить его в фарш не сходя с коня, но не стал.

— Ты вот говоришь, с отцом… А кто у нас отец?

— Как? — лейтенант состроил удивлённое лицо, и посмотрел на меня с неодобрением, словно каждый должен знать, кто его отец. — Мой отец капитан роты Серебряных подков Уильям Болтон. А я лейтенант, командую пехотой. На нашем баннере вышита перевёрнутая подкова, которая раздавит любого, кто осмелится встать у нас на дороге. Когда отец умрёт, я сам стану капитаном и поведу солдат в бой! Серебряные подковы лучшая рота на свете.

Я не стал утверждать обратного, ибо каждый имеет право на ошибку, а этот юнец сегодня наошибался такое количество раз, что лучше не выводить его из состояния заблуждения.

— И большая у вас рота?

— Сто тридцать девять лучников и семьдесят два латника, — подёргивая плечами, беспечно выдал информацию Болтон-младший.

Я оглянулся на Леграна. Не так уж и много. Может всё-таки есть смысл наказать англичан за безалаберность и жестокость? Перебить их, а потом слинять, пока новость о падении Труа не достигнет ушей того же Толбота и он не пришлёт отряд, чтобы отбить город обратно.

— И полторы тысячи ополченцев из местных, — продолжил лейтенант. — Отец у северных ворот их сейчас муштирует… нет… муштурует… или… Слово очень умное, меня ему немец проезжий научил. Дрессирует по-нашему. Слышал такое?

Я закусил губу. Полторы тысячи, это слишком. Даже плохо обученные, что вряд ли, под командой опытного офицера… Не сто́ит рисковать. Справимся, конечно, но потери будут большие, половина роты новобранцы, слаженность ещё не на высоте. Легран, подтверждая мою мысль, отрицательно мотнул головой.

— А ты далеко нас провожать собрался?

Мы выехали за ворота и двигались по дороге на юго-запад. Пыль, поднятая ротой, постепенно скрывала город с глаз.

— Там дальше наш передовой дозор. Проверю их.

Через полчаса подъехали к очередной деревне. Возле ближнего дома стояли три осёдланные лошади. Двое наёмников в подкованных сюрко сидели в тени широкой липы, третий прохаживался вдоль по дороге, с ленцой поглядывая по сторонам. Дозор, скажу, так себе, ощущение, что отбывают повинность, а не службу несут. При необходимости, мои ребята могли взять эту троицу не утруждаясь. Ещё на подходе подбежал Буланже и жестами показал, что в деревне чужие. Я так же жестом велел следить, но не трогать, и они не трогали.

Англичане, заметив на дороге вооружённую колонну, встрепенулись и встали возле обочины. Лейтенант подъехал к ним. Я дал знак Хрусту, чтоб становился на привал, и подозвал Камышового Жака. Сказал негромко, кивком указывая на англичан:

— Лейтенанта живым.

Жак понимающе хмыкнул, обменялся взглядом с братьями Ле Фер. Одними глазами объяснились кто и что будет делать, обошли дозорных со спины. Жак хлопнул Болтона по плечу, тот резко обернулся и проговорил пренебрежительно:

— Чего тебе, грязный поедатель лягушек?

Жак всадил ему кулак в печень, вторым движением проткнул кинжалом горло стоявшему рядом дозорному. Двоих оставшихся добили алебардами братья. Разобрались быстро, молодцы. Окучили англосаксов так же, как меня на тренировках, с той лишь разницей, что я в состоянии оказывать сопротивление, иногда удачно.

Болтон пришёл в себя.

— Эй, инквизитор, ты чего? — выпучил он глаза. — Ты чего… чего… мы же… мы же…

По мере осознания ситуации голос его тускнел, лицо кривило судорогой страха. Братья подтащили лейтенанта ко мне, поставили на колени. По привычке он пытался сопротивляться, угрожать.

— Отец тебе за это брюхо вспорет. Да! И на кишках повесит. Сука, ты чего творишь? Мы же вместе…

Под конец он уже не угрожал, а плакал.

— С чего ты решил, что мы вместе?

— Ты же… ну как… ты же по зову сэра Толбот… ты же… письмо показывал…

— Учись читать, пригодится. Хоте тебе уже вряд ли. Жак, привяжите его к липе, и дров сухих побольше накидайте.

— Понял, капитан! — заискрился здоровяк.

Псы следили за происходящим, как за театральной постановкой. Пользуясь передышкой, они разместились полукругом, переговаривались, гоготали, ждали главного представления. Некоторые кинулись помогать, собирая мелкий хлам, хворост и раскладывая под ногами Болтона. Жак притащил охапку рубленых сучьев, сена. Дров набрали немного, но достаточно, чтоб исполнить задуманное.

Я проговорил внятно и громко:

— Именем святой инквизиции… За всё то зло, которое англичане причинили Франции, да свершится правосудие!

— Ты же не судишь! Не судишь! — заорал Болтон. — Ты сам говорил! Ты только… только исполняешь… только…

Как же ему было страшно — как и мне, когда сидел в камере капитульных тюрем и следил в окно за приготовлениями к казни. Шлюмберже, Жировик, Мишель, брат мой Мартин, его мать. Все они ждали моей смерти как праздника. А я…

То, что происходило сейчас, для меня праздником не было, скорее, местью. Головы крестьян на кольях взывали, так сказать, к достойному ответу. Вот я и отвечаю.

— Брат Стефан, можешь его исповедовать?

Келарь расправил плечи, с достоинством подступил к Болтону и зашептал, творя крёстное знамение:

— Господь да будет в сердце твоем, дабы, сокрушённый духом, ты исповедовал грехи свои. Покайся, сын мой, и будет тебе избавление от мук адовых…

Болтон заговорил быстро, полушёпотом, и кто-то из псов свистнул:

— Громче говори, нам не слышно. Кого ты там отымел?

Хохот и грубые шутки сопровождали всё время исповеди. Мне было плевать, в чём там признавался этот молоденький лейтенант, хотя, судя по тому, как меняется цвет кожи на лице отца Стефана, совершил тот достаточно. Келарь сначала побледнел, потом покраснел, снова побледнел, но когда Болтон замолчал, всё же проговорил:

— Господь простил тебя. Иди с миром.

Я махнул рукой, Жак ударил кремнем о кресало, затеплил трут, раздул, и осторожно, прикрывая вспыхнувший огонёк ладонью, поднёс к дровам. Они занялись не сразу и лишь с одного края. Надо было маслом полить, чтоб разгорелись быстрее. Но терпение и труд всё перетрут. Огонь взвился, загудел, и в унисон с ним завыл Болтон:

— У-у-у-у-у-у-у…

Псы подхватили вой, задирая головы к небу:

— У-у-у-у-у-у-у…

Придурки. Хотя выглядело комично. Получилось, что сообща мы поставили трагикомедию. Привет тебе, Шекспир.

Из всех нас только Легран выглядел недовольным.

— Что не весел? — спросил я. — Не понравилось представление?

Он молчаливо смотрел, как Болтон мечется в огне. Связывающие его верёвки лопнули, лейтенант выпрямился на обгоревших ногах, сделал шаг, второй, упал и затрясся в судорогах. Неудачно получилось, лучше бы приковать его цепями. Но где их взять? Надо сказать келарю, чтоб сделал запас на будущее.

— Зря, капитан, — наконец ожил Легран. — Только обозлил англосаксов.

— Пускай злятся. А то обнаглели слишком. Теперь будут вести себя потише.