Очнулся я уже лёжа на телеге. Колесо подпрыгнуло на кочке, тело вздрогнуло, и этот импульс сработал как будильник. Солнце висело где-то на уровне одиннадцати часов утра, в ушах шумело, в голове крутилась неустойчивость, перед глазами застыла пелена из жёлтой мути. Из глотки выкатилось хриплое: а-а-а-ах… Не хило я вчера принял. Как добрался до лагеря, не помню. Но, видимо, без происшествий, потому что костяшки на кулаках целы, и лицо… вроде бы цело… зубы на месте.

— Эй, — позвал я.

Кого — не важно, кто-то должен быть рядом, хотя бы возничий, не сама же по себе телега едет.

Надо мной склонился Щенок.

— Господин, вы проснулись! Слава богу! Вот, выпейте.

Он поднёс к моему рту кувшин.

— Что это? — чувствуя запах алкоголя, прохрипел я.

— Лекарство, — серьёзно произнёс пацан. — Утром мне дала его госпожа Марго, велела сделать вам пару глотков как проснётесь.

В мыслях мелькнуло слово «яд». Но я тут же отринул его. Слишком просто. Хотела бы она меня отравить, уже отравила бы. Ей нужна другая смерть, возможно, на чьих-то глазах, иначе как объяснить, что Грим до сих пор ничего не попытался сделать? Столько времени прошло, да и подставляюсь регулярно. Так что… рискнём?

Я сделал глоток. Нормально… Ещё один. Это было вино, но с какими-то травами, причём трав было больше, чем вина. Минуту спустя в голове прояснилось, головокружение прошло, муть исчезла. Не стану утверждать, что организм вылечился на сто процентов, но стало легче. Намного. Similia similibus curantur — лечи подобное подобным. Кто сказал? Кажется, какой-то немец… не помню какой и когда… в восемнадцатом веке кажется… или в девятнадцатом. А, хрен с ним. С немцем.

— Венсан, где мы? Куда едем?

— Как куда, господин? В Орлеан. Мы едем в Орлеан. Вы же сами приказали.

— Когда?

— Когда вернулись в лагерь. Сначала пели песни на непонятно языке, потом пошли купаться прямо в одежде, а потом сказали, что с рассветом рота отправляется в Орлеан. Мы сразу же собрали пожитки и поехали, потому что рассвет уже наступил.

Твою мать, я ещё и песни пел. Полный раздрай.

— А Марго… Где ты её видел?

— Она помогала мне отвозить вас в лагерь, господин. А потом сидела с вами у реки, слушала песни. Я тоже слушал. Мне понравились. И госпоже Марго понравились. Непонятные, но плакать хочется. Вся рота слушала.

— Рота? Да уж… А мы никого не потеряли?

— Вы о лейтенантах? Их мы тоже привезли. Не всех, конечно, ну, в смысле, лейтенант Дюпон добрался сам, мало пил, можно сказать, почти совсем не пил. Остальных пришлось грузить на телегу.

Я почувствовал себя уже настолько хорошо, что смог подняться и сесть. Слабость по-прежнему присутствовала в пальцах и коленях, но мир уже не казался безнадёжно мрачным. Единственное, что продолжало грызть душу — стыд. Вчера я такого наговорил… По мозговым извилинам блуждали отголоски фраз, позволяющие определить всю их глупость и… Господи, мне становилось ещё стыднее. Хорошо, что псы ничего этого не слышали. И песни. Чё я хоть пел? В минуты пьяной обиды я обычно обращаюсь к Есенину.

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой…

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.

Да уж… Что может быть отраднее для русской души, даже если она запрятана во французское тело? Надеюсь, я не лез к Марго с обнимашками. После того, в чём я напризнавался, это было бы слишком.

В общем, праздник удался. Стыд и срам! Запомню надолго. Радовало лишь то, что не я один на нём отличился. Всё, хватит, больше не пьём. С сегодняшнего дня — сухой закон.

И тут я вспомнил про сюрприз.

— Малыш, а ты не помнишь… у меня должен быть… такой кожаный, тёмно-красного цвета. Похож на колчан.

— Этот?

Щенок протянул футляр. Я осторожно взял его, открыл. Внутри лежал перетянутый лентой свиток с зелёной печатью. Значит, не привиделось. Я почему-то думал, что вся история с дарёным виконтством — фарс или сон. Но нет, вот он. Не на бумаге, а на пергаменте каллиграфическим почерком выведено:

«Во имя Господа нашего Иисуса Христа, мы, Рене, герцог Анжуйский, настоящим объявляем, что передаём Вольгасту де Сенегену в вечное пользование за верную службу и военную помощь виконтство с пахотными землями, лугами, лесами, рыбными ловами, с замком Монвиль и городком при нём со всеми людьми, и деревнями, и отказываемся от всех прав на означенное виконтство. Свидетелями сего являются граф д’Оссонвиль и Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир. Соглашение совершено в год от Рождества Христова 1429, августа месяца, семнадцатого числа в два часа дня тридцать минут по времени Часовой башни замка Бар-ле-Дюк».

Печать и подписи прилагаются.

Да, это действительно дарственная, а не передача в лен, как я подумал вчера. Я не обязан являться на службу по первому зову герцога, но всё равно считаюсь его вассалом, ибо виконтство Монвиль территориально входит в герцогство Анжу. Так что оммаж был принесён верно, и если герцог Рене призовёт меня на службу, буду обязан явиться, иначе отказ может быть воспринят как оскорбление. Такой вот замкнутый круг.

Интересно, что представляет из себя это виконтство, и какой доход приносит? Синьория отца давала около двухсот ливров в год, что считается до безобразия мало, хотя для нормального существования простого французского рыцаря сойдёт. Мы с мамой обходились куда меньшей суммой. А виконтство всё-таки нечто более масштабное. Но даже если меньше, то в любом случае я отныне не только Вольгаст де Сенеген, но и виконт де Монвиль. Звучит? Надеюсь. Впрочем, мои новые владения в данный момент находятся под оккупацией англичан, как и всё герцогство Анжу, и король Генрих наверняка пожаловал их какому-нибудь своему соратнику. Ну ничего, придёт время, и я предъявлю англосаксам счёт за пользование моей собственностью.

А пока необходимо прийти в себя, ибо никто не знает, что ждёт нас на дорогах Центральной Франции. На данный исторический момент они не считаются безопасными. Они и в мирное-то время заставляли купцов и паломников объединяться в караваны, а во время войны и того хуже. В любой момент можно столкнуться с английским конным отрядом из нескольких сот человек, совершающим рейд по французским землям. Цели такого рейда заключались в нанесении экономического ущерба стране, которая и без того была истощена постоянными поборами. Англичане сжигали дома, вырезали население, уводили скот, забирали продовольствие, оставляя после себя один лишь пепел и трупы. Это вызывало ярость крестьян в отношении дофина Карла и дворянства, неспособных защитить население. Что ж, всё верно, назвался груздем, будь добр оберегать подданных от врагов, или получи по лбу очередной Жакерией.

В общем, я приказал усилить передовой дозор и вывести боковые, и двигаться так, чтоб надолго из поля зрения не выпадали. Это принесло свои плоды. На третий день к вечеру мы вышли к сгоревшей деревне. К небу тянулись посеревшие дымки, лаяла собака, справа по полям бродили овцы. Возле околицы увидели труп. Судя по телу, это был мужчина, но молодой или старый не ясно, потому что голова отсутствовала. Чуть дальше валялся ещё один, и тоже без головы. И третий. И четвёртый. Всего насчитали четыре десятка, все мужчины и все обезглавлены.

Следы были свежие, бойня произошла утром. Кровь запеклась, вороны слетелись, головёшки ещё тлели. Запах гари осел на траву тонким чёрным налётом, который при каждом шаге вздрагивал и вздымался в воздух невесомым облачком.

— Что скажешь? — обернулся я к Хрусту.

Лейтенант пожал плечами.

— Или сам дьявол здесь прошёлся, или англичане. Но скорее всё же англичане.

— Почему так думаешь?

— Следы, — Хруст присел на корточки и повёл рукой над дорогой. — Смотрите, господин, отпечатки ног кругом. Видите? Однозначно англичане. После дьявола остались бы отпечатки копыт.

Буланже перекрестился.

— А вон там и копыта есть… Вон, у обочинки.

— Дурень, — хмыкнул Камышовый Жак, — то свинячьи. Вишь мелкие какие? Такого бы дьявола, да на вертел. Давно мяса не ели.

— Сам ты дурень, — скрипнул зубами Буланже, — какие ж они свинячьи? Чертенята шли гуськом. А вон там пыль свезена, будто хвостом махнули.

Он говорил вполне серьёзно, в глазах таился первородный страх, и псы были склонны больше верить ему, чем Жаку. Пришлось прикрикнуть, пока они действительно свиней за чертей не приняли:

— А ну прекращай панику разводить! Какие черти? Вы Псы Господни, вас церковь охраняет, забыли?

Логика была железная, и псы закивали, а Буланже почесал затылок:

— И то верно. Я как-то не подумал.

Прибежали дозорные.

— Капитан, там у реки следов много и ещё тела валяются.

Я велел роте отойти к лесу и становится на ночлег, а сам, прихватив Хруста и Леграна, отправился за дозорными к реке. На суглинистой почве остались следы ног и лошадиных копыт. У самого берега лежали тела пожилых женщин. Головы им отрубать не стали, просто зарубили и бросили в камыши у дороги. Чести хвастать победой над старухами не много, поэтому и с головами заморачиваться не стали. А мужские головы можно насадить на колья и выставить на рыночной площади для острастки местного народонаселения.

Меня охватила злость: сука, так же нельзя! Это же гражданские; какими бы ни были разборки меж правителями, этих-то за что? Мрази. Такое нельзя оставлять без ответа.

— Там дальше Труа, — указывая за реку, сказал Легран. — Восемь или девять лье отсюда. В прошлом году мы стояли в нём гарнизоном, а перед отправкой в Лотарингию нас сменили англичане, — он покосился на тела убитых женщин. — Любят они такими делами заниматься. Мужчин и стариков убивают, а молоденьких берут себе на забаву.

— Что будем делать, господин? — повернулся ко мне Хруст. — Если в городе англичане, лучше свернуть и обойти их лесом. Нужно поискать кого-то из местных, чтоб показали обходную дорогу.

— Кого сейчас найдёшь? — пожал плечами Легран. — Все, кто выжил, разбежались. Надо идти как шли. В городе единственный мост через Сену в этих краях. Других поблизости нет. Идти в обход — много времени потеряем.

— Какой там гарнизон? — спросил я.

— Небольшой, капитан, человек двести англичан и местное ополчение из бургиньонов. Но по мосту нас всей ротой не пустят, побояться. Потребуют, чтоб разделились, — Легран посмотрел на меня внимательно. — Ты что-то задумал? Если задумал, то оставь, мстить сейчас глупо. Не те у нас силы.

Может быть, может быть… Нужно посмотреть, что город представляет собой. Название знакомое — Труа. Девять лет назад в нём был подписан тот самый договор, который должен был ознаменовать конец Столетней войны. Согласно ему король Англии Генрих V женился на дочери Карла VI Безумного Екатерине Валуа и стал преемником Карла на французском престоле. Это ставило жирный крест на Франции как политической единице и объединяло два королевства в единое государство. Дофин Карл был объявлен бастардом и лишён всех прав наследования. Разумеется, французскому дворянству это пришлось не по нраву, и когда Генрих после смерти безумного короля предъявил свои права на трон Дагоберта, многие в порыве патриотизма принесли дофину Карлу оммаж, и, соответственно, война продолжилась.

Странная всё-таки эта война, я бы назвал её гражданской. По сути, династия Плантагенетов, к которой относился и Генрих V, зародилась во Франции. В далёком двенадцатом веке некий Жоффруа по прозвищу Плантагенет, граф Анжу, Тура и Мэна, а заодно и герцог Нормандии женился на Матильде Английской, дочери и наследнице короля Англии Генриха I. И не важно, что жена была старше мужа на одиннадцать лет и уже успела побывать в постели императора Священной римской империи, главное, это открывало молодому и амбициозному красавчику Жоффруа Анжуйскому путь на вершину статусной лестницы — трону Англии. Увы, после смерти тестя, этот самый трон быстренько прибрал к рукам его племянник и по совместительству внук Вильгельма Завоевателя, кстати, тоже француза, Стефан Блуаский, и долгих двадцать лет не позволял заморским претендентам покушаться на самое драгоценное для него — власть.

Герцогу Жоффруа, к его огромному сожалению, так и не посчастливилось взгромоздиться на тяжёлое деревянное кресло всея Британии, а вот сын его Генрих своего добился. После нескольких попыток вторжения он-таки одолел несносного короля Стефана и сам стал королём. Правда для этого ему тоже пришлось жениться, как и папочке, на женщине старше себя и бывшей французской королеве Алиеноре Аквитанской. Это позволило ему объединить под своим правлением всю западную и часть северной и центральной Франции, и стать сильнее и могущественнее самого короля Людовика VII, который, надо отдать ему должное, не очень-то любил нового герцога, и не потому, что тот женился на его жене (хотя и по этой причине тоже), а потому что уже не совсем было понятно, кто чей отныне вассал.

Но оставим эти разборки историкам и вернёмся к Плантагенетам. Заполучив в приданое Аквитанию, Генрих собрал войско, высадился на западном побережье Англии и взял Малсбери. Затем он последовательно захватил несколько северных городов и, окрылённый победами, бросился на Лондон. А куда ещё ему было бросаться — естественно, в эту святая-святых каждого англичанина. Возле городка Уоллингфорд король и претендент на корону встретились и, находясь каждый на своём берегу Темзы, поговорили. И договорились. Странно, но их договор стал как бы предшественником договора в Труа. Стефан, понимая, что справиться с возросшими силами Генриха Плантагенета ему не удастся, а также поддавшись давлению английских баронов, которым эта война уже вот как осточертела, стороны пришли к компромиссу: Стефан продолжает жить и царствовать, но как только помрёт, королём становится наглый француз.

Сто́ит ли удивляться, что едва договор был подписан, Стефан быстренько сошёл на нет, и герцог Нормандии, Анжу, Тура, Мэна и Аквитании утвердился на английском престоле под именем Генриха II. Отныне под его правлением находилась не только Англия, но и две трети Франции. Его сын, Ричард Львиное Сердце, Англию не любил, и за всю свою беспокойную жизнь провёл в ней не более шести месяцев, он даже не удосужился выучить английский язык, впрочем, как и последующие поколения английских королей. Не по этой ли причине их так тянуло во Францию? Лишь Генрих V стал считать английский родным, перевёл на него всё государственное делопроизводство, хотя при дворе по-прежнему продолжали пользоваться французским.

И вот сейчас, двести семьдесят лет спустя, французы переплыли Ла Манш в обратную сторону и потребовали французский трон, а другие французы показывают им дулю. Ну как есть гражданская война.

— О чём задумался, Вольгаст? — скосился в мою сторону Легран.

— Да так, о превратностях судьбы. Как всё-таки циклична жизнь…

Легран удивлённо приподнял бровь, и Хруст поспешил пояснить:

— Наш капитан вырос в Реймсе, там говорят на каком-то другом языке. С этим надо просто смириться.

— Понятно, — кивнул Легран. — Так куда идём?

— Возвращаемся в роту, — сказал я. — Завтра посмотрим.

За время нашего отсутствия псы установили палатку, шалаши, занялись ужином. Я велел Хрусту отправить в деревню похоронную команду. Нельзя оставлять тела неприбранными. Брат Стефан ушёл с ними, а я взял меч и направился подальше в лесную чащу. Тренироваться не стал, не было настроения. Сел за тонкой рябинкой на поваленное дерево, прислушался.

Никаких посторонних звуков, только отголоски живого шума доносились со стороны лагеря — три сотни человек как не старайся, не спрячешь. Птицы замолчали, зверь близко не подойдёт.

Хрустнула ветка.

Я сполз с дерева и распластался по земле. Вот так всегда: только подумаешь — и как будто сглазил. Но это всё равно не зверь; зверь такой оплошности не допустит. Разве что раненый или больной… Кто может бродить раненым по лесу? Медведь. Но не дай бог. С одним лишь мечом против медведя, это как с рогаткой за страусом.

Снова хруст.

Звук доносился слева, шагов за сорок. Считай, рядом. Я приподнялся над деревом и выглянул. Подлесок слишком густой, ничего не видно. Впрочем… Да, шагов за сорок у старого, обросшего мхом бука, колышется тень.

Я выдохнул: не медведь. И тут же напрягся… Грим!

Первая мысль: наконец-то. Наконец-то решился! Ну давай… Но Грим вёл себя слишком вяло для человека, собравшегося кого-то убить. Он стоял, привалившись плечом к дереву, и поглядывал по сторонам, словно чего-то ждал. Или кого-то?

Я не ошибся. Спустя пару минут кусты справа зашевелились и на свет божий выбрался ещё один боец моей роты. На лицо незнакомый, видимо, новенький, но спереди на сюрко проступали очертания собачьей головы.

Ага, Грим решил, что один не справится и пригласил товарища. Что ж, пусть будет товарищ. Вооружён тот был топором и длинным ножом-саксом, и тоже вёл себя достаточно вяло. Оба негромко переговаривались, незнакомец пару раз кивнул в сторону дороги. Возможно, обсуждали как будут отходить, и потому не заметили, как я подошёл сзади.

— Чем занимаемся? — спросил я негромко.

При звуке моего голоса оба испуганно отпрыгнули. Грим вытянул меч, новичок пригнулся и почему-то подобрал палку с земли.

— Капитан? — секунду спустя проговорил Грим.

— Не ждали?

Я стоял, скрестив руки на груди, всем видом показывая, что всего лишь гуляю. Меч в ножнах, клевец на поясе. Наверное, это безрассудство. По логике действий следовало сразу валить Грима, из этой парочки он один виделся мне достойным противником, и мог оказать сопротивление. Второй — всего лишь кочка под ногами, однако порой кочки заставляют спотыкаться, и их следует равнять. Но внутри меня веселился юношеский задор — понты, наверное — я же рыцарь и всё такое, мне ли бояться двух наёмных убийц? Справлюсь голыми руками…

За спиной хрустнула очередная ветка.

Или не справлюсь…

На автомате я шагнул вправо и развернулся. Через кусты пробирался Рене Хрустящая корочка. А он… Он что, тоже?

— Хруст? Что ты здесь…

Лейтенант пожал плечами:

— Так как же, караулы проверяю.

Твою мать… Хорошо, что меч не достал, вот был бы конфуз. А если б завалил двух этих засранцев… Даже не знаю, как стал бы оправдываться перед ротой.

— А-а-а, — только и смог протянуть я.

— А вы что здесь делаете, господин?

— Э-э-э, так… тоже караулы проверяю. Вот видишь… — и повернулся к новичку. — А ты чего за палку схватился?

— Я? — тот тоже не знал, что говорить и брякнул первое пришедшее на ум. — Комаров отгоняю. Много их что-то.

Я понимающе кивнул:

— Молодец, отгоняй дальше.