Она стояла в дверях, смотрела на меня как крыса на кусок сыра и думала: съесть сразу или сначала палочкой потыкать, вдруг ловушка.

— А я всё думала… когда ты появишься.

Я облизнул пересохшие губы, по спине катились холодные волны. Катрин… Катя… Моя Катя? Да… Вернее, бывшая моя, а теперь… Теперь чёрт знает чья: Кураева, дофина, Ла Тремуя. Господи… Катя… Но как?

— Узнал меня? Узнал… Хотя выгляжу по-другому, да? Но это лицо мне тоже нравится. И тело, и всё вокруг… Не эта кухня, конечно, а там… дворец, положение. А ты… я почему-то думала, что судьба тебя пожалела и впихнула в тело какого-нибудь виллана, и ты сдох давно. Ан нет. Не сдох. Да и на виллана не похож. Виконт… Молодец, добился. Недаром считался лучшим фехтовальщиком клуба. Ну ничего, здесь и виконты дохнут.

Катрин сощурились, в глазах мелькнуло что-то вроде искры, черты лица обострились. Как знакомо мне это выражение…

Выдержав паузу, она проговорила медленно:

— Ты стал другой, Стригин. Мачо. Раньше тоже был, но сейчас… Слышала я о твоих подвигах, не знала, что это ты, а теперь понимаю… Многих на тот свет отправил? Говорят, и шлюху Лотарингскую сжёг? Как она, не сильно чадила?

Я постепенно приходил в себя от неожиданности.

— Так это ты посылала Нуадана в Лотарингию?

Катрин приблизилась ко мне вплотную, провела пальцами по щеке.

— Какой шрам… сексуальный. Сразу видно мужчину. Воин. Не то, что этот вялый…

Прикосновения её были приятны и вызывали ожидание чего-то большего. Но мне это не нужно, нет, и я постарался вернуть разговор в прежнее русло.

— Погоди… Надо было не в Лотарингию его посылать, а на границу. Я же рассказывал тебе: Домреми, деревня в долине Мёза, а ты отправила его аж в Армонвиль.

Катрин провела по губам кончиком языка.

— Ну извини, не все такие умные. Что запомнила, туда и отправила.

Она обхватила меня за плечи и села на колени. Сердце забилось. Нет-нет-нет. Внешне это совсем не та Катя, но она всё такая же… необузданная. И желанная. По-прежнему требующая…

Я отстранился.

— Стригин, ты сопротивляешься? Да ладно… Только не говори, что я тебе не нравлюсь. Нравлюсь же. Вспомним былое? Ну? Ты всегда был орёл.

Я выдохнул, унимая биение сердца.

— Кураев теперь твой орёл.

Настроение Катрин резко переменилось, и она зашипела:

— Кураев, Кураев, Кураев… Чтоб он сдох, твой Кураев!

— Твой…

Она взмахнула руками:

— Ой, только не надо мне сцен ревности! Ещё скажи, что ты любил меня. Любой нормальный мужик набил бы ему морду, чтоб вернуть меня, а ты утёрся. Тряпка!

— Тряпка? Ну, тебе видней. Только если я тряпка, зачем лезешь ко мне? Иди к нему, к нетряпке. Подсказать дорожку? Пусть он тебя ублажает.

Катрин встала, зашуршала щёлком платья. Губы сжались и побелели. Если до этого момента я ещё сомневался, что она знает, кто есть кто, то увидев её реакцию, понял окончательно: знает — и кто сейчас Кураев и кем на самом деле является отец Томмазо.

— Дурак, ты, Стригин. Такой настрой обломал. Мог с фавориткой самого короля Франции перепихнуться, — она картинно повела подбородком, демонстрируя мою потерю.

— Дофина Франции, не короля, —уточнил я. — Коронации не было, значит, он дофин.

— Да ну тебя, даже не интересно… Слова, слова, опять слова… Вся эта ваша история — сплошное занудство. Грустно, грустно… Стригин, а почему ты не спрашиваешь, как я догадалась, что Сенеген — это ты?

Я пожал плечами:

— Ну и как ты догадалась?

— Очень просто. На турнире в Новосибирске ты точно так же отколошматил противника, как Бодрикура сегодня. Расхерачил ему забрало! Классное зрелище. Тебя ещё дисквалифицировали за излишнюю жестокость. Помнишь? Я когда это увидела, сразу поняла — ты. Тем более что искала тебя, знала, что ты тоже где-то здесь. Правда не верила, что найду… да не очень-то и хотела.

— Ты знала, что я тоже здесь?

— Ну а как же? Кураев здесь. Знаешь, в чьём он теле? А, ну, конечно, знаешь… Николай Львович, чтоб он сдох, тоже здесь. Все, кто был в тот момент в палатке или рядом — все оказались здесь. Один удар молнии — ба-бамс! — и вот мы дружным четырёхугольником в этом твоём вшивом, задрипанном, провонявшем, прогнившем и всё такое прочее средневековье. Прикинь, я оказалась в теле девочки. На собственной, мать её, свадьбе! Мне четырнадцать лет, вокруг пьяные гости, лысый вонючий мужик с гнилыми зубами, утверждающий, что он мой муж. Знаешь, что он сделал в первую очередь? Отымел меня по полной программе. Сунул свой долбанный хрен во всё, во что только мог сунуть. А я терпела и мечтала умереть. Представь: я только что обнимала тебя, потом возникает Кураев со своей долбаной ревностью, потом гром, молния — и вот вам катарсис: пыхтящее животное поверх меня. А я хрупкая и девственная, как Природа на пятый день сотворения. Как там: И сказал Бог, да пусть будет эта сучья Земля, и сучья Земля стала быть, и вместе с ней стала быть вода и всякие твари, и первая из тварей — этот поганый хлыщ из соседнего посёлка, за которого меня просватала родная мать. Мелкопоместный дворянчик Жан де Роше, за душой у которого сто двадцать ливров годового дохода и дом с примыкающим к нему свинарником. Ни замков, ни дворцов, одни только свиньи и грязные портянки. Вот так выглядело моё первое средневековой впечатление, Стригин.

Катрин выдохнула и крикнула, поворачиваясь к двери:

— Эй, сделай мне кофе!

На кухне кто-то зашевелился, полилась вода. Значит, я не прав, она пришла не одна. Персонал кухни уже свалил, а это… это кто-то другой.

— К счастью, моё впечатление сдохло спустя пару месяцев, и поверь, моей вины в этом не было, — продолжила Катрин. — На Францию напали. Король долбанутой Англии решил сесть на престол Франции, ну и понеслось: высадка в Нормандии, туда-сюда, штурмы, осады и, наконец-то, Азенкур. Под этим самым Азенкуром моё вонючее счастье и упокоилось. Врать не стану, не плакала, быстренько продала поместье и что есть сил рванула в Париж на покорение средневекового мира. Я не солдат, ты же знаешь, махать вашими железячками не обучена, да и на хрена они нужны, если есть красота и обаяние. Сначала я пробовала пристроиться ко двору королевы Изабеллы Баварской, жены бесноватого Карла VI. Мечтала стать фрейлиной, пробиться наверх, засветиться. Я же помню твои рассказы про всяких там графов, баронов, кавалеров, рыцарей. Перед глазами маячили бриллианты, шелка, экипажи, лакеи. Но… кто я такая? Папа такой же мелкопоместный, как и откинувшийся муженёк, никто его не знает, не уважает. А чтобы стать фрейлиной, требуется протекция. У мамы в этом отношении было чуть лучше, отец её служил когда-то мастером арбалетчиков, был человеком с положением, Жан де Бюэй. Не слышал? Вот и при дворе о нём никто не слышал — забыли. Пришлось действовать самостоятельно. Пробиться наверх реально без шансов, все заняты собой, более-менее нормальные мужики, способные поработать толкачами, разобраны. Меня и близко ко двору не пускали, так, прогуляться в саду, постоять перед воротами. Ох, помучилась я… Но всё-таки нашла одного не очень красивого и очень бедного юношу. Юго де Шалон, граф де Тоннер. Тоже не слышал? Ладно. В Париж его занесло случайно, по какому-то там вопросу своего сюзерена тогдашнего герцога Бургундии Жана Бесстрашного. Ну про этого-то ты точно слышал. Я пару раз попалась бедному Юго на глаза, состроила умильное личико, облизнула губки, и он загорелся. Глупый, не оперившийся. Влюбился, естественно, и уже на следующий день священник церкви Сен-Жерве-Сен-Проте нас обвенчал. Церемония ужасная. В виду несостоятельности жениха, ни гостей, ни застолья, лишь холодная постель в трактире и пурга на улице… Зато утром я получила билет в Дижон. Муж оказался обычным валенком, у которого был единственный плюс — графский титул. Но, согласись, лучше быть графиней де Тоннер, чем какой-то там мадам де Роше. Перед графиней любые ворота откроют, и, разумеется, открыли. Вырученных за поместье первого мужа денег хватило ненадолго, да и то я тратила по минимуму: дешёвые платья, простенькая бижутерия. Зато Юго имел возможность появляться на приёмах герцога, а рядом с ним всегда светилась юная красавица-жена, обворожительная Катрин. Милая до дрожи и сексуальная до разрыва штанов. Разумеется, меня начали замечать. Двор герцога Бургундии, на мой взгляд, более изысканный, но и более чванливый. Мужики — павлины, бабы — крысы. Чтобы войти в круг избранных, нужно найти богатого и сильного покровителя. Пришлось выходить на охоту. А что мне терять? Девственность? Так меня её уже лишили. Но разбрасываться ласками по глухим комнатам и тёмным коридорам я не торопилась. У каждой вещицы своя цена, и по мере использования цена начинает падать. Да. А моя повышалась. Я строила глазки, улыбалась, но на откровенные предложения и намёки отвечала искренним возмущением. Ты не представляешь, Стригин, как все эти высокородные упырки пытались добиться моей взаимности. Осыпали словами, подарками, один пожилой барон обещал внести меня в список наследников, если я проведу с ним неделю в спальне. Неплохое предложение, но, во-первых, кто знает, когда он помрёт. Выглядел крепеньким, и, по-моему, до сих пор дышит. А во-вторых, видел бы ты его наследников! Два лба-сына, злобные, как лесные волки…

— Согласно Салической правде, женщина не может наследовать землю, если есть сыновья, — уточнил я. — А ты даже не родственница, всё, что тебе могло достаться, это старый осёл и сломанная повозка.

— Тем более! И ради какого-то осла я должна была семь дней потеть в его кровати? Да и, знаешь, Стригин, не так уж он был и богат, если честно. Я навела справки: пара городков, недостроенный замок, — Катрин сверкнула глазками. — А вот следующий мужчина… Ах! Красив, по-настоящему богат, куртуазен. Герцог Жан в нём души не чаял, как и многие дамы дижонского двора. Но выбрал он меня, что естественно. Звали его Пьер де Жиак. Звучит?

— У Дюма есть такой персонаж…

— Кто такой Дюма?

— Неважно. Продолжай. Очень интересная история жизни.

— Конечно интересная, она же моя, а чтобы сделать её ещё интереснее, мне нужен был муж, а не любовник. Поэтому когда Пьер обратил на меня внимание и воспылал всем сердцем, я не стала спешно падать в его объятья. Махала ресничками, шелестела платьем, вздыхала. Фрукт должен созреть, иначе невкусно будет, так что я дождалась, когда Пьер начал брызгать соком, и заявила твёрдо: в постель исключительно через алтарь. Вот такая честная. Он повёлся. Но проблема в том, что он женат, а я замужем. Развестись невозможно. Разводы в этих краях почему-то не приветствуются. Что делать? Думали неделю и придумали. Яд. Банально? Да. Зато самый простой и проверенный способ. Пьер, чтоб ты знал, занимался химией — магией по-местному. У него в подвалах была целая лаборатория с лаборантами и подопытными. Он показывал мне. Рожи страшные, особенно у лаборантов. Всюду купорос, ртуть, сера, вонища. Кислоты, клещи, дыба. Пьер явился в наш хилый дом с визитом, и пока я отвлекала Юго, подлил ему в кубок чего-то там… не знаю, я не разбираюсь. Юго глотнул, начал кататься по полу, кричать, сбежались слуги. В общем, я опять стала вдовой. Как Пьер разобрался с женой, без понятия, но через месяц и она скончалась. Её нашли в лесу под грудой хвороста. Вроде как каталась на лошади, упала, сломала шею, и сама себя завалила ветками. Представляешь? Ха-ха!

Катрин рассмеялась. Смех звонкий, красивый, но если понимать, над чем она смеётся, то красивым он уже не казался. Демоническим, я бы сказал.

— Дальше.

— Дальше? — Катрин поджала губки. — Дальше мы обвенчались. Бургундское общество наше венчание не приняло, типа, траур ещё не закончился, а они уже. Пошли слухи, пересуды. Мужики хуже баб! Собьются в кружочек и вот нам кости перемалывать. Деддом какой-то. Противно. Но плевать. У меня было всё: замок, деньги, выезды, платья, слуги, завистники, воздыхатели… — она вздохнула. В глазах, только что сиявших неподдельным счастьем, появилась угроза. — А потом появился он.

— Кто?

— Кто, кто… Отец Томмазо. Этот проклятый старик, твой долбаный Николай Львович. Не поверишь, Стригин, мне ведь казалось, что я люблю Пьера, правда… ну… почти люблю. Почти как тебя, а он… отец Томмазо… он сразу понял, кто я. Не знаю как… Потрогал, пошептал молитвы… Он же экзорцист, знаешь об этом? Ну конечно знаешь, он же наверняка и тебя осматривал раз ты Пёс Господень… В общем, он не сразу сказал, кто он есть на самом деле, сначала вытянул из меня всю мою историю. Я испугалась, честно! Боялась, сожжёт. Расплакалась… И тут он признался, кто он сам такой… Я не поверила, но он рассказал о вашем клубе, дурацкое название у него такое, описал ребят, Кураева. Он же был на нашей свадьбе, помнишь? Хотя… ты-то на свадьбе не был. Чёрт… этот отец Томмазо. Как только он появился, мой красивый план на дальнейшую жизнь дал трещину. Первым делом Николай Львович велел мне переспать с герцогом Жаном. Я ему проститутка что ли? Нет, я, может, и переспала бы, потом, когда-нибудь, интересно же переспать с герцогом, но не сейчас. Не сразу после свадьбы!

— Так ты переспала?

— А куда деваться? У отца Томмазо такой компромат на меня. Понятно, что ни видеозаписей, ни признанья под присягой, но он просто скажет, что я одержима дьяволом, и вперёд на костёр. И ведь ни одна падла не заступится. А чтобы я не сомневалась в его возможностях, обвинил в колдовстве двух высокородных дам и еврейского торговца тканями и пустил их дымом в небо. Пуф-ф! Меня смотреть заставил, сволочь.

Стемнело. Дородная женщина в дешёвом платье принесла светильник, сдвинула с сундука мой пояс, поставила серебряный кофейник, две чашки, разлила. Я принюхался. Господи, реально что ли кофе? Откуда? Кофе в Европе появится дай бог лет через двести-двести пятьдесят, в эпоху сплошной канализации, пардон, колонизации. Сейчас ему здесь не время и не место.

— Действительно кофе, — удивился я, принимая чашку в руки и принюхиваясь. — Разве его уже завезли в Европу?

— Это цикорий.

— Цикорий?

— Ну да, — Катрин посмотрела на меня с удивлением. — Не может быть, Стригин, неужели я знаю что-то, чего не знаешь ты? Обалдеть, надо записать в скрижалях истории.

— На, — буркнул я.

— Что?

— Пишут НА скрижалях, а не В. Скрижаль — это доска…

— Заткнись. В кои-то веки оказалась умнее тебя, а ты всё равно решил испортить. Ты всегда был таким. Типа, самый умный, самый сильный. Брутал с высшим образованием.

— А ты лучше?

— Представь себе. Может, я не очень хорошо знаю историю, но есть вещи, в которых дам тебе фору, а ты всё равно проиграешь.

— Например?

— Стервозность! Так что не зли меня, Стригин, я нынче покруче любого губернатора буду. В порошок сотру!

— Ладно, ладно, — поднял я руки. — Сдаюсь. Так что там насчёт спальни герцога?

— Спальня как спальня, — без особой охоты поведала Катрин. — И герцог как герцог, без затей. Голые мужики выглядят одинаково, сразу и не разберёшь, кто герцог, кто конюх. Различия только в некоторых частях тела, но оно никакой роли не играет, если не умеешь им пользоваться.

— А Пьер твой как отреагировал? — хихикнул я. — Или он не в курсе?

Катрин поморщилась:

— Никак не отреагировал. Сказал: надо, значит, надо. И это своей жене… Разве так можно, Стригин? А герцогу понравилось, и при каждом удобном случае он начал приглашать меня на променад де ля Дижон. Это у него так секс назывался. Зато милостей выше крыши, посыпались как из рога изобилия: кольца и браслеты, платья и жакеты. Пьер советником стал, на место канцлера метил. Житуха покатила, все мне кланяются, те, кто шептался по углам, стали улыбаться. Но всё равно противно. Как вспомню… хуже только рожа первого мужа в брачную ночь.

Я допил кофе, поразмыслил и налил ещё чашечку.

— Тебе налить?

— Не, — отказалась Катя.

— Не расстраивайся, это же не долго длилось.

— Ага… Ты откуда знаешь?

— Я археолог, забыла? Изучал историю средних веков в универе. Герцога Бургундии Жана Бесстрашного убили по приказу дофина Карла на мосту в Монтро. Известная история. Они должны были встретиться, Жан и Карл, чтобы решить возникшие разногласия. Жана предупреждали, что на него готовят покушение, а гадалка сообщила, что если он отправится на встречу, то назад уже не вернётся. Герцогу было не по себе, но он всё равно пошёл. И был убит. Глупость. Когда такие предчувствия, лучше дома сидеть.

Катрин усмехнулась:

— А знаешь, почему он дома не остался? Потому что ночью в постели я сказала ему, что если он не пойдёт, то его будут звать не Жан Бесстрашный, а Жанулик Трусливый. А сказать это мне велел отец Томмазо.

Вот как, и здесь отец Томмазо отметился. Впрочем, чему я удивляюсь. Он уже тогда перекраивал историю под себя. Смерть Жана Бесстрашного была ему выгодна, ибо его сын и преемник Филипп Добрый затаил злобу на дофина Карла за убийство отца, и когда пришло время — заключил с англосаксами союз против Франции. Именно из-за глупого решения Карла и его советников англичане нынче дерут французов как холопов на конюшне.

— Ну а как ты оказалась в постели дофина?

— Тут всё просто. Новому герцогу Бургундии Пьер был не нужен, а меня он вообще посчитал виновной в гибели отце наравне с теми, кто его убивал, — Катрин нахмурилась. — Но я-то его не убивала. Я даже не знала, что его убьют. Это всё отец Томмазо. Он тогда был лучшим другом и советником Карлуши… Но это даже к лучшему. Филипп очень злопамятен и скор на расправу. Нам пришлось бежать, бросив всё. Мои платья, драгоценности. Я с таким трудом добивалась этого, и в одночасье… Налей мне кофе, Стригин.

Я налил, Катрин пригубила и со злостью отшвырнула чашку.

— Холодный! Эй, горячего принеси!

Вновь появилась служанка, поставила новый кофейник, новую чашку. Лицо совершенно апатичное, ни единым мускулом не реагирующее на выходки хозяйки.

— Какое-то время мы жили в Бурже, — сделав глоток, Катрин помолчала, заглядывая на бойницу. — Но после заключения договора в Труа и смерти Карла Безумного, решили перебраться в Париж. Кое-какие средства у нас оставались, шиковать не приходилось, но и не голодали. Уже в Париже меня снова нашёл отец Томмазо и сообщил, что Генрих V — это Кураев. Для меня это стало шоком. Сначала я испугалась. Кураев — король Англии. Что это может значить для меня? Потом обрадовалась. Он же мой муж. Настоящий муж. Господи, я королева! Обрадовалась. Отец Томмазо сказал, что устроит нам встречу, и я полетела к нему на крыльях счастья! Встретились в Руанском замке. Зима, холод, Кураев как побитая собака в шерстяном плаще у камина. Всклокоченный, страшный, шрам большущий на лице. Схватил меня, поволок в спальню… Я провела с ним полгода. Бедный Пьер! Всё это время он ждал меня в Париже, извёлся, а я… Мне кажется, Кураев сошёл с ума. Он или говорил, или трахал меня. Глаза безумные, нервный. И каждый день казни. Казни, казни, казни! Казнили за что угодно. Не так посмотрел, не туда наступил, просто отлавливали на улице. Казнили в подвале. Расставляли свечи, заводили приговорённых, и палачи начинали. Использовали всё, до чего додумался извращённый разум. Кураева это забавляло. Он следил за казнями как за телешоу, комментировал, давал советы, часто вскакивал с кресла и подходил вплотную, чтобы не упустить ничего…

— А отец Томмазо?

— А что отец Томмазо? Этот проклятый старик позволял ему всё. В Руане он бывал редко, а когда появлялся, уходил в свою лабораторию. Я сначала думала, что он, как и Пьер, занимался химией, золото из свинца добывает. Или как это называется? Но он… он занимался… Стригин, ты не поверишь… он вынимал души из людей.

Сказав это, Катрин затряслась. Она побледнела, ей стало страшно, и она обернулась на тёмный угол комнаты, словно пытаясь разглядеть там кого-то. Её страх передался и мне. Нервы натянулись, лоб покрылся испариной… Отец Томмазо вынимал души? Что за чёрт? Он священник, доминиканец, инквизитор в конце концов. А то, что сказала Катрин — сатанизм высшей пробы. Именно с этим мы призваны бороться. Псы Господни!

— Но я вырвалась из этого ада! — воскликнула Катрин с такой силой, что все её прегрешения, о которых она только что рассказывала, потеряли всякое значение, словно она снова стала чистой и безгрешной как при рождении. — Я вырвалась, да, и я… Добралась до Парижа… Пьеру ничего не стала рассказывать, просто попросила увезти меня подальше, чтобы отец Томмазо не смог до меня дотянуться и вернуть обратно. О, если б ты знал, Стригин, какой властью он обладает! Способен достать человека откуда угодно… Почти откуда угодно… Мы приехали в Бурж, ко двору дофина Карла. После смерти безумного короля, дофина попытались отстранить от власти, объявили незаконнорожденным, но многие аристократические дома воспротивились этому, и в первую очередь арманьяки. Они принесли Карлу оммаж, стали служить ему как истинному королю Франции. Бургиньоны во главе с Филиппом Добрым поддержали Генриха. Война возобновилась. Кураев потребовал вернуть меня, обещал отдать Париж. Карл согласился, вернее, его советники. Меня схватили… Но в последний момент сделка сорвалась. Отец Томмазо, как ни странно, отказался выполнять её. Ему нужна вся Франция, без остатка, а Париж — ключ к ней. Нельзя отдавать ключи. Понятия не имею как Николай Львович решил этот вопрос с Кураевым, но мне реально повезло. Однако Кураев по-прежнему хочет вернуть меня, и отец Томмазо подсылает ко мне всякий сброд с разными предложениями, типа, давай встретимся, поговорим о мире. Но мир ему не нужен. Ему нужна я. Я! — Катрин замотала головой. — Но я не дура, нет, нет… Карл — вот кто может меня защитить. Только он! И я знаю, знаю… Я знаю, как удержать его рядом с собой. Эти придворные поклоняются мне как королеве. Я и есть королева, а не эта дурнушка Мария Анжуйская. С ней он только строгает детёнышей. Вечно беременная… Я даже стала крёстной матерью их наследника Людовика. Злобный мальчишка. Хитрый, скрытный, если станет королём, возьмёт аристократию в кулак. Уважает только меня. Мы нашли с ним общий язык…

— А как же Пьер?

— Пьер? А что Пьер?

— Ну как, теперь твой муж Ла Тремуй. А что стало с Пьером?

Катрин брезгливо передёрнула плечами.

— Он сам виноват. Когда я забралась в постель Карлуши, он захапал столько власти, что другим не осталось ничего. Меня поражают местные порядки, Стригин. Если король имеет твою жену, то мужу за это что-то должно перепасть. Бред. Как будто это он ноги раздвигает, а не я. Но обычай есть обычай. Пьер получил должность великого камергера, право входить в покои короля в любое время дня и ночи без стука, замкнул на себя все денежные потоки из провинций. Герцог Жан ему такого не позволял, а Карл как ребёнок, что ему говоришь, то и делает. Если б не эта сука Иоланда, я бы давно развела Карлушу с его тупой курицей, и сама стала королевой. Законной! И тогда бы отец Томмазо ничего — слышишь? — ничего бы не смог мне сделать. Мразь… А Тремуй, этот жирный павиан, строил мне глазки. Мы были знакомы ещё по Бургундии. Тремуй торчал в свите Жана Бесстрашного одиноким попугайчиком, но потом переметнулся к Карлу и занял кое-какое положение при дворе. Он и раньше поглядывал на меня, а тут совсем обнаглел. Посмел посылать мне на дом разные безделушки в знак признательности. Ладно бы это были камни чистой воды, а то мелочь какая-то: топазы, аметисты. Пьер отхлестал его по щекам и обещал придушить, если увидит ещё раз. Это была ошибка. Пьера и без того ненавидел весь двор, а тут он наехал на самого трусливого и злопамятного мерзавца. Тремуй собрал вокруг себя некоторых недовольных, и тёмной февральской ночью ворвался в наш отель. Я думала, это наёмника отца Томмазо явились за мной, перепугалась, но они забрали только Пьера, уволокли на речку, отрубили зачем-то правую руку и утопили. Вот такой бесславный конец блестящего кавалера Пьера де Жиака, великого камергера Франции. На его место тут же влез Тремуй. Я совсем ему не помогала. Он сам каким-то образом умудрился подвинуть прочих фаворитов Карлуши. Я и не думала выходить за него замуж, но эта ведьма Иоланда начала делать мне гадости. Притащила ко двору смазливых малолеток, принялась подкладывать под Карла. Ну ни тварь ли? А он падкий до молодых сосок, на одну запал конкретно. Думала, всё. И тогда Тремуй предложил объединиться… Он с виду вроде бы одуванчик, но внутри тот ещё пройдоха. Сумел объединить вокруг себя правильных людей. Умница. Пришлось выходить замуж и жить на две спальни, — она вздохнула. — Но всё это временно… Время течёт, скоро стареть начну. Карл точно себе молоденькую присмотрит. И что тогда делать, Стригин?

Да, нелегка жизнь ночной королевы. И ведь не глупа. Но слишком зациклена на себе. Понятно, что боится отца Томмазо…

— А что ты говорила про души? Я не совсем понял.

Катрин передёрнуло. Минуту она вертела в пальцах пустую чашку, прежде чем ответить, и в отблесках светильника её лицо казалось мёртвым.

— Это страшно, Стригин. Не знаю, поверишь ли ты, но это правда, — она посмотрела на меня. — Я сама видела. Кураев показывал мне, специально, чтоб я ещё сильнее боялась. Как будто мне казней его мало было, — она вздохнула судорожно. — Сколько раз отец Томмазо пытался убить тебя?

— Убить? О чём ты? Ни разу.

— А во время грозы?

— Грозы?

— Стригин, ты как был наивным мальчиком, так им и остался. Ничто тебя не меняет. Душа может выгореть лишь во время грозы! Ты что, не знаешь об этом? Это как в детстве: делаешь вдох, давят на грудь. Ты видишь всякую ерунду, и именно в этот момент душу можно выжечь. Тело становится полым, как пустой сосуд, и его можно вновь заполнить. Так Николай Львович и поступает! Он владеет технологией перемещений, но не во времени, а из тела в тело! Но должна быть гроза. Обязательно.

— Я не понимаю.

— Не понимает, ну, конечно. Поэтому я и ушла от тебя к Кураеву, — она завизжала. — Ты дебил, Стригин, дебил, дебил!

Я взял её за плечи и встряхнул. Голова мотнулась. В глаза вроде бы вернулся разум. Катрин всхлипнула и заревела в голос:

— Мне страшно, Стригин, страшно. Он выжигает души и селить в тела новые. Я видела… я это видела… Клещ… у него есть Клещ… человек, который его телохранитель… и Чучельник… тоже… Они… как мы, но другие. Не из нашей палатки, откуда-то из других мест. Он нашёл их здесь, давно, лет сто назад или больше. Они всё время с ним, и смотрят, смотрят…

Клещ и Чучельник тоже? Однако… За Чучельника не помню, но про Клеща отец Томмазо говорил, что он из местных, имя даже называл — Жан де Грамберж. Имя, кстати, знакомое. Если не путаю, это бургундский дворянин, бросивший герцога Брабантского во время битвы при Азенкуре. Не ясно только что тут к чему и как…

— Сто лет назад? Но отец Томмазо говорил, что он попал в… э-э-э… тысяча триста девяносто… шестой. Или седьмой, не помню точно. Прошло всего-то тридцать лет.

— Тридцать лет? — рассмеялась Катрин. Как же легко и быстро меняется её настроение. — Тридцать лет, ах… Слушай его больше! Он лжёт, всё время лжёт. Ты уж время от времени стряхивай лапшу с ушей, Стригин, ха… Кураев утверждал, что отцу Томмазо уже три века. Он меняет тела. Не в каждое тело можно вселится, поэтому он ищет их, ищет. Постоянно. И использует.

Это походило на сказку, но всё же я переспросил:

— Уверена, что отцу Томмазо триста лет?

Катрин кивнула:

— Плюс-минус пара лут. Кураев смеялся, когда рассказывал об этом. Он хочет что-то изменить, хочет владеть миром. Он многого добился в Англии, особенно когда переселил в тело Генриха душу Кураева. Кураев тоже давно, но меньше отца Томмазо. Даже меньше Клеща. Я слышала, как тот спрашивал, почему отец Томмазо вселил в тело короля именно Кураева, а не его. Он злился, но не спорил, потому что только отец Томмазо способен менять души. Он у них главный.

Катрин дрожала. Она то улыбалась, то плакала. Вскидывала ладони к губам, встряхивала головой, заглядывалась на потолок. То, о чём она говорила, казалось фантастикой. Выжигать душу, чтобы вселить в тело новую? Бред. Но… Её поведение не выглядело игрой. Она действительно боялась, и это наводило на мысль, что она говорит правду.

— А с чего ты решила, что отец Томмазо хочет убить меня? Да ещё в грозу.

Катрин шмыгнула.

— Ты не нужен ему, ты своевольный, не предсказуемый, ищешь свой путь, поэтому он всегда ценил Кураева, хоть ты и был лучшим бойцом в клубе. Знаешь, что это он подталкивал Игоря отбить меня? А ты ничего не сделал, молча ушёл — и вс. Ненавижу тебя! Бабу не смог удержать… не захотел… не смог… Ай, какая сейчас разница. А отец Томмазо уже слишком стар, ему требуется новое тело.

— И?

— Он старый, ты молодой, связь очевидна, — она ткнула пальцем в мой подбородок. — Ты же этот шрам недавно получил, он до сих пор багровый. А отец Томмазо тебя наверняка обругал. Он очень щепетилен в выборе нового тела, любит, чтоб было аккуратно. Тем более, ему надо жениться на этой дурочке Маргарите, а она та ещё фифа… Ладно, выдохни. Сезон гроз завершился, до следующей весны можешь жить спокойно.

До следующей весны… Я встал, прошёлся по комнате. Какая же она маленькая, не развернуться. А мне надо подумать, подумать… Он хочет жениться на Марго? Да, теперь понятно, почему он так следил за своим… моим телом. Оберегал, дал денег на доспехи. Не позволил сжечь старшему Шлюмберже, защитил от Жировика. Всегда держался неподалёку… Я для него сосуд. Вот к чему были его слова о преемственности. Движение в общем потоке времени, из тела в тело. Но чтобы заселиться в новое, надо… надо…

— Как он хотел убить меня? Я понял, что во время грозы. Но как? Во время грозы меня пытались убить дважды, в Лотарингии и в Орлеане. И оба раза отца Томмазо рядом не было. Как бы он в меня переселился?

Катрин фыркнула:

— Откуда я знаю? Я вам чё, химик? Кураев рассказывал, но я не разобралась. Вроде как надо сделать в теле прокол, через который должен выйти дым сгоревшей души, и это откроет проход для новой. Только я не знаю, в каком месте надо прокалывать. Может, в руку, может, в голову. Тебе так точно в голову, — она засмеялась. — Ладно, не обижайся. Шучу я.

— А чем делают прокол?

— Нужен сплав из серебра, олова и чего-то там ещё. Недаром у отца Томмазо лаборатория есть. Пропорции я не знаю, но этот сплав тонким слоем наносят на кинжал или наконечник стрелы…

— Или болта.

— Может и болта, он тоже острый.

Толстый Ник пытался застрелить меня из арбалета. Умирая, он назвал имя заказчика: мастер Батист. И если Ника послал отец Томмазо, то он и есть… Мастер Батист!

Одну загадку разгадали.

— А как бы он переместился? Его никогда рядом не было.

— Я откуда знаю? Может и был, просто ты не видел. Ты ж ничего вокруг себя не видишь.

Выговорившись, Катрин расслабилась, страх ушёл, вернулась её обычная непринуждённость. Она привалилась боком на нары и улыбнулась:

— Ну что, Стригин, перепихнёмся? Как раньше. Помнишь, что мы устроили во Владике? А в Тамбове? Я так часто вспоминаю об этом. Вернуться бы в то время.

Она сладко потянулась, откинулась на спину.

— Стри-иги-ин… ну же… — взяла меня под локоть.

Я одёрнул руку.

— Прекрати. О чём ты вообще думаешь? Ты знаешь, что отец Томмазо просил меня договориться о встрече с тобой?

Она зевнула.

— Бодрикур мне всё о тебе рассказал. Всё с самого начала. Про Вокулёр, про Маргошу. После его рассказа я и заподозрила, что ты такой же перемещенец. А когда увидела, как ты лупишь Робера по морде, сразу всё поняла. Жалко его.

— Бодрикура?

— Ага. Такой милый.

— Себя пожалей.

— Нет необходимости. Пока я под защитой Карлуши, ни Кураев, ни отец Томмазо ничего мне не сделают.

— Разве что проткнут чем-нибудь. Знаешь как Чучельник хорошо стреляет?

— Брось, иди ко мне. Я ж не дура, со мной всегда охрана. Даже сейчас на кухне сидит дюжина шотландцев. Близко никого не подпустят, а потребуется — собой закроют.

— Закроют, конечно, а заодно Карлу расскажут, с кем ты ночь провела.

— Стригин, я тебя умоляю… Чё ты кобенишься? Лучше согрей меня.

Она потянула шнур, стягивающий декольте. Ещё секунда — и я не сдержусь…

— Да прекрати ты! — я отступил от неё подальше. — Не о том думаешь.

— Это ты думаешь о своей Марго! — взвизгнула Катрин. — Чего она тебе далась? Влюбился? Так я больше не претендую. Хочешь — люби, я даже шепну Карлу, чтоб отдал её за тебя, — она снова замурлыкала. — Но за это нужно заплатить. Ну же, Стригин?

Я замотал головой.

— Ты так и не поняла… Главного не понимаешь. Отец Томмазо до тебя дотянется, никакие шотландцы не спасут. Ему нужен Кураев, а Кураеву нужна ты, и он своего добьётся. Отец Томмазо говорил, что у него при дворе свои люди, я не знаю кто, но как только они поймут, что моя миссия не удалась, начнут действовать. Понадобится — вытащат тебя из спальни дофина. Хочешь ты того, нет, но будешь снова сидеть в том подвале и слушать комментарии Кураева, и не факт, что на эшафоте будешь стоять не ты.

Катрин выпрямилась, руки потянулись к декольте затягивать шнуровку.

— Какая же ты сволочь, Стригин. Вот прям сволочь! Правильно я сделала, что бросила тебя… И что теперь делать? Бежать? Но куда? Мы собираемся в Гренобль, говорят, там горы. Или в Италию, а? Или дальше? Стригин, что ты молчишь, отвечай!

Я дал ей время проораться, потом успокоиться и только после этого сказал:

— Нужно поговорить с дофином. Без чужих. Есть кое-какие намётки. Если всё получится, то может и бежать никуда не придётся. Устроишь встречу?

Катрин встала, одёрнула платья и направилась к двери.

— Будь ты проклят, Стригин… Ладно, скажу Карлу. Соберём совет… Умеешь ты настроение испортить.