Утром мы двинулись к Блуа, а отец Томмазо остался в Шомон-сюр-Тарон. Вместе с ним остался Чучельник. Я уже настолько привык к молчаливому присутствию арбалетчика, что это расставание вызвало во мне чувство потери. Я попытался объяснить это тем, что Чучельник лейтенант стрелков, и боевая эффективность стрельбы без него упадёт. Но это не так. Эффективность останется на прежнем уровне, просто мне стало немножечко обидно. Мы столько времени вместе, через такое прошли, и вдруг… это расставание. Хотя сам Чучельник не выказал ни удручения, ни сожаления — ни-че-го. Он просто вернулся к старому хозяину. И это было обиднее всего. Да.

Но война продолжается, и незаменимых людей на ней быть не может.

На следующем привале мы собрались в кружок всем командным составом и обсудили новую кандидатуру на должность лейтенанта. Хруст предложил невзрачного коренастого мужичка лет сорока. Когда-то тот был простым разносчиком зерна, возил пшеницу на мельницу, оттуда муку на рынок. Но в один прекрасный зимний день услышал мой призыв о наборе в роту Псов Господних, и решил присоединиться. Взял в руки арбалет и прошёл с ротой весь путь от Вокулёра до Орлеана. Звали его Миттеран. Легран, подумав, кивнул согласно, брат Стефан тоже. Сельма промолчала, Дюпон пожал плечами.

Камышовый Жак открыл было рот, чтобы высказать свои соображения, но совещательного голоса он не имел, поэтому я пихнул его локтем в бок и сказал:

— Добро. Венсан, зови коренастого в круг.

Когда тот подошёл, я указал на брёвнышко:

— Садись.

Миттеран сел. Невозмутимый, в глазах спокойствие, такой и в бою будет спокойным. Достойная смена Чучельнику.

— Назначаю тебя лейтенантом арбалетчиков. Что делать — знаешь, подведёшь в бою — повешу.

Миттеран встал.

— Спасибо, капитан. Вы не пожалеете о своём выборе.

Пожалею или нет, покажет первый же бой, и если Миттеран накосячит, я реально его повешу. Он понял это по моему взгляду и не испугался, значит, готов идти до конца и готов отвечать за свои ошибки. Отлично, можно двигаться дальше.

До Блуа мы добрались за три дня. Торопиться было не к чему, намечающиеся разборки с Бодрикуром при светлом лике дофина меня не радовали, ибо я не был уверен в успехе. То, что мы встретимся с Марго, это хорошо, но так ли она сильна в политических интригах, как отец Томмазо? Я вообще не понимал, на кой ляд нужна эта поездка в Шинон. Неужели нельзя было решить все вопросы в Орлеане? У главного инквизитора достаточно власти, чтобы погрозить пальцем де Гокуру и настоять на моей версии происходящего. Я невиновен, Бодрикур шпион — что тут сложного? Впрочем, после разговора с монсеньором, я начал подозревать, что он намеренно затеял эту поездку, дабы договориться о встрече с Катрин де л’Иль-Бушар. Для этого ему понадобился человек, которому он полностью доверяет, то бишь, я.

Хорошо, пусть так, надо договориться — договоримся. Однако отец Томмазо не оставил и намёка, как сделать это. Как сподвигнуть женщину по всем признакам властную и ни в грош не ставящую никого, кроме дофина, да и то лишь по меркантильным соображениям, к переговорам с человеком, которого она, по всей видимости, ненавидит. Ла Гир много успел рассказать о ней, пока мы тряслись в сёдлах по дороге на Бар-ле-Дюк. Катрин де л’Иль-Бушар красавица каких поискать, а ещё коварная, злобная, жестокая, жадная… Господи, хоть бы один положительный эпитет! И ни одной слабости, ибо даже жадность её простиралась исключительно на подарки от дофина, поэтому купить её не получится. А что тогда? Похитить? Мадам, пардон, я вас похищаю, потому что одному инквизитору очень хочется поговорить с вами… Но после этого смело можно переходить на сторону англичан, потому что на стороне французов мне точно делать будет нечего.

Ещё можно попробовать надавить через мужа… Да, да, любовница дофина замужем, причём не просто замужем, а замужем за Жоржем де Ла Тремуем, тем самым Ла Тремуем, который является великим камергером и одновременно лидером противостоящей отцу Томмазо партии. Очень сильная партия, и теперь понятно, откуда она эти силы черпает — из скрипучей постели дофина Карла. И что интересно, муж абсолютно не ревнует благоверную, ибо он-то как раз имеет слабости, причём, минимум две. Первая — стяжательство. Он берёт подарки, гостинцы, взятки, подношения и прочее в том же духе со всех, с кого можно взять. Денег у меня нет, но я могу пообещать что-нибудь, если он уговорит супругу на встречу. Правда, не знаю пока, что. Вторая слабость — чревоугодие. Ла Гир, смеясь, поведал, что Тремуй если не спит, то жрёт. Он, разумеется, утрировал, но то, что Тремуй похож на объевшуюся свинью, говорил и д’Оссонвиль. Если удивить милого Жоржа какой-нибудь кулинарной новинкой, то он может оказать протекцию. Вот только где найти новинку? Все самые изысканные кушания, которые только существовали в известных на сей момент пределах, уже давно прошли через его желудок.

Я начал перебирать в голове кулинарные рецепты, но отец мой готовил не очень, а сам я вообще ненавижу стоять у плиты, поэтому наше семейное меню никогда разнообразием не радовало: картошка жаренная, картошка варёная, покупные пельмени, макароны, майонез… Майонез? Ага… Универсальный соус, подходит ко всем блюдам без исключения и придаёт им своеобразный ласкающий душу вкус. Придумают его ещё только в девятнадцатом веке, да и то он будет далёк от совершенства, а я точно знаю, что ему надо: горчица, уксус, соль-перец по вкусу, растительное масло и яичный желток. Пропорции неизвестны, но тут можно поэкспериментировать. Уверен только, что больше всего идёт масла, остальное в пределах нормы. Короче, надо кого-то загрузить.

— Хруст! — окликнул я пехотного лейтенанта. — Кто у нас пищу готовит?

Вопрос застал Хруста врасплох. Некоторое время он смотрел на меня выпученными глазами, не понимая, с какой целью я интересуюсь, потом не вполне уверенно произнёс:

— В каждом десятке по-разному, господин, сами меж собой решают.

— А для нас?

— Для нас… ну… Сельма. Иногда Щенок помогает.

Я обернулся к мальчишке:

— Венсан?

— Да, я иногда готовлю, — с готовностью подтвердил тот. — Но у меня не очень получается. Я пока ещё учусь…

— Так это ты позавчера чечевицу не доварил?

— И пересолил, — хмыкнул Хруст.

Щенок благоразумно промолчал, сделав вид, что не услышал. Я не стал заострять внимание на этом, чёрт с этой чечевицей, Щенок с приготовлением майонеза не справится в любом случае, слишком сложная процедура, требующая определённых профессиональных навыков. Да и Сельма вряд ли сможет. Здесь нужен повар, какой-нибудь соус-шеф с чувством баланса вкусов и текстур. Такого следует искать на королевской кухне или в дорогом трактире по типу того, где мы встречались с Жировиком. Надеюсь, нечто похожее появится по дороге, а пока я начал приглядываться к силуэтам каменных построек, возникших на высоком правом берегу Луары.

Блуа.

Чудный сентябрьский вечер заканчивался; солнце присело нижним краем на вершины далёкого леса, и длинные горячие лучи золотили шпили церквей и черепицу на крышах особенным тёплым светом. Такой свет очень важен прохладными сентябрьскими вечерами, ибо согревает не только тело, но и душу. Отзвенели колокола, ставни домов закрылись, улочки левобережных предместий опустели.

Мы шли меж пустых полей с примятой стернёй, с разбросанной по обочинам соломой. Стража на предмостных укреплениях заметила нас сразу, но патрули высылать не стала. Три сотни наёмников для такого города как Блуа не проблема: гарнизон в связи с близким расположением английской армии усилен, наверняка есть артиллерия. На подходе к предместьям я велел остановиться. Место широкое, открытое, справа длинные ряды скотных загонов, у берега дровяные склады, водяные мельницы. На земле старые кострища. Похоже, здесь часто останавливаются всякого рода компании. Вокруг полно хвороста, есть что бросить в костёр. Брат Стефан направился к загонам выторговать пару-тройку овец на ужин, псы занялись шалашами. Палатки ставили только для меня и Сельмы, причём, вместе со мной ютились келарь и Щенок. Давно пора прикупить для солидности хотя бы небольшой шатёр и десяток-другой палаток, но очень уж не хотелось обременять себя дополнительным имуществом. Рано или поздно это обязательно скажется на скорости передвижения. Сейчас мы совершаем переходы по тридцать-сорок километров в день, а с разросшимся обозом вряд ли сможем преодолевать больше двадцати.

Местные жители с опаской поглядывали на нас из-за полуприкрытых дверей. Наёмников по Франции бродило достаточно, и многие не гнушались грабежом и разбоем. Мы сами не раз были на грани того же. Когда три дня не жрал, вспорешь брюхо любому встречному, если у того в повозке мешок муки или окорок, поэтому население предпочитало держаться от нашего брата на расстоянии. Но вели мы себя спокойно, чечевица в мешках ещё не кончилась, да и серебро в мошне звенело, перед выходом из Орлеана Сен-Север расплатился с нами по-честному, и когда отец Стефан рассчитался с торговцем полновесными турскими ливрами за овец и бочонок пива, народ бояться перестал. Первыми к лагерю потянулись улыбчивые девицы с открытыми декольте, за ними пошли любители новостей и просто желающие послушать солдатских баек. Гражданский люд всегда был падок на общение, особенно в деревнях и пригородах, мы для них как театр: что-нибудь да расскажем. Можно, конечно, и по морде подучить, но тут не угадаешь. В этом мире нет ни интернета, ни телевиденья, а развлечений хочется, вот и приходится рисковать.

Я не разрешал бить гражданских, разве что выпросят. Нужно блюсти репутацию; собачьи головы на сюрко не дозволяли вести себя подобно грязному сброду, да и Блуа не то место, где допустят безнаказанное нарушение порядка. Блуа — владение герцога Орлеанского, и не важно, что тот сейчас сочинял стихи в аглицком Тауэре, имя хозяина так или иначе витало над окрестностями, заставляя уважать себя и его вассалов.

Место действительно в какой-то мере сакральное. Взгляды притягивал Блуаский замок. Именно в нём через тридцать лет состояться знаменитые поэтические состязания, в которых выступит Франсуа Вийон, осчастливив мир лучшими своими строками:

От жажды умираю над ручьём.

Смеюсь сквозь слёзы и тружусь, играя.

Куда бы ни пошёл, везде мой дом,

Чужбина мне — страна моя родная.[1]

А ещё через тридцать лет замок начнут перестраивать, добавят готики и ренессанса, благодаря чему он утратит военное значение, зато станет самым большим среди замков долины Луары и получит наименование Château Royal — Королевский замок. В конце декабря тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года в нём по приказу Генриха III убьют герцога де Гиза и его брата кардинала де Гиза прапраправнуков Рене Анжуйского и Антуана де Водемона. Вот же судьба, правда? Отцы воюют, дети породнятся и дадут стране новый аристократический род, который едва сам не выбьется в короли. А спустя двенадцать дней после убийства, здесь же скончается мать трёх французских королей Екатерина Мария Ромола ди Лоренцо де Медичи, прославившаяся тем, что накануне Варфоломеевской ночи крикнула своему сыну Карлу IX: «Тогда убей их всех!». Думал ли я, зачитываясь романами Александра Дюма, что воочию буду лицезреть замок, в котором всё это происходило?

Но сейчас замок не выглядел большим, вернее, он выглядел как крепость, закрывая путь в нижнее течение Луары. С обращённых к реке бульваров смотрели жерла артиллерийских орудий. Определить калибры я не мог, слишком далеко, но это явно что-то крупное: веглеры или серпантины. С каждым годом артиллерия всё больше и больше завоёвывала позиции в боевых действиях. Через двадцать пять лет она скажет своё веское слово в битве при Кастийоне и взятии Бордо, поставив точку в Столетней войне. После этого король Карл VIII сведёт всю артиллерию в пять дивизионов доведя её численность в преддверии войны за неаполитанское наследство до тысячи орудий…

— Капитан, — окликнул меня Камышовый Жак, — к нам гости.

Я прикрыл глаза от лучей заходящего солнца. Со стороны предместий двигался пеший отряд, человек пятнадцать с алебардами, значит, гости не велики рангом, в лучшем случае что-то вроде лейтенанта городской стражи. Первым шёл высокий немолодой мужчина в открытом саладе и с мечом на поясе. Когда расстояние между нами сократилось до полусотни шагов, я разглядел на его сюрко три золотистых лилии.

Герцог Орлеанский такой же принц крови, как и Рене Анжуйский, и имеет право на лилии, но лишь как на одну из составляющих герба. Если лилии изображаются в гордом одиночестве, тогда это…

— Королевская стража, — опередил мои мысли Камышовый Жак.

Да, так и есть. Что они забыли вдали от Шинона? Неужели дофин Карл решил забрать владения герцога в свой домен? Что ж, это было бы логично. По правилам средневековых войн и пресловутого рыцарского кодекса нападать на земли тех, кто находится в плену, а тем более захватывать их, запрещено. Осадив Орлеан, англичане нарушили все правила, и советники дофина поспешили наложить лапу на оставшееся хозяйство Карла Орлеанского, как бы спасая его от врагов. Потом, освободившись из плена, герцог потребует вернуть имущество, и его конечно же вернут. Но не всё. Хорошая схема по присвоению процентов от чужих инвестиций.

Лейтенант остановился напротив меня, глянул на псиную голову и коротко кивнул:

— Капитан де Сенеген? Ждали вас. Мне велено передать, что завтра с рассветом вы должны незамедлительно выйти на дорогу в сторону Монтришара. Из королевских запасов вам выделят необходимый запас продовольствия.

Хорошая новость, но вообще-то здесь меня должна встретить Марго, отец Томмазо ясно дал это понять, и я не могу уйти, пока не увижу её.

— Чей приказ?

— Городского бальи.

— Понятно. Но я…

Лейтенант жестом остановил меня и продолжил:

— К вам присоединятся несколько человек, которых вы должны сопроводить до Шинона. Вам ясно?

Я качнул головой. Видимо, эти несколько человек — Марго и Наина, и, возможно, ещё кто-то из местных. Тогда всё в порядке.

— Спасибо, лейтенант, мы так и поступим.

Лейтенант не подвёл, и за час до рассвета к лагерю подкатили две телеги с мешками и корзинами. Я ожидал чего-нибудь привычного, например, чечевицы, но привезли, скажем так, деликатесы: копчёная рыба, окорока, зелень, овощи, пшеничный хлеб, молодое вино. Это точно не для псов — слишком нежно и слишком мало. Для более крепких желудков предназначалась овсяная мука, горох и несколько бочонков солёной рыбы.

Перегрузив всё это на свои повозки и быстро перекусив вчерашним ужином, рота вышла на дорогу к Амбуазу. По Луаре уже скользили рыбацкие лодочки, с тяжким скрипом крутились колёса водяных мельниц, пастухи перегоняли молочное стадо ближе к лесу. Возле предмостных укреплений стоял лейтенант и задумчиво разглядывал нашу колонну.

Честно говоря, я не совсем понимал, почему Марго не присоединилась к нам здесь, у Блуа. К чему все эти сложности? Если она хотела скрыться от посторонних глаз и остаться максимально незаметной, то вряд ли у неё это получилось. Тот же лейтенант, вся его береговая стража и прибрежные жители при необходимости могут стать свидетелями. Вон как старый мельник в холщовом фартуке смотрит на нас. А ещё клерки, складские работники. Будь я последователем, а вернее, предшественником Шерлока Холмса, то непременно обратил внимание на ассортимент выданных со склада продуктов и сделал должные выводы. Хотя может я не прав, и в пятнадцатом веке дедуктивные методы ещё не работают, и тогда Марго сделала всё правильно.

Но опять же вопрос: зачем? Мы идём в Шинон на разборки с дофином, и ни от кого этого не скрываем. Падла Бодрикур с группой поддержки держался в арьергарде, глотал поднятую псами пыль, и сдаст нас кому угодно, хоть чёрту лысому, если увидит малейшую выгоду. Только вот некому сдавать, на горизонте ни чёрта, ни лысого, ни папы Иоанна XXII-го.

Кого боимся?

Возможно, нежелание Марго светиться в Блуа связано с чем-то другим. Мало ли какие заморочки у местной политической элиты. Захочет — расскажет, а пока я был просто рад снова увидеть её. Она стояла на перекрёстке, придерживая кобылу за повод, и смотрела на нас. Рядом в такой же точно позе застыла Наина, а поодаль верхом на ослике восседал мужчина лет пятидесяти, худощавый, с длинными висячими усами и в одежде странствующего ремесленника. Сначала я решил, что это телохранитель. Взгляд острый, оценивающий, на верёвочном поясе набор ножей в кожаных ножнах, и весь вид утверждал, что этими ножами он пользоваться умеет. Но потом подумал: телохранитель с верёвочным поясом? Как-то не вяжется образ. Был бы меч или арбалет, или полэкс на крайний случай…

Я спрыгнул с буланого, бросил поводья Щенку и в два шага подскочил к Марго. Схватил за руки, поднёс к губам. Мой порыв удивил её.

— Вольгаст, ты всегда такой сдержанный, даже отстранённый, а сегодня…

— Прости.

— Что ты опять натворил?

— Я подумал о тебе… неправильно… Я подумал, что… что ты наняла Грима убить меня… Прости. Хочешь — убей меня.

Наина удивлённо вскинула брови и посмотрела на Марго так, словно пыталась сказать: убей его, раз уж он сам просит! К счастью, Марго её не послушала, а просто рассмеялась.

— Вольгаст… Вот насмешил! Ты решил, что я… Грима… Теперь я понимаю, откуда появились твои признания на пиру герцога Анжуйского, и все эти хмурые взгляды, и бормотанье, и… Я не стану тебя ругать, нет. Мне кажется, ты достаточно наказал себя сам. И к тому же, несмотря на подозрения, ты всё равно признался мне в любви, а потом пел такие славные песни на берегу Орнен. Так что ты прощён.

Марго снова рассмеялась, а Наина огорчённо выдохнула. Отныне и до конца дней своих она будет попрекать Марго в том, что та могла без хлопот избавиться от меня, но не воспользовалась предоставленным шансом.

Послышались команды Хруста:

— Сворачиваем, сворачиваем!

Мы стояли на перекрёстке. Прямо уходила дорога на Амбуаз и Тур, влево на Монтришар. Рота медленно проходила мимо нас, и каждый пёс счёл своим долгом прислушаться к тому, что мы обсуждаем, а уж Щенок и вовсе водил ушами как локаторами. Я ткнул его локтем, он отступил на шаг, но прислушиваться не перестал.

Я кивнул:

— Раз так… спасибо. А почему мы идём на Монтришар? Через Тур до Шинона ближе.

— Нужно подготовить тебя.

— В смысле?

— Подготовить к встрече с дофином. Не хочу тебя обидеть, Вольгаст, но ведёшь ты себя как виллан, который набрался пива и вдруг решил, что стал неотразим, — по губам её зазмеилась привычная улыбка. — Но ты не виллан, ты Вольгаст де Сенеген, виконт де Монвиль, и вести себя должен соответственно.

— Как?

— Ну хотя бы… — Марго со вздохом повернулась к Наине, словно в поисках поддержки, та хмыкнула и подняла глаза к небу. — Хотя бы…

— Я понял. Чтобы не вёл себя как деревенщина. Не опозорил тебя, отца Томмазо, брата Стефана, твою кобылу…

— Да, именно в этом духе. А так как обучение придётся начинать с нуля, нам потребуется чуть больше времени, чем дорога через Тур.

[1] Перевод Эренбурга.