После пропитанного тёмной энергией могильника зима на горе Нинцзин кажется ласковой и тёплой. Наш поредевший отряд возвращается около полудня, и глава школы уже на подлёте резко вырывается вперёд. Его глаза пылают настолько заметно, что дурные предчувствия насчёт его возможных действий тревожат сердце не меньше угрозы, нависшей над нами.

Ученики и учителя разлетаются по своим дворцам, и мы с учителем вскоре сходим с мечей на границе тренировочного поля дворца Безмятежности. Занятые тренировкой адепты прерываются, чтобы поприветствовать нас, и я, выискивая конкретного человека, улавливаю беспокойство, расчерчивающее их лица. Он не сразу находится из-за хоровых приветствий учителя, но вскоре его подталкивают ко мне мои соученики, растолкать которых сам он не может из почтения к старшим.

– Учитель, – робко зовёт Цянь Синъюнь, теребя рукав.

Мальчик выглядит здоровым, желания проверить течение его сил у меня не возникает. При взгляде на него хочется вздохнуть с облегчением, словно с ним могло что-то случиться за барьером, окружающим школу. Однако тут я замечаю перевязь, выглядывающую из-под широкого рукава. Между бровей пролегает складка.

– Ты ранен?

Юноша стыдливо опускает голову.

– Этот ученик оплошал на тренировке.

Тут уже брови взлетают вверх. Цянь Синъюню всё давалось так легко, что хотелось шипеть от зависти. Он аккуратен и внимателен. Как же так случилось, что он поранился?

– Мы водили его к лекарю, шицзе, – выступает вперёд Ло Чжун. Её щёчки краснеют от морозца, подчёркивая девичью прелесть, но она достаточно серьёзна, пока старается меня успокоить. – Небольшое растяжение, не переживай. С его успехами он быстро поправится.

– С его успехами он не должен был пострадать вовсе, – отрезаю я.

Шимэй слабо улыбается в ответ на мой тон, остальные молчат, Цянь Синъюнь ниже опускает голову. В тишине я скоро осознаю, что похожа на строгую мамочку, пекущуюся о своём чаде, но такая реакция удивляет только меня саму, не окружающих. Всему виной мой выверенный, прилежный образ старшего адепта?

Ещё в прошлой жизни я выяснила, что привязанности ослепляют, размягчают и ослабляют. Урок был усвоен хорошо, и всё же я наступаю на те же грабли. Перешагну ли я теперь через ученика на пути своей мести? Копьём в голову врезается мысль более страшная: «Смогу ли я в действительности перешагнуть хоть через кого-нибудь?»

Я тру пальцами переносицу, прежде чем заговорить:

– Оплошность, надеюсь, научила, как делать не надо?

Цянь Синъюнь неуверенно кивает.

– Славно.

Здоровые адепты вызываются натаскать нам с учителем в покои воды в бочки, Цянь Синъюнь приносит уединившейся мне мыльный корень, сменную одежду и полотенца, после чего я отсылаю его с указанием не бегать и медитировать. Запахнув последний слой и сокрыв распаренную кожу, я оправляю пояс и тереблю висящий на нём колокольчик. Его летящий звон пробирает до костей и старых ран. Смежив ресницы, я легко представляю полный трупов дом цветов, где по полу вместе с телами раскиданы музыкальные инструменты и сборники поэзии. Ноздри трепещут от аромата масел, смешавшегося с кровью, потом и запахом удовольствия. На втором этаже, где покачиваются на сквозняке киноварные занавеси, звенит колокольчик старшего адепта.

– Шисюн, это не смешно! – голос у меня, тогда ещё Ли Ляньхуа, дрожит, когда я поднимаюсь наверх. Я знаю, что шисюн Хэ никогда бы не стал надо мной жестоко шутить, тем более, когда здесь так много тёмной энергии. – Шисюн!!!

Не выдержав напряжения, я взбегаю наверх. Колокольчик не стихает, Хэ Лунван не отзывается, и я не дышу от беспокойства. Отдёрнув занавесь, я влетаю в одну из комнат и нахожу охваченный клубами тёмной энергии колокольчик, мечущийся из стороны в сторону. Соученика, в поисках которого я сюда и забрела, тут нет.

Волна тёмной энергии сбивает с ног, и я вылетаю из комнаты. Перелетев через перила, я болезненно приземляюсь на первый этаж, ударившись спиной о столик с чайными чашками. Несколько осколков впиваются в кожу, и я необдуманно выдёргиваю их, отчего кровь тут же струится с ладоней вниз по запястьям и предплечьям.

Что хуже – среди сборников поэзии на полу валяются запрещённые книги школы Сюэсэ Хоянь! Я в ужасе отшатываюсь, но уже поздно, и они вспыхивают пламенем, когда капли моей крови падают на их страницы.

Мне известно, что есть тёмные техники, использование которых всегда требует крови заклинателя. Они вступают с контакт с духовными силами, искажают их и приобретают отпечаток энергии того, кто к ним прибег. И сейчас вся застоявшаяся тьма дома цветов тянется в мою сторону!

С сотрясённых потолочных балок начинает капать. Скользнув пальцем по щеке, я растираю между подушечками красную жидкость.

– Что ты здесь делаешь?! – пронзительно кричит девушка наверху, и я вскидываю голову. Грязная, в чёрном с красным перепачканном ханьфу заклинателя, она кривит лицо, кажущееся мне знакомым. «Не её ли изображение показывали на занятиях, говоря, что это открывшаяся миру демоническая княжна?» – поражаюсь я. Присмотревшись, замечаю, что дорожки слёз мешаются с прочими разводами на симпатичном личике.

Фэн Цзяньсюэ спрыгивает прямо передо мной и толкает меня в сторону выхода.

– Сначала твой шисюн полез не в свои дела, теперь вот ты! Выметайся, говорю!!!

Я спотыкаюсь о порог, ударившись локтями на безлюдной ночной городской улице, вскакиваю и обнажаю меч.

– Где шисюн Хэ?! – кричу я в затянутый тьмой проход дома цветов. – Это ты убила всех этих женщин?!

Девушка выходит и ногой пинает обе двери, чтобы закрыть их.

– Если и я, что с того?! Благородная заклинательница вступится за пару-тройку подстилок? – Фэн Цзяньсюэ прячет в широком рукаве подобранные книги.

– Их там не меньше нескольких десятков!

– Да хоть сотен! Пусть сгорят все!!!

Она хлюпает носом, и мы скрещиваем мечи. Княжна демонов гораздо сильнее меня, не сформировавшей золотое ядро последовательницы правильного пути, и вскоре моё тело покрывается ранами под одеждой. Она почти загоняет меня к мёртвым женщинам в дом цветов, но вдруг замирает и встаёт на меч.

– Тебе повезло, – хмыкает она, и тогда я тоже замечаю подлетающие к нам фигуры заклинателей Нинцзин. – Хотя… – она вдруг оглядывает меня критическим взглядом, в тёмных глазах ничего, кроме безумия. – Ты ведь всё вьёшься со своим симпатичным шисюном…

Девушка сдёргивает совсем расслабившуюся ленту со своей длинной косы и вручает её мне.

– Спасибо за помощь, – сладким голосочком поёт она, когда я в шоке роняю её ленточку.

Она улетает, но вот за моей спиной на улицу приземляются один за другим адепты дворца Безмятежности. Среди них потрёпанный Хэ Лунван, который, вероятно, улетел за помощью.

Наши взгляды сталкиваются. Ужас мешается с недоверием, моя рука взметается вверх в защитной реакции…

…и с треском ломается бочка, не выдержавшая силы ударившей по ней заклинательницы со сформированным золотым ядром. Отшатнувшись от разливающейся по полу воды, чтобы не испачкать дорогую ткань, я тянусь к гребню у зеркала и провожу им по спутанным влажным волосам. Затянув лентой высокий хвост, я перекатываю её синий кончик между пальцев, и изо рта вырывается смешок.

Если так подумать, при всей своей ненависти к Фэн Цзяньсюэ, как часто я вспоминала произошедшее в тот день в деталях до этого момента? Предательство Бай Хэпина я помню в мельчайших подробностях, оно настигает меня и в кошмарах, и в реальности. Но вот княжна демонов в доме наслаждений… смутные образы того, как меня подставили и что за этим последовало, запахи и высокомерие демоницы – всё это посещало меня, но… Слёзы и сопли девушки я забыла. Лучше бы и не вспоминала. Нет нужды помнить предательство врага столь же детально, сколь предательство друга.

– Друга, ха!

Бай Хэпин никогда не был мне другом. Как не был и отцом, коим ему положено быть. Он – наставник, подобный небожителю, защитник, и тот, в чьём обществе мне не нужно ничьё другое. По крайней мере, тогда, когда я была Ли Ляньхуа.

В обед я понимаю, что во дворце Безмятежности, как я раньше считала, никогда не бывает по-настоящему тихо. Через приоткрытые двери слышны слабые завывания ветра, стучат палочки, чашки и плошки с рисом. А ученики, обрадованные нашим возвращением и вместе с тем взбудораженные вестями о смерти старшего адепта главного дворца, позволяют себе разговоры. Учитель, как ни странно, дозволяет им их, сделав замечание лишь тогда, когда один из моих шиди повышает голос. Также он обращается ко мне:

– Ли Лунмин, подойди ко мне в библиотеку после еды. С флейтой.

Позже Бай Хэпин ждёт меня в уединённом уголке, изучая что-то настолько древнее, что оно выведено на бамбуковых дощечках. Завидев меня, он скатывает книгу, завязывает шнурком и прячет в рукаве, откуда достаёт гребень и ленту.

– Надеюсь, ты позволишь собрать тебе волосы? Причёска вышла слишком неаккуратной.

Он вежлив, его тон звучит так, будто он не просит о чём-то слишком интимном, хотя прикосновение к волосам всё же достаточно интимно. Замерев у шкафа, я не знаю, как правильно ответить. Всё ещё взбудораженная его шрамами и недавним видением, я преодолеваю расстояние, что нас разделяет, и сажусь, выражая согласие.

Ловко распустив хвост, Бай Хэпин перебирает мои пряди и расчёсывает их с аккуратностью мастера. Его пальцы задевают мои виски и щёки, когда он перебрасывает вперёд прядки, которые не собирается вплетать. Для мужчины, которому свойственна идеальность, странно не желать их прибрать.

Я чувствую, как он начинает перекрещивать волосы, но не останавливаю его, потому что это не тот момент, где ученице стоит спорить с учителем. Плетение продлевает минуты, что мы вынуждены находиться рядом, продлевает моё сладкое мучение от его прикосновений… ни в той, ни в этой жизни ему не суждено знать, как мне приятно и горько от них одновременно. Моё сердце не сохраняет мне верность, как бы я ему ни приказывала!

Оставив часть волос незаплетённой, учитель собирает хвост. Больше не ощущая его рук, я осознаю, что должна подняться и спросить, почему мы здесь, но вместо этого… я хватаю с нижней полки попавшийся под руку шёлковый свиток и, разорвав шнурок, прикрываю им пылающее лицо.

– Ли Лунмин?

«Не говори со мной!» – подавляю в себе рык.

Он и не говорит. Хуже – трогает плечо. И я не выдерживаю. Порывисто развернувшись, скрывая себя свитком, сквозь шёлк я дотрагиваюсь губами до его губ.

– Ах-а!

Даже так я жадно ловлю дыхание учителя. Прижавшись губами плотнее, я опускаю ресницы, слипающиеся от подступающих слёз. Свободной рукой вцепившись в ткань его ханьфу на груди, я замираю, считая секунды, в течение которых Бай Хэпин придёт в себя и оттолкнёт меня. Слеза бежит по щеке и теряется за отворотом ученической одежды. Вторая. Третья. Ничего не происходит.

Уронив руку с шёлковым свитком, я сталкиваюсь с потерявшими всякую холодность округлившимися глазами. Учитель… плачет вместе со мной. Не издавая ни звука, поджав губы, с остекленевшим взглядом, мужчина, заклинатель силы, вызывающей уважение у небожителей и демонов даже без вознесения, глотает слёзы одну за другой. Не во сне, а наяву. Не потому что в Царстве Снов ему пришлось столкнуться с демоном и бороться с тьмой и собственными кошмарами, а потому что я позволила себе поцеловать его, как давно мечтала.

– Учитель, вы!

Я провела чёткую грань между Ли Ляньхуа и Ли Лунмин. Я издевалась над ним в Приграничных Землях. Я злилась, а не жалела его! Так по велению каких, каких, – каких, я спрашиваю! – злых сил я сейчас обнимаю его так, словно сумею собрать всю ту грязь, которой его замарала?!

– Учитель, это была случайность! Эта ученица крайне неуклюжая, эта ученица ошиблась! Эта ученица простоит на коленях на снегу весь день, учитель!

Прекратив стискивать его в объятиях, словно намереваясь задушить, я хватаюсь за плечи Бай Хэпина, реву в его заплаканное лицо:

– Эта порочная ученица совершила непростительный поступок! Вся вина на мне, не на вас! Прошу вас, учитель, накажите меня, отчитайте меня, отправьте меня прочь из дворца, только не теряйте рассудок!

Вся моя гордость рассыпается пеплом, пока я лбом утыкаюсь ему в грудь. Я всегда знала, что так произойдёт! Знала, что если в сознании позволю себе то, что тревожит моё воображение, Бай Хэпин не сможет принять мои чувства! Ли Ляньхуа станет порочной, Ли Лунмин станет порочной, он сам станет порочным, потому как не заметил подобного искажения у своей ученицы… Я знала, потому и давила на него в кошмаре в доме градоначальника, не готовая получить какой-то ответ! Знала, потому и приняла, что тот поцелуй в персиковой роще был лишь плодом помутнённого сознания! И всё же сейчас я позволила себе это, но не получила никакого удовлетворения его страданиями, никакого!

Горячая ладонь скользит по спине. Плавно, пока не притискивает к груди с такой силой, что шрамы учителя должны отозваться болью.

– Ты никогда не совершала ничего непростительного. И в твоей душе нет ничего порочного. Ни в этой жизни, ни в другой.

Издав булькающий звук, я выпрыгиваю из его рук, как кипятком ошпаренная.

– Что вы сказали?..

Бай Хэпин, поднявшийся следом, не подходит, колеблется… Боится спугнуть? Важно не это! Важно то, что он только что произнес!

– Что вы сказали? Что вы сказали? Что вы сказали? Пожалуйста, повторите, что вы сказали!

Мужчина повторяет:

– Ли Лунмин, Ли Ляньхуа, Ли Сяоняо, Ли Бусин[30], ты никогда не совершала ничего непростительного. И в твоей душе нет ничего порочного. Ни в этой жизни, ни в другой.

Он смешивает мои взрослые и детские имена в одну кучу, как если бы было очевидно, что я помню себя в каждый промежуток времени, когда их носила. Драконья жизнь, лотос, птичка и несчастье. Два лёгких имени, два непомерно тяжёлых, все вместе они давят на меня с силой, достаточной, чтобы согнуть пополам без возможности разогнуться.

Меня разбирает смех.

– Вы говорите эти слова не той ученице. Вы забыли? Вы убили Ли Ляньхуа собственными руками. Эта ученица – другой человек, разве не вы так говорили, когда брали её в чистые земли школы Нинцзин, лишённые пороков и страстей?

Бай Хэпин стискивает кулаки.

– Где же ваши красивые слова? Эта ученица не та, кто должна их слушать.

– Та.

Застыв, как изваяние, я жадно слежу за губами мужчины, готовая ловить каждое слово. Но их не следует.

– Почему же? Потому что у меня её лицо? Оно ничего не значит. Даже если у нас одна душа, разве у нас одна память?

– Одна, – он вскидывает серые глаза, и вновь они выглядят как тогда, в роще. Как в день его предательства, в те минуты, когда он убивал меня!!

– Откуда ты знаешь?!

Но он снова молчит, будто воды в рот набрал. Пережив истерику, я не справляюсь с яростью и просто вцепляюсь в его отвороты. Пропасть между нашими силами широка и глубока, но волнуют ли безумца подобные мелочи?

– Ты сам начал говорить, Бай Хэпин, не заставляй меня вытягивать из тебя слова, когда ты сам начал говорить!

Стон учителя, стон загнанного зверя, льётся в уши пронзительной мелодией. Я в ужасе отшатываюсь и ударяю себя по щекам теми руками, которыми посмела трогать учителя подобным образом. Я разрушила всё, что строила годами, притворяясь послушной ученицей, я осквернила то светлое, что ещё помнила.

– Я знаю, потому что собрал твою душу, – выдавливает из себя Бай Хэпин.

– Вот, значит, как…

Рухнув на колени, я роняю слёзы на циновку. Стол для работы, книги – всё расплывается, и я как заведённая роняю в звенящую пустоту один вопрос:

– Почему?..

Циновка окрашивается в красный: все семь отверстий головы изливаются кровью, однако я продолжаю шевелить губами, пусть и не слышу ответа. Просто не могу сейчас услышать.

* * *

Тихая и нежная мелодия совсем не режет слух. Я не слышала её раньше, но чистая и ласковая манера игры мне знакома. Так может звучать лишь сяо[31] Бай Хэпина, благородный инструмент, созданный для дуэта с гуцинем. Мне же учитель подарил дицзы[32]: ни в звучании наших инструментов вместе, ни в нас самих нет никакой гармонии.

В покоях, где я проснулась, зажжён фонарик. Его света недостаточно, чтобы разогнать царящий в помещении полумрак, но хватает, чтобы не погрузиться в непроглядную темноту по пробуждении. Приподнявшись на локтях, я прислушиваюсь: чарующие звуки доносятся сквозь приоткрытые двери покоев, ведущих не в коридоры дворца, а за его пределы. Далеко не все комнаты оснащены подобным.

Я медленно касаюсь затылком подушки… Зажмурившись, щипаю себя за нос, но покои остаются прежними. Ни стол, за которым учитель засыпает, подперев щёку кулаком, ни изящный фарфор на нём, ни великий меч на подставке, – ничто никуда не исчезает. Я лежу в кровати Бай Хэпина, будто все запреты стали пылью под ногами.

Музыка учителя успокаивает, но мне больше не хочется спать. Под одеялом совсем не холодно, а Бай Хэпин… разве может он замёрзнуть, даже играй он ночь напролёт? Сколько времени прошло с тех пор, как мужчина начал музицировать? Каким путём шёл, что никто его не заметил, ведь ему пришлось нести меня? И почему он поступает со мной подобным образом?

– Почему, – хриплю я.

В моей голове слишком много этого слова: «Почему учитель спас мою душу? Почему позволил её разрушить? Почему убил Ляньхуа? Почему смотрел на меня с презрением? Почему стал моим учителем снова, если знал, кто я? Почему плакал, если не считает мои поступки непростительными, а помыслы порочными? Почему принёс в свою постель?»

Сяо замолкает, напоминая, что ничто не длится вечно, как бы сильно я того ни желала. Заклинатель в синих одеяниях ступает из-под света луны в свет красного фонаря.

Уподобившись внешне и в движениях призраку в ночи, он кладёт флейту на стойку. Его волосы распущены, домашний и утомлённый, Бай Хэпин опускается на пол рядом с кроватью.

– Почему, учитель? – стоит ему потянуться к моему запястью, чтобы прощупать пульс, как я прячу его под покрывалом.

Серые глаза сравнимы с грозовыми тучами. Я лежу, он сидит у моих ног, но всё равно возвышается величественной статуей божества. «Интересно, сравнивал ли он меня когда-нибудь с кем-то? Или чем-то?»

– С лотосом, из грязи вырастающим, но остающимся чистым, – выдыхает учитель.

Бай Хэпину свойственно не говорить, а молвить, но услышать такое поэтичное сравнение, отклик на невольно озвученную мимолётную мысль… Щёки колет от смущения.

– Вы ответили на вопрос, который я не должна была задавать, но смолчали о том, что я хочу услышать.

– Тебе следует выражаться конкретнее.

Надув щёки от возмущения, я стучу кулаками по кровати.

– Вы решили учить меня в такой момент?!

– Это моя обязанность, как учителя, – поучение выходит ненавязчивым, как мелодия сяо.

Отвернувшись к стене, я успокаиваюсь и заговариваю только тогда, когда Бай Хэпин пробует достать мою руку из-под одеяла. Я вновь обращаю взор на учителя:

– Вы сказали, что собрали мою душу. Зачем собирать то, что было вами же и разрушено? Меч Рассекающий Душу тем и страшен, что спасти уничтоженное им почти невозможно. Смерть, если она наступает, определена стать концом всему.

Я перевожу дыхание, словно отвечаю на групповом занятии, борясь, однако, не за одобрение учителя, но за его откровенность.

– И тем не менее… Тем не менее, вам не только удалось собрать осколки до того, как они разлетятся и сохранить их, но и дать мне возможность переродиться, не утратив годы совершенствования души безвозвратно. Я вернулась почти такой, какой была. Вы могли разрушить собственное золотое ядро! Могли умереть! Могли пострадать, если кто-нибудь узнает, чем вы занимаетесь. Вам нужно было потратить невероятное количество духовных сил – возможно впустую! После долго восстанавливаться, притом сделать всё в тайне. Никто не должен был задаваться вопросом, где вы пропадаете и что с вами происходит. Так объясните же этой непонятливой ученице, почему вы пошли на всё это? Почему предали моё доверие?! И почему вы рядом сейчас?! Когда мне следует ожидать, что вы снова от меня отвернётесь?!

Погладив меня по голове, Бай Хэпин идёт туда, где оставил сяо, подхватывает её и играет до тех пор, пока я не перестаю трястись. Тогда его рот открывается для ответа…

Со стороны коридора раздаётся стук.

Клянусь, я видела, как Бай Хэпин вздрогнул!

Очертив полукруг рукавом, он притягивает отодвинутую в угол ширму и прячет за нею постель. Заглушающий талисман, что скроет все звуки, как от меня, так и от людей по ту сторону ширмы, он не крепит, вместо этого просто прикладывает белый палец к губам и уходит из поля зрения приветствовать гостя.

– Шиди Бай!

Не узнать голос Нин Хэфэна невозможно. В ночи он резок и взволнован.

– Шиди Бай, – повторяет мужчина уже в покоях, не заботясь о приличиях. Он меряет комнату шагами, скорее всего, сцепив руки за спиной. – Прости за позднее посещение, но полученные мною сведения не могут ждать до утра.

– Этот шиди слушает со всем вниманием.

Нин Хэфэн хмыкает:

– Как ты почтителен! Та рука… тот сигнальный огонь моего ученика, что был прислан… – глава школы запинается, наедине с Бай Хэпином его голос звучит устало. – Мои ученики рассмотрели их и обнаружили следы, которые присущи только одному месту. Грязь порождает грязь, шиди! Оставленная преступником энергия определённо принадлежит порочному базару!

Я закусываю одеяло, чтобы не издать лишнего шума: «Порочному базару?!»

Порочный базар – место, в котором каждый ученик Нинцзин мечтает побывать, но не каждый признает за собой постыдное желание. В новелле сия земля демонов пару раз служила местом свиданий Фэн Цзяньсюэ и Хэ Лунвана.

– Ты уверен? – тон Бай Хэпина леденеет.

– Я же уже сказал! – восклицает Нин Хэфэн недовольно. – По-твоему я спутаю следы порочного базара с иными после того случая?!

Навострив уши, я жду, что глава школы пояснит, о каком случае речь, но он щёлкает языком и извиняется.

– Я совсем лишился сил, Бай-сюн[33].

Не шевелиться, чтобы не дать острому слуху заклинателя уловить моё присутствие, становится всё труднее: «Нин Хэфэн назвал учителя столь неформально и даже зубами не скрипнул?!»

– Бай-сюн, конечно же, справился бы со всем, но я боюсь засыпать, – глава школы ядовит, но искренен.

– Тебе следует отдохнуть, дашисюн. Я мог бы сыграть тебе.

– Не стоит! – Нин Хэфэн подавляет в себе слабость и шумно, хлопая дверями, теряется в коридорах.

Минуты лишь ветер треплет флаги на дворцовых крышах. Ударившись в слух, я уношусь так далеко, что практически вижу перед глазами, как глава школы вспрыгивает на меч и особенно сильный порыв срывает что-то с его щёк, что-то, что при ударе созвучно подтаявшему снегу, упавшему с ветки. Из состояния, близкого к медитации, меня возвращает ширма, поставленная на место.

– Не всё в мире предназначено для твоих ушей, сяо[34] Лянь.

Моргнув, я всматриваюсь в лицо Бай Хэпина, освещенное фонариком. Оно знакомо бесстрастно, без тени эмоций, позволяющих бы мне сказать, что я не придумала себе желаемое услышать. Смяв одеяло в кулаке, я деланно возмущаюсь, намереваясь по реакции мужчины определить, то были его слова или мои ночные мечтания:

– Я не ребёнок!

Бай Хэпин снимает обувь и ложится на самый край кровати. Ресницы его опускаются, речь почти беззвучна:

– Разве я называл тебя ребёнком?

Я закусываю губу. Конечно же, он не мог обратиться ко мне «сяо Лянь». Бай Хэпин не откликнулся на дружеское обращение Нин Хэфэна, сохранив в своей речи разделяющее их положение старшего и второго по старшинству учеников. Я глупая: не стоило надеяться, что пропасть между нами, между учителем и ученицей, преодолима. Разве мог бы он считать меня своим близким другом, семьёй… возлюбленной?

Взглянув на мужчину, я на полпути сдерживаю порыв дотронуться до лица, принадлежащего статному юноше. Ровное дыхание свидетельствует об умиротворении и погружении в сон. И тот кусочек правды, что мне открылся, оттаскивает меня от учителя, не позволяя даже пытаться лишить его отдыха. Я должна потерпеть и запихнуть свою жажду услышать его объяснения подальше, хотя бы до утра. Правда, не здесь.

У меня нет выдержки монаха, и оставаться в одной постели с Бай Хэпином без посторонних мыслей выше моих сил. Перекинув ногу, я перебираюсь через учителя, намереваясь пробраться в свои покои, но меня вдруг обхватывают и валят на истерзанную грудь, прикрытую одеждой.

– Не уходи.

Не скользи руки учителя по спине, я бы решила, что мне вновь грезится его голос. Боясь пошевелиться, я не сопротивляюсь, когда он прижимает меня крепче.

– Не уходи, – повторяет Бай Хэпин громче.

Я зарываюсь пылающим лицом в его волосы, заснув до того, как спрашиваю, за что он так меня мучает.

* * *

До этого переломного утра я и не знала, что мечтаю просыпаться, встреченная успокаивающими переливами сяо, когда особо высокие ноты тревожат струны моей души, перебирают их, как на гуцине исполняют.

Обувшись, я прохожу к открытым дверям, где Бай Хэпин с волосами, собранными в небрежный хвост, извлекает из инструмента чарующие звуки. В них легко узнаётся мелодия, что он играл прежде, и, поддавшись порыву, я нахожу стопку с верхними одеяниями, поверх которой лежит моя прежде висящая на поясе флейта. Остаётся только поднести к губам и…

В бледном свете тёплого зимнего утра сплетаются звуки флейт. Мелодия, прежде безмятежная, раскрывается по-новому, в ней появляется что-то резкое и жадное, словно душа, до поры спокойная, устремилась в пляс. Сомневаюсь, что мы понимаем музыку друг друга. Сказал бы кто-нибудь, что учитель и ученица звучат вместе лучше, чем порознь?

Последняя нота уносится по ветру. Волосы лезут мне в глаза, когда учитель оборачивается, осторожно улыбаясь. К нему хочется обратиться, как к молодому господину: в таком растрёпанном виде, с улыбкой на устах он совсем не похож на великого мастера.

– Я рад сыграть с тобой сегодня, – учитель проходит в покои, мимолётно задев меня плечом. Сяо возвращается на стойку. – Я хотел научить тебя этой мелодии ещё вчера.

Он обрывает слова, я обрываю дыхание.

– Полагаю, то, что звучало сейчас, уместнее назвать музыкой, – лишь собираясь убрать флейту, я краснею, сообразив, в каком виде мы друг перед другом стоим. Нижние одеяния скрывают всё, что только можно скрыть, и, вспоминая жизнь, оставшуюся далёким воспоминанием, я не должна устыдиться, но…

Метнувшись к верхней одежде, я накидываю её на плечи и кланяюсь настолько низко, что касаюсь пола кончиками волос.

– Этой ученице необходимо привести себя в порядок. Прошу дозволения уйти.

Дозволения я не дожидаюсь – быстрее выметаюсь в коридор, пылая лицом. К счастью, эта часть дворца пустынна: в кровати я значительно задержалась, и все уже приступили к утренним занятиям. Однако пустота коридоров значит и то, что ветер донёс до ушей всех совершенствующихся учеников нашу с учителем игру, и мне предстоит столкнуться с неудобными вопросами. Ло Чжун точно спросит. В конце концов, все слышали, как Бай Хэпин звал меня в библиотеку с инструментом.

Уже с высоко поднятым хвостом и натянутыми до костяшек пальцев нижними рукавами, явственно выступающими из-под верхних, я прихожу на тренировочное поле. Ученики в отсутствие учителя и старшего адепта занимаются ожидаемо свободнее, хотя и имеют чёткие указания. Цянь Синъюнь, которому велено медитировать, обнаруживается среди старших. Едва я подхожу к нему, он улыбается, но, вспомнив о том, что ему не положено здесь находиться, вздрагивает и прячется за спину оказавшейся рядом Ло Чжун. Не забыв, тем не менее, проявить должное почтение:

– Этот ученик приветствует учителя.

– Этот учитель ожидал встретить этого ученика в другом месте.

Цянь Синъюнь закусывает губу. При всех его успехах, медитации, очевидно, не приводят мальчишку в восторг.

– В уединении, даже коротком, он бы не услышал ту дивную мелодию, шицзе, – отмечает Ло Чжун. Отчего-то мне не хочется её отчитывать: в облике недостаёт привычной раздражающей воздушности, она даже волосы туго заплела.

– Шицзе, учитель ведь отправился в главный дворец? – спрашивает другой младший соученик, отвлёкшись на нас. Теперь все ученики выглядят настороженными.

Я невольно вспоминаю ночной визит Нин Хэфэна, когда на площадке появляется Бай Хэпин, прерывая все разговоры.

Распустив всех на отдых, учитель задерживает меня и подзывает к себе.

– Я собираюсь отправиться проверить порочный базар.

Я сглатываю.

– В одиночку?

– Я надеялся, что ты отправишься со мной, – качает головой мужчина. – Большая группа сильных заклинателей привлечёт слишком много внимания, и тогда проход на базар будет закрыт. Я не уверен, что нас ждут в этом месте, в отличие от Леса Тысячи Битв.

– Вы уже бывали там прежде?

– В юности, – кивает Бай Хэпин.

Мы какое-то время молчим, словно Бай Хэпин предоставляет мне выбор, следовать за ним или нет. Теперь, когда правда открылась, как мне следует поступать? Ясны ли ему мои сокровенные мечты о мести?

– Какой ученик не хочет побывать на порочном базаре? – переступив через поведение благовоспитанной ученицы, я позволяю себе шутку, более уместную для моей прошлой жизни.

* * *

Ветер на воде и в летнее время способен доставить неприятности, что уж говорить про зимнее, когда он настолько неприятен. Я опускаю руку за покачивающийся борт, и, к моему удивлению, вода в реке едва ли холодная. Учитель говорил, что этот путь никогда не замерзает, но я думала, это только к покрытию льдом относится…

– Лунмин, – строго звучит с другого конца лодки, – отойди от воды.

Фыркнув, я приближаюсь к носу судёнышка и вглядываюсь вдаль. Вечерний туман на реке скрадывает окрестности, что не мешает мне высматривать город вдали. Город, которого нет! Глубоко вздохнув, я разворачиваюсь к спокойно стоящему позади учителю.

– Напомните мне, почему мы не используем мечи?

В полёте, по крайней мере, нет времени скучать и прокручивать в голове одни и те же мысли по сотне раз.

– Нам всё ещё необходимо восстановить силы, – Бай Хэпин поправляет нижние рукава, достигающие, как и у меня, самых пальцев. Что непривычно: его верхние рукава снизу перевязаны тканью.

Подёргав за свои, словно могу спрятать тело лучше, я мрачно смотрю на Бай Хэпина:

– Если так подумать, то сейчас у нас есть время продолжить прерванный разговор. Я задала вопросы правильно.

Взмахнув ресницами, учитель кладёт кисть на меч… в защитном жесте?

– Я не собирался её разрушать.

Он не произносит слово «душа», но ему и не нужно. И так понятно.

Смесь из отрицательных эмоций перекашивает моё лицо, превращая в маску чудовища, продающуюся на ярмарке.

– Вы взяли в руки Меч Рассекающий Душу, – чеканю я. – Вы пронзали меня им раз за разом. И вы утверждаете, что не собирались меня убивать?!

– Не собирался, – настаивает он, в противовес мне оставаясь тихим.

Я бессильно всплёскиваю руками.

– Допустим. Я слушаю дальше.

– В тот день… дашисюн был зол. Его ненависть к тёмному пути всегда делала его поспешным и непоколебимым, и, когда тебя обнаружили у дома терпимости, когда ему доложили обо всём, он уже посчитал тебя виновной. Он не принял то наказание, что было назначено, то наказание, что позволило бы мне оправдать тебя и вскоре вернуть во дворец Безмятежности.

Я закусываю губу, глотая любые высказывания, что рвутся с языка.

– Тогда… – учитель сбивается, переходя на неуместно вежливую речь. – Этот учитель был уверен в силах своей ученицы. Этот учитель знал, что его ученица способна выдержать пятьдесят ударов и, не вызывая ни у кого подозрения, забрал себе ту часть наказания, которую она вынести бы не сумела. Но… просчитался.

Он опускает голову.

– Ты ослабела после столкновения с тёмной энергией, и сил не хватило.

Бай Хэпин приближается к моей молчащей потерянной фигуре.

– Я пошёл на всё это, потому что не знал, что ещё могу сделать. Я предал твоё доверие, но никогда этого не хотел. И я не отвернусь от тебя, потому что никогда не отворачивался.

Лодка покачивается, столкнувшись с чем-то, и учитель нерешительно обнимает меня, переставшую следить за равновесием.

– Мы прибыли.

Преодолевая сопротивление воды, зачарованная лодка делает рывок сквозь стену тумана. И ещё один. И ещё. И с каждым толчком о невидимую преграду руки Бай Хэпина притискивают ближе. Задержав дыхание и зажмурившись, я просто прячусь от реальности, которую не в силах принять. Я привыкла винить Бай Хэпина в предательстве и недоверии, но, как оказалось, первая усомнилась в нём.

Отстранив меня, Бай Хэпин приподнимает мой подбородок. Лодка вновь спокойно плывёт, а я этого даже не заметила.

– Тебе следует это видеть.

Заговорщически прошептав, он разворачивает меня вперёд. Судёнышко с двумя путниками входит в город, раскинувшийся по берегам. Прямо над водой со зданий свисают фонари, отбрасывая на тёмную гладь цветные отблески. Работают винные лавки и чайные, на реке появляются другие лодки, с рыбаками и торговцами.

– Здесь так… живо, – выдыхаю с замершим от восторга сердцем. – Нам точно сюда?

Я изучаю людей, проплывающих и прогуливающихся, снующих на верхних этажах различных заведений, и ощущаю, как они обычны и расслаблены. Зрелище столь же приятное, сколь редкое, когда отправляешься выполнять работу заклинателя, ведь столкновения со злыми духами, покойниками и демонами не приносит мирным жителям радости.

Обернувшись, я ловлю кивок учителя.

– Назвать порочный базар землями демонов будет не совсем верно, – начинает он наставническим тоном, – потому как в действительности это пристанище не нашедших покоя духов. Ответь мне, где обитают призраки?

Я оглядываюсь назад на неразличимый ныне туман, стучу носком по дну лодки, и догадка озаряет меня:

– Значит, порочный базар – это известный нам проход в подземный мир?

Серые глаза светлеют, в них читается одобрение.

– Первоначально он стал известен демонам, потому те, кто там не бывал или не пытался разузнать больше, считают его демонической землёй. Да и демоны действительно нередкие гости среди злых духов, они даже сделали барьер для совершенствующихся. С ним мы и столкнулись некоторое время назад.

Покивав, я задумываюсь, читала ли о подобном в новелле и прихожу к выводу, что если оно и упоминалось, то вскользь, и я не сочла нужным запоминать различие между землёй демонов и землёй, где демоны обыденны.

– И горожане не знают, что под ними?.. – я не договариваю, но Бай Хэпин снова кивает.

Это наводит на размышления: «Является ли неведение этих людей благом? Под ними разгуливают духи, не способные переродиться, жители Царства Демонов, и те, и другие способны причинить вред, если захотят. Но пока они этого не делают, люди спокойны и счастливы, они живут, создают семьи, торгуют. Нужно ли им это знание? Нужно ли им бросать выгодно расположенный на реке город, дома, чтобы спастись от опасности? А что если узнают и побросают всё? Сложатся ли их жизни в ином месте? Не погибнут ли они там иначе?»

– Нечего больше сюда приходить!!!

Вскинув голову, я замечаю, как из обильно украшенного фонарями здания двое рослых мужчин выносят опрятного юношу… и швыряют в воду.