Падая, юноша поднимает море брызг, от которых приходится укрываться широкими рукавами. Быстро вынырнув, он кричит, умудряясь удерживать себя на поверхности и помахивать кулаком:

– Холодно, холодно, холодно! Как можно быть такими бесчувственными?!

Мужчины, вглядевшись в пространство за открытыми дверями заведения, в котором я признаю весьма неплохую таверну, одаряют парня в реке насмешками.

– И это говорит тот, кто оставил без денег добрую половину города!

– Я их честно выиграл! – возмущается юноша.

– Бесстыдник!

Мужчины уходят, оставляя выброшенного парня бултыхаться. Он суетливо окидывает взглядом окружение и вместо того, чтобы поплыть к берегу, отчего-то направляется к ближайшей лодке.Нашей лодке. Уцепившись мокрыми руками за борт, юноша нетерпеливо спрашивает:

– Молодые господа позволят мне забраться? Я так промок и так замёрз!

Я вздёргиваю бровь и в недоумении обращаю взор к учителю, определённо похожему на молодого господина,в отличие от меня, достаточно женственной при всех усилиях достичь успехов на тропе самосовершенствования. Бай Хэпин отводит взгляд и подозрительно кривит губы, в то время как юноша ловко взбирается в лодку.

– Молодые господа так великодушны, так великодушны! – продолжает суетиться… бесстыдник, отряхиваясь, кланяясь и тараторя одновременно.

Я приглаживаю пальцами хвост, тереблю синюю ленту, его подвязывающую, присматриваюсь к груди… и одёргиваю себя, одарив ругательствами: «И что меня так волнует? То, что волосы не собраны в кольца, как у незамужней красавицы, не значит, что меня легко спутать с мужчиной!»

Прекратив раскачивать судёнышко, юноша изволит представиться:

– Этот юнец не представился! 1 он стучит себя по лбу снятым с пояса намоченным веером, как бы раскаиваясь, но я сильно сомневаюсь в искренности этого жеста. – Сыма Чжэнъи[35] приветствует молодых господ.

Услышав достаточно благородную и известную фамилию, я стискиваю зубы и цепляю на лицо свою самую фальшивую улыбку: «У него глаз нет?!»

– Бай Хэпин из школы Нинцзин, – мягко отвечает на приветствие учитель.

– Ли Лунмин из школы Нинцзин, – привычка скрывать эмоции служит мне хорошую службу, даже на свой слух я звучу достаточно приятно, без намёка на раздражение. И по-девичьи.

Сыма Чжэнъи удивляется:

– У молодого заклинателя столь нежный голосок!

Я хочу столкнуть его в реку.

– Уверен, поёт молодой господин Ли просто замечательно! – игнорируя моё нарастающее сопение, юноша не прекращает нести чепуху, пока я изучаю его исподлобья.

Бирюзовые одежды украшены серебряной нитью и, даже потяжелев от воды, не теряют своего представительного вида. Из-под укороченных широких верхних рукавов выглядывают нижние, с изящно завязанными чёрным шнурком кожаными наручами. В частично подобранных волосах блестит заколка, завершая гармоничный и услаждающий взор образ.

Я издаю короткий фыркающий звук и, сложив руки на груди, отворачиваюсь: «Неудивительно, что он принял меня за парня, с его-то присущим деве очарованием!»

– Я чем-то обидел молодого господина Ли? – преувеличенно громким шёпотом любопытствует Сыма Чжэнъи.

– Вы спрашиваете не у того человека, – отзывается Бай Хэпин, почему-то не спешащий указать бесстыднику на его ошибку.

– Твой спутник так суров, дагэ[36], что мне страшно спрашивать.

Движение выходит порывистым – мой хвост в развороте едва не ударяет наглого юнца по лицу. К несчастью, он успевает отскочить и не выпасть из судёнышка, показывая восхитительную ловкость и умение сохранять равновесие.

– И как же деве Ли удалось устрашить молодого господина Сыма? – от сладости вырвавшейся у него фразы у меня сахар на зубах скрипит.

Юноша выкатывает глаза – того и гляди, вывалятся и потеряются на дне. Он часто-часто хлопает длинными ресницами, мечась между мной и мужчиной:

– Так это красавица? – не верит. – Такая строгая, и красавица?

Беспомощная, я пячусь к Бай Хэпину, притворяющемуся статуей Будды: постигший суть всех вещей, он не шевелится!!!

– Красавица, а сколько тебе лет? – Сыма Чжэнъи больше не строит из себя напуганного. – Я могу называть тебя «цзецзе»?

Негодование переполняет меня: «Сначала он обратился к моему учителю, как к старшему брату, теперь ко мне, как к старшей сестре…» Выставив ладонь, я потоком духовной энергии отправляю юношу за борт, наслаждаясь вскриком и плеском. В ту же секунду Бай Хэпин отмирает и ушей касается чистый, похожий на музыку звук. Робко, смущённо, краснея, учитель, мой учитель… смеётся.

Любой бы на моем месте не поверил собственным глазам! Потому что глава дворца Безмятежности, известный как первый во всём, чего в юности касалась его рука, старательно следовал пути своего дворца и школы, воплощая собой спокойствие небесного пруда. Он не был лишён эмоций, но преуспел в том, чтобы держать себя в узде. Как бы я ни приставала к нему, я ни разу не слышала его смех.

Вплоть. До. Наступившей. Минуты.

В судёнышке, недостойном своей простотой его возвышенного лика, с ветром, бросающим пряди на блестящие серые глаза и аккуратный нос, с румянцем на белых щеках и приоткрытыми губами, между которыми струится тихий, как мелодия циня, смех, Бай Хэпин пробуждает трепет восторга. Ни на Небесах, ни под землёй, ни среди смертных – нигде нет никого пленительнее. И как бы ни были громки другие звуки, сколько бы ни существовало предметов и красок, сейчас я способна глядеть лишь на него одного.

Борясь с невыносимым желанием дотронуться до учителя, я ловлю шелковистую чёрную прядь в мгновение, когда порыв воздуха вновь играется с ней, бросая вперёд.

Бай Хэпин смолкает и прерывисто вздыхает, знакомые глаза отражают смятение. Его рука взмывает и замирает, словно её хозяин не уверен, какой приказ ей отдать. Хочет ли он убрать мои шаловливые пальцы? Или нежно огладить костяшками щёку?

– Цзецзе! – меня обдаёт водой, и я отпрыгиваю так далеко, что вылетаю за пределы лодки и чуть не врезаюсь в толпу на берегу. Сыма Чжэнъи, бессовестно влезший в судно повторно, отряхивается, как собака, и кричит мне: – Цзецзе, у тебя слишком сильные руки! Я заболею и умру по твоей вине! Дагэ, цзецзе, возьмите ответственность за этого несчастного братца!

Обняв себя, юноша показательно трясётся и стучит зубами, чтобы мы прочувствовали, как он продрог. В ореховых глазах собраны все несчастья Трёх Царств[37], как и все непролитые слёзы.

– К тому же я потерял в воде мешочек с деньгами… – хнычет Сыма Чжэнъи.

Учитель направляет судёнышко к берегу, и они сходят ко мне вместе с юношей, что и не думает прекращать давить на жалость! К ночи становится всё холоднее, у юнца синеют губы, и с тяжким вздохом нам приходится взять его с собой на постоялый двор. Смоим тяжким вздохом и с вернувшейся к учителю безмятежностью.

Приличное место находится быстро – где кипит жизнь, там всего вдоволь. Испытывая острую необходимость в том, чтобы остаться наедине с собой, я следую за учителем, а Сыма Чжэнъи – за мной. Предвкушение скорого отдыха мигом сбивает хозяйка, когда категорично заявляет:

– У нас нет для него комнат!

Указывает она, разумеется, на нашего нового знакомца.

– Только для него? – уточняет мягко Бай Хэпин.

– Верно, молодой господин! Вы и ваша спутница можете располагаться, но его прошу отослать прочь!

Такая реакция на вид достаточно добродушной и ухоженной хозяйки, мягко говоря, вызывает недоумение. За трёх человек она и её семья получат больше, чем за двух, так почему же?..

Сыма Чжэнъи не столько прячет улыбку, сколько делает вид, что прячет. Неловкая ситуация, в которую мы угодили по его вине, юношу нисколько не стыдит – забавляет.

– Ты почему всё ещё здесь? Хватило же совести явиться! – ругается хозяйка и машет руками, отгоняя парнишку, как надоедливую муху.

– Немыслимо… – вылетает из приоткрытого рта. Учитель, стоящий рядом, одаряет меня лёгким укором.

– Чем же молодой господин Сыма так перед вами провинился? – речь учителя вежлива и располагающа, заслышав её, женщина заметно расслабляется и обращается к Бай Хэпину доброжелательно, хоть и по-прежнему резковато.

– Проще сказать, перед кем в городе этот наглец не провинился, – жалуется хозяйка, для не совершенствующейся выглядя молодо и ещё живенько, когда не злится. – Где бы он ни появился, он любое место превращает в игорный дом! В результате чего не только не платит за себя, но и складывает чужие деньги в кошель!

В памяти всплывает картина того, как юношу выбрасывают из заведения. Претензии одних ещё можно списать на единичный случай, но похожие претензии других – это уже закономерность. Я бы потянулась к мешочку с деньгами за пазухой, если бы все средства не хранились у Бай Хэпина. Бай Хэпина, спокойно предлагающего:

– Я заплачу за молодого господина Сыма в двойном размере. Учение моей школы не позволяет вот так оставлять человека, попавшего в беду.

Я проглатываю слова о том, что мы не обязаны платить за местного наглеца больше необходимого только потому, что он по своей глупости навлёк на себя беду, но они всё равно жгут язык.

– Вы ему тоже проиграли, что ли? – хозяйка одаряет учителя то ли сочувствующим, то ли презрительным взглядом, но комнаты мы получаем.

По моей просьбе приносят бочку с водой и мыльный корень. Уже раздеваясь, острым слухом я ловлю стук и плеск воды за стеной – в той комнате, в которую поселили учителя. Как и я, он готовится омыться после долгой дороги, и осознание, что от нагого учителя меня отделяет стена постоялого двора, побуждает вспыхнуть кончики ушей. Во дворце Безмятежности наши покои были близки, но чтобы настолько…

Сдёрнув с себя дорогие одеяния едва ли не с треском ткани, я бросаю их на кровать и погружаюсь в воду с головой. Не то чтобы это спасает меня от порочных навязчивых мыслей. Я хотела помедитировать, тем самым привести в порядок сердце и отделить здравые мысли от разрушающих. Вместо этого тру кожу и перебираю волосы, прилагая усилия, чтобы не представлять человека за стеной!

Вытершись насухо и закрыв пылающее тело уцелевшей после моей порывистости одеждой, я выметаюсь из комнаты и спускаюсь в общий зал – поесть среди посторонних шумов, чтобы не слышать иное. Знала бы, что вышла из огня да в полымя…

– Цзецзе! – машет Сыма Чжэнъи рукой с фиником в кулаке.

Я намереваюсь не заметить его, но, как назло, иного выбора, как сесть с ним за стол, у меня нет – остальные места заняты. Город действительно крайне оживлённый.

– Цзецзе, хочешь? – юнец толкает ко мне плошку с сушёными финиками, и я всё же съедаю один. Пока я жую, он самовольно распоряжается принести мне ужин. Его привольность бесит меня не меньше, чем… вызывает зависть?

– Эта ничтожная Ли видит, что молодой господин Сыма легко распоряжается чужими деньгами. Дело привычки, надо полагать, – подчёркнуто вежливая, я отправляю в рот ещё один финик, отметив про себя и откуда-то взявшиеся сменные вещи на юноше. Будь парень заклинателем, я бы предположила, что он хранил их в бездонном мешочке, но, поскольку при нём не было ни клинка, ни иного похожего на духовное оружие предмета, вероятнее всего, что одежды он купил.

– Этот младший братец просто принимает заботу старших! – лучезарно улыбнувшись, Сыма Чжэнъи жуёт финики.

Мне приносят еду. Суп приятно согревает горло, прогоняя напряжённость, нависшую надо мной злым призраком. Порция уже подходит к концу, когда до меня долетают чужие голоса:

– Слышали? Глава школы Нинцзин лишился своего старшего ученика. Ужасная смерть, говорят!

Суп из ложки льётся назад в чашу.

– До меня доходили слухи, что его разорвали мертвецы на глазах его собратьев! Они трусливо стояли в стороне!

Собеседники явно навеселе. То, что эти мужчины говорят о Шэнь Лунцзы в таком состоянии, злит до побелевших костяшек.

– Всегда кто-нибудь да умирает. Разве не знают они, во что лезут?

Я с усилием черпаю суп, но снова не доношу до рта.

– А я слышал, что вся вина на учителе мальца! Вы разве не знаете? У Нин Хэфэна уже однажды умирал старший ученик.

Я неловким движением переворачиваю чашу.

– Цзецзе, тебе плохо? – Сыма Чжэнъи, в отличие от здешних пьяниц, замечает поднятый мною шум.

Глубоко вздохнув, я делаю глоток налитого им чая.

– Нет.

– Неужели ты ещё не слышала этих разговоров? – юноша проявляет непрошеную сообразительность.

Я закусываю губу: «Во дворце Безмятежности соученики вели речи не так. И эта новость про другого старшего адепта… откуда народ её взял?»

– Кто рассказал им? – бормочу я.

Сыма Чжэнъи смеётся:

– Заклинатели летают быстро – новости о них разлетаются с их мечами. До меня тоже доходили всякие слухи, причём от заклинателей. Нин Хэфэн ведь действительно уже терял ученика, – всмотревшись в моё лицо, он окончательно теряет свою весёлость. – Ты не знала?

Пустота в моих глазах красноречивее даже самого крепкого словца. Юноша захлёбывается воздухом, а после хлопает тонкими губами, как рыбка. Вроде заткнулся, только вот счастливей я не становлюсь.

Сыма Чжэнъи силится подобрать слова:

– Разве о смерти старшего адепта главного дворца не должно быть известно всей школе? Это ведь значимое событие, почему же его от вас таят?

С тем, что значимое, трудно не согласиться.

– Его смерть была достойной?

Юноша склоняет правое ухо к плечу, пытаясь связать мой интерес с его прошлыми высказываниями. Я облегчаю ему задачу:

– Известно же: будешь три года совершать добродетельные поступки – мало кто будет знать об этом; однажды совершишь дурной – узнает вся Поднебесная.

Я вглядываюсь в потолок, как если бы искала звёзды. На деле – ищу оправдания:

– Скорее всего, он погиб благородным мужем. Есть ли смысл рассказывать про добродетель, когда можно обсудить пороки? Провинись он в чём-то, стал бы пятном позора в истории школы. А так… несчастный случай? Жертва во славу других? Что ты знаешь об этом ученике?

Сыма Чжэнъи распахивает веер и прячет за ним нижнюю часть лица:

– О Ян Гуйцзу[38]? Парочку сплетен.

Я вскидываюсь, не услышав «дракон»:

– У него не было имени поколения?

Юнец постукивает веером по подбородку:

– Имя поколения, имя поколения… Кажется, тогда ещё не был выбран иероглиф поколения. Тебе, цзецзе, лучше знать, всё же он был учеником Нин Хэфэна десятки лет назад.

– Смущение окрашивает кончики ушей. Обе мои жизни старшим учеником Нин Хэфэна был Шэнь Лунцзы, достаточно большой срок, если учесть, что неизвестно, сколько лет спустя после смерти этого Ян Гуйцзу он им стал.

– Продолжай, пожалуйста, – неловко прошу я. – Сплетни?

– Ага, – он снова распахивает веер. – Если верить людской молве, Нин Хэфэн отправился в Приграничные Земли рубить чудовищ, а вернулся с мальчишкой на руках. Тощий неизвестный ребёнок оказался дивно талантлив и вскоре взобрался на гору, отхватив место старшего адепта. Хвостиком за учителем ходил, полагали даже, что он мог быть его внебрачным сыном. Слухам способствовало и то, что в Приграничных Землях нашли его служанку-мать, у которой никогда не было мужа. Разве ж достойное благородного человека происхождение?

За веером не видно улыбки, звук смеха выходит приглушённым.

Я перевариваю добытые сведения: «Шибо Нин когда-то спас ребёнка, облачил в злато и не замечал пересуды… Что же с ним в итоге случилось?»

– А дальше?

Сыма Чжэнъи отмахивается:

– А что дальше? Ян Гуйцзу возгордился, пошёл с учителем охотиться на чинивших беспорядки демонов и сгинул.

– Почему же Ян Гуйцзу возгордился, если охотиться на созданий и последователей тьмы – одна из обязанностей заклинателей? И в чём же тут вина шибо Нина?

– Как в чём? Плохо воспитал, плохо обучил, не защитил… Сплетникам больше и не нужно, я лишь их речи передаю.

«Знакомо», – мои ноздри трепещут под давлением неприятных воспоминаний. Нашарив рукой снова наполненную чашку, я опрокидываю в себя чай, позабыв о воспитании. Удача в ту же секунду оказывается не на моей стороне – моё действие замечают.

– Красавица, зачем же так чай пить? Подойди, угостись вином!

Заговаривает со мной один из местных сплетников. Повернувшись к нему, я тянусь рукой к поясу, чтобы показать, что меня лучше не обижать и отстать подобру-поздорову, да меча на месте не оказывается: в спешке я оставила его в комнате. Впору злиться на себя, потому что отказаться от предложения выпить и не прослыть невежей отнюдь не так просто, и не то чтобы это было именно то, чему учили в школе между духовными практиками.

– Эта ученица сожалеет, что не может принять предложение, – встав, я кланяюсь. – Учитель этой ученицы не дозволяет ей вина.

«Глядите, я и голову, и плечи опустила, хотя вы такого уважения от меня не заслуживаете!» – я давлю из себя искусственную улыбку.

Меня оглядывают, но меча, атрибута заклинателя, не замечают. Впрочем, на мне ханьфу восхитительного качества узнаваемых цветов.

– Кто твой учитель, монах, что ли? – сплетников за столом пятеро. Голос этого я тоже слышала.

– А если и монах, вам-то что, шушу[39]? – насмешливо тянет Сыма Чжэнъи.

– Молчи, бесстыдник! Где наши деньги?

Я усмехаюсь: значит, этим господам наглый юнец тоже насолил.

– Слышали о речных дарах? – заговорщическим громким шёпотом вопрошает юноша. – За доплату скажу, где есть такой!

– Оставь свои байки! – отмахивается от него тот, кто изначально обратился ко мне. – Красавица, такой прелестнице негоже вести себя столь непочтительно.

– Эта ученица понимает и всё же не может ослушаться учителя.

– Неужели твой учитель узнает? – не отстаёт опротивевший сплетник.

– Узнает.

По спине пробегает холодок – Бай Хэпин спустился вниз и застал меня на людях без меча, да ещё и за подобным разговором.

– Учитель, – я разворачиваюсь, сглаживая ситуацию. – Эта ученица полагала, что вы отдыхаете.

Серые глаза морозят и призывают заткнуться. Воды в рот набрав, я только и могу, что снизу вверх на него смотреть, не упуская из внимания, как покраснели его уши и щёки. От гнева или от того, что только выбрался из бочки, в которой был абсолютно нагим и сразу поспешил вниз?

Тихонько вздохнув, Бай Хэпин напоминает:

– Давно настало время отойти ко сну.

Я невнятно оправдываюсь, не в состоянии назвать истинную причину, по которой очутилась в такой час среди ночных гостей:

– Я была голодна…

Учитель качает головой. Он даже волосы в пучок не собрал, потому влажные пряди из слабого хвоста обрамляют лицо, создавая обманчивое впечатление кого-то хрупкого, драгоценного.

– И чему может обучать такой сопляк? – невежливо бормочет тот, кто прежде вопрошал о моем ученичестве у монаха. – Красавица обманывает нас, не иначе!

Брови учителя сдвигаются к переносице, он шевелит пальцем, как будто непроизвольным движением, – кувшин вина рядом с говорившим мужчиной отлетает со стола и разбивается, словно его с силой столкнули. Под удивлённые возгласы посетителей и смех Сыма Чжэнъи, Бай Хэпин кивком головы отправляет меня в комнату. Не желая испытывать судьбу, я откланиваюсь.

Разоблачившись до нижних одежд, я ещё долго верчусь в постели, прежде чем мне удаётся заснуть. Но не восстановиться морально и физически.

– Учитель, почему?

В Царстве Снов мир соткан из мыслей и образов прошлого, потому при должном старании сновидение можно отличить от реальности. Но отличить – не то же самое, что проснуться.

– Учитель, почему? – повторяет со слезами юношеский голос, при этом шевелятся мои губы. Под ногами тащащего меня высокого юноши лежит сухая выжженная земля, а впереди нас – стены города. За распахнутыми городскими вратами я вижу пустошь и тёмную энергию, что устилает её, как туман. Оказавшись за пределами города, высокий юноша, силы которого не сопоставляются с телом, выбрасывает меня, как мешок с мусором. Упав, я сплёвываю кровь, грязь и песок попадают в ранки на ободранных руках.

– Учитель… – утерев рот перевязывающей рукав лентой, я, точнее тот, в чьём теле я очутилась в сновидении, пытается подняться, но высокий юноша вынимает меч из ножен на поясе, кончик клинка указывает мне, ему, в лицо. Приглядевшись, я точно определяю, что одеяния нападающего те же, что носят в главном дворце школы Нинцзин.

– Этот учитель не знает этого ученика, – высокий юноша взмахивает клинком, и духовная энергия меча прокатывает меня по земле. Но я всё равно всматриваюсь в чуть размытое лицо – и в плохо различимых чертах различаю знакомые. И голос, и лицо принадлежат Нин Хэфэну. Мужчине, чей уровень совершенствования не позволяет определить его возраст.

– Учитель, этот ученик умоляет послушать… – слова снова льются из меня. Интонации, охватывающее отчаяние и рушащееся доверие – всё это не принадлежит мне, но в то же время я испытывала подобное, и сейчас чересчур остро чувствую чужую боль.

– Ян Гуйцзу! – разъяряется Нин Хэфэн. – Такой, как ты, никогда не будет моим учеником!

В краткий миг перед пробуждением я ясно различаю, какое красное и искажённое лицо у главы школы.

* * *

Принесённая вода для умывания совсем не бодрит, и в тазу отражается измотанное и злое лицо. Хлопнув по воде и подняв брызги, я вытаскиваю из бездонного мешочка за пазухой несколько лент и, лишь наполовину закрутив, замечаю, что оборачиваю ткань вокруг рукавов на манер учителя в путешествии. Приходится в замешательстве сдёргивать и вплетать в хвост.

Тихонько стучат в дверь, и я разворачиваюсь открыть, ожидая увидеть работницу постоялого двора, которая заберёт воду. Стоящий на пороге учитель становится для меня неожиданностью. Как и пахнущая пряностями и чем-то сладким закрытая корзина в его руке.

– Позволишь войти?

Неуверенно отступив, я пропускаю мужчину в комнату и, по-дурацки разинув рот, наблюдаю за тем, как полностью проснувшийся, безупречный и безукоризненный, Бай Хэпин выкладывает на стол ещё дымящиеся блюда. Синий упрощённый для путешествия наряд выделяет белизну кожи. Из-за этого даже держа в руках горячие плошки, даже с по-юношески убранными в простой высокий хвост волосами темнее туши, учитель выглядит ледяным и недостижимым.

– Не стоит спускаться, – поясняет свои действия Бай Хэпин, сжимая палочки для еды. – Поешь здесь спокойно, Лунмин. Тебе нужен чистый разум, если хочешь справиться с энергией порочного базара.

Палочки в его руке скользят между пальцами – такой показатель внутренних переживаний никак не сочетается с общим видом. Он поигрывает ими, как вертят игрушками дети, когда что-то недоговаривают.

– Учитель лично принёс мне еду только поэтому? – настороженно любопытствую, следя за его реакцией.

Палочки начинают активнее перемещаться в ладони.

– Мне нетрудно о тебе позаботиться. Если у тебя нет желания есть в одиночестве, я составлю тебе компанию.

«Учитель будет есть со мной рисовую кашу с изрядной долей острого перца и ютяо[40]? И пирожные?!» За еду я принимаюсь в некотором бесчувствии, спровоцированном непониманием, но оно вскоре проходит и, выпив кашу, я спрашиваю:

– У шибо Нина правда был другой старший ученик? И если был, то как он в действительности погиб?

Бай Хэпин также допивает свою порцию и отставляет плошку в сторону. Когда он поворачивает голову, в серых глазах отчётливо читается тоска, словно он и не пытается её скрыть, словно хочет, чтобы я увидела именно её.

Или я просто придумываю себе то, чего нет.

– Людская молва полна пустого, но и в услышанном на тропинке от того, кому рассказали на дороге, может отыскаться что-то правдивое.

Он будто стихи читает. Поэтичная, хоть и зачастую немногословная речь могла бы вознести его как Бога Литературы.

– Когда-то давно дашисюн обучал юношу по имени Ян Гуйцзу. Тот ребёнок всегда следовал правильному пути, брался вместе с дашисюном за самые опасные дела. В тот год в Приграничных Землях случилась засуха более ужасающая, чем обычно, и растревоженные демоны как обирали горожан, так и поедали их заживо на улицах, мучимые голодом. Дашисюн с учеником отправились отогнать их дальше за стены и оценить, где и насколько необходимо усилить защиту домов и врат, – Бай Хэпин поджимает губы. – Дашисюн вернулся один. Его ученик погиб, защищая город.

Опустив ресницы, я припоминаю выжженную землю из сна: «Засуха». Тёмную энергию за городскими вратами: «Подступы к Демоническому Царству». Детали рассказа учителя совпадают с тем, что мучило меня ночью. Не сходится только представление о смерти Ян Гуйцзу.

– Были ли у шибо Нина причины желать смерти своему ученику?

Мужчина будто подвергается небесной каре: настолько его лицо поражено.

– Нет! – он отрезает жёстко, повышенным тоном. – Ян Гуйцзу был гордостью дашисюна. Он считал, что юноша обладал всеми качествами, необходимыми главе школы: красотой, успехами, безупречным воспитанием, лёгким нравом, чувством долга и ответственностью. Эта часть слухов пустая.

«Может ли статься, что чужие разговоры просто смешались с моими воспоминаниями, как Ляньхуа, и породили такой вот кошмар, никак не связанный с реальностью? Нет, что-то тут не то…» – я сомневаюсь, и учитель склоняется ко мне, дыханием сдувая отражающуюся в мимике внутреннюю борьбу.

– Сяо Лянь, ненависть исказит твою душу.

Разгневавшись, я толкаю его в плечи с применением духовной энергии, но даже с места не сдвигаю.

– У меня есть причины ненавидеть шибо Нина! – сложив руки на груди, я отворачиваюсь. – Разве у вас их нет?!

Бай Хэпин берёт меня за подбородок, мы вновь чрезмерно близко друг к другу.

– Смотри другими глазами и увидишь больше, чем своими, – он гладит меня костяшками пальцев по скуле, но ладонь его вскоре прячется за спину. – Ты – будущая глава дворца Безмятежности. С момента основания школы задачей наших учеников было поддерживать покой в сердцах других. Дурные помыслы ведут к дурным делам. Дурные дела ведут к разрушениям.

– Вы всё ещё видите меня главой дворца Безмятежности? – хриплю я.

Бай Хэпина я… не понимаю. Его слова, его действия, его мысли вызывают догадки, но допустимо ли принимать эти догадки за истину, когда речь идёт о выдающемся мастере? Я могла бы обосновать всё чувством долга, ответственностью перед своей ученицей, решить, что именно из этих побуждений он меня спас и снова учил, но… есть то, что просто не вписывается в сухие понятия «долг» и «ответственность». Он был в Царстве Снов, когда поцеловал меня в доме градоначальника, на грани искажения ци, когда сделал это в персиковой роще, в библиотеке я сама потянулась к нему… Но он был в здравом уме, когда брал меня на руки, гладил по щеке, приносил в свою постель и просил остаться!

– Я не отказываюсь от решений, которые принимаю, сяо Лянь.

Ещё и это «сяо Лянь». Да легче в одиночку гору Тайшань передвинуть, чем докопаться до мотивов поступков Бай Хэпина!

– Не откажетесь, даже если Нинцзин падёт по моей вине?

Учитель хмыкает, в серых глазах мелькает проблеск иронии.

– Не верите, что я на это способна? Думаете, не хватит сил? – я сжимаю кулаки.

Бай Хэпин встаёт, поправляет и без того идеальные одежды и приглашает меня в коридор.

– Ты всё ещё хочешь побывать на порочном базаре?

Чувствуя, как надуваются щёки, я повторяю его действия, цепляю меч и флейту на пояс и выскакиваю из комнаты. Утро в городе тёплое и живое, ничто не предвещает опасности места, в которое мы направляемся.

Вдруг на меня налетают со спины:

– Цзецзе, а вы куда – и без меня?!

Брезгливо скинув пусть и не самую тяжёлую, зато точно самую неприятную ношу, я с упрёком произношу:

– Молодой господин Сыма, пора и честь знать! Вы не можете столь бесцеремонно прыгать на людей и следовать за ними!

Сыма Чжэнъи дёргает себя за кончик хвоста.

– Люди – это люди, братец и сестрица – это братец и сестрица. Так куда мы направляемся?

Без слов я просто отступаю учителю за спину: «Пусть сам разбирается с этим нахалом!»

– Оставленных денег должно хватить для вашего благополучного возвращения домой, – начинает Бай Хэпин, пока я пытаюсь посчитать, как сильно нас обобрали, – потому сейчас мы должны попрощаться.

– А если меня ограбят в пути? – юноша со всем правдоподобием хлюпает носом.

– Кто ещё кого ограбит! – несдержанно фыркаю я, распалённая утренним разговором. – А в случае чего – заработаешь, как актёр-попрошайка!

Учитель бросает на меня взгляд, без осуждения, без разочарования, без недовольства, просто взгляд, в ответ на который только насупиться и размышлять над своим поведением и остаётся.

– Дагэ, вы не можете оставить меня здесь одного! – ноет Сыма Чжэнъи. – Ни один лодочник не возьмёт меня на борт.

Повисает молчание, так как это уже может быть правдой.

– Рыбаки из ближайших деревень и торговцы из соседних городов наверняка вам не откажут, – Бай Хэпин не теряет надежды отвязаться от прилипалы учтивыми речами.

Юноша, догадавшись, что надавить на жалость, как вчера, не удастся, подступает к нам с иной стороны:

– Вы ведь что-то ищете здесь, верно? Я хорошо знаю город, уверен, проведу вас куда надо! А вы после поручите переправить меня кому-нибудь надёжному!

– Почему бы нам не сделать это сейчас? – предлагает учитель.

Сыма Чжэнъи отказывается и чуть ли ногой не притопывает.

– Нет, сейчас вы не найдёте кого-то действительно надёжного, сейчас вы хотите меня кому-нибудь перепоручить!

Я дёргаю учителя за рукав и глазами умоляю просто сбежать, пусть и знаю, что он ни за что не согласится. Как гром среди ясного неба звучит судорожный вздох:

– На самом деле… вы ведь направляетесь на порочный базар? – серьёзно спрашивает Сыма Чжэнъи. – Мне тоже нужно туда. Всё это время я копил деньги, чтобы выкупить оттуда сестру.