Рукоять выскальзывает из пальцев – пристанище оглашается звоном. Я зажимаю уши руками и, словно то был звук державших меня цепей, падаю на колени. Кровь подступает к языку и с мерзким звуком приходится дать ей выйти на пол. Равнодушно утерев губы рукавом, я скольжу взглядом по клинку и осознаю, что если так дальше продолжится, то…

– Рано или поздно я умру от искажения ци.

Шисюн Хэ подходит ко мне на цыпочках и протягивает раскрытую ладонь, как злой собаке, что может укусить. Впрочем, сравнение неудачное: он больше похож на мальчишку, наговорившего всякого сгоряча.

Я берусь за руку и, подтянутая небожителем, оказываюсь на ногах:

– Спасибо.

– А-Няо, я…

– Шшшш! – шелестит мой голос, пока я наклоняюсь за мечом и цепляю его в ножнах на пояс. Ресницы опускаются и взмывают, то являя, то пряча широко распахнутые глаза. – Выходит, шисюн всё тоже знал… И мы играли, как в народном представлении. Для кого только? Не удивлюсь теперь, если и шибо Нин просвещён.

– Нет, – Хэ Лунван значительно сбавляет напор в сравнении с недавними речами. – Только я и учитель.

Я с иронией гляжу на Фэн Цзяньсюэ. Небожитель робеет:

– И Шаньси, но она сама догадалась!

– Ещё и Шаньси, да? – я смеюсь, жаль, что не задорно, а сипло и с надрывом. – А я ведь ещё тогда сказала, что ты ей понравился, шисюн.

Забрав флейту, я волочусь к лестнице, толкнув и заставив расступиться проклятых главных героев. Подниматься на негнущихся ногах непросто, но меня, по крайней мере, никто не задерживает.

На этаже господствует лишь музыка дождя за стенами да дыхание. Сюда не доносится больше ничего, и это ненормально – не слышать хотя бы неразборчивого разговора демоницы и небожителя у подножия лестницы. Я шарю по стенам, возвращаюсь к ступеням и нахожу на верхней начертанный кровью талисман тишины, не смазанный даже мокрым подолом. Почерк знаком смутно – написал его Хэ Лунван.

Откинув занавесь, я захожу в спальню. Бай Хэпин лежит беспокойно, цепляясь пальцами за одеяло, сливаясь с белой тканью, покрывающей постель. Жажда дотронуться до него столь сильна, что у меня пересыхает горло, но я не должна приближаться к нему в мокрых одеждах. Хотя любоваться им во мраке ночи тоже непозволительно.

Скинув грязную обувь и верхнее одеяние, огладив лишь чуть более сухое нижнее, я подхожу и сажусь на краешек кровати. Предварительно обтертый о влажную ткань палец очерчивает линию бровей, носа учителя. Набравшись смелости, я накрываю его щёку прохладной ладонью.

– Сяо Лянь.

Не уловив момент пробуждения наставника, я не успеваю преступницей скрыться. Убрать руку до того, как он её перехватит, тоже не успеваю.

Серые глаза не встревожены, безучастны и под ними хочется спрятаться. Они видят мой стыд, мою слабость, мою порочность и беспомощность в борьбе с ней.

– Сяо Лянь, ты…

Я прерываю его речь быстрым, неуклюжим поцелуем, больше похожим на удар губами о губы. Целовать в такой позе неудобно, зато удаётся ослабить учителя и встать. А ещё заполнить пустоту во взоре Бай Хэпина искрами.

Учитель встаёт и, перехватив меня на полпути прочь, относит в постель, нависает сверху. Я забываю, как дышать. И то, что он ворует последний воздух поцелуем, никак не помогает вспомнить!

Мычать и биться под сильным и желанным телом долго не выходит. Я обмякаю. Кожу обжигает теплом!

– Учитель, вы?.. – мужчина отодвигает в сторону ткань на груди, и по телу пробегает жар от соприкосновения с его горячими после влажной одежды пальцами.

– Тебе нужно обсохнуть, – поясняет Бай Хэпин, вроде бы и ровно, но если прислушаться, то он тяжело дышит!

– Обсохнуть… и только? – В мои слова плач просится?

Вместо ответа учитель ртом упирается мне в изгиб шеи, засасывая кожу. Меня подбрасывает под ним от удовольствия и неожиданности. Учитель кусается, вскоре отстранившись, чтобы обнажить меня полностью.

Я впиваюсь в его запястье, верчу головой, но не потому, что не желаю, нет, я желаю отчаянно, долго и страстно, но…

– Я не хочу, чтобы учитель видел, какой эта ученица может быть.

Бай Хэпин замирает, кивает и вынимает ленту из стопки с верхней одеждой на другом конце кровати.

– Тогда ученица закроет глаза этому учителю? – предлагает он.

Я беру протянутую ленту, немного трясясь, мысли бегут потоком горной речки: «Завязать ему глаза – и он будет лишь чувствовать меня, но не видеть ни слёз, ни разрывающих меня изнутри эмоций. Я не предстану ни слабой, ни жалкой, верно?»

Повязав ленту, я погружаю Бай Хэпина во тьму. И лишь тогда позволяю себе сорваться, жадно обнять его, перевернуться, подмять учителя под себя.

В надежде никогда больше не выпустить.

* * *

В мерцающем утреннем свете профиль Бай Хэпина особенно волшебен. Его грудь вздымается и опадает в такт умиротворённому дыханию, волосы взъерошены, концы ленты, что он не снял, даже пав в сон, путаются в них. Приподнявшись как можно тише, я принимаюсь расплетать их, но замечаю тронувшую губы учителя улыбку.

– Сяо Лянь, – спросонья голос его непривычный, нездешний.

Не прерывая своего занятия, я приветствую:

– Эта ученица желает славного дня этому учителю.

Уголки губ Бай Хэпина поднимаются выше, он прикладывает костяшки пальцев ко лбу, своим копошением мешая моему делу, и посмеивается. Уши и щёки учителя алеют, моё сердце пропускает удар.

– Умеешь ты выбрать момент показать воспитание, – ответ, такой же журчащий, как смех, заставляет меня и саму смутиться, спрятаться за непричёсанными прядями. Растрёпанный, смеющийся и поддевающий меня, как и я его, наставник совсем-совсем напоминает юнца.

Пока я мешкаю, Бай Хэпин садится, отводит мои волосы в сторону и почти неощутимо трогает ухо губами. Столь же осторожно, не встретив препятствий, он касается шеи. Под действием поцелуев и пролетевших пред глазами картин минувшей ночи я издаю слабый стон. И улавливаю смешок.

Проведя носом по шее раз-другой, Бай Хэпин отстраняется и обезоруживает меня тем, что по-прежнему не стремится развязать ленту. Как и ночью лишь слышит, но не видит, пока я не позволяю ему видеть. Сорвавшись с постели и встав к нему спиной, я разрешаю:

– Утро наступило. Нам пора одеваться и, если вы не снимете ленту, возникнут вопросы.

Я мну пальцы, а он встаёт и обходит меня, чтобы встретиться взглядами.

– Вопросы возникнут – и я отвечу на любой из них. Нет нужды стыдиться.

Я закусываю губу и вдруг заостряю внимание на шрамах, показавшихся из-под одежд. Резко распахнув полы, я провожу рукой по груди, спускаюсь к животу, где тоже находятся застарелые рубцы, и жалость с виной захватывают мою растревоженную душу. Накрыв ладонью рот и подавляя дрожь, я глажу шрамы.

– Не плачь, сяо Лянь.

Просьба учителя побуждает всхлипнуть.

– Они болят?

Учитель вздрагивает.

– Каждый день, – подтверждает он.

– Их оставил Меч Рассекающий Душу? Или всему виной небесная кара?

Учитель вздрагивает повторно.

– Лунван, – догадывается Бай Хэпин. Заверяет: – Сяо Лянь, я жалел, что не смог предотвратить твою смерть на суде. Но я никогда не жалел, что спасал тебя.

Перехватив мои запястья, мужчина мягко целует меня в макушку. И я плавлюсь в руках божества, которое по моей вине никогда божеством не станет. Восстановить утерянные годы духовных практик ещё можно, но стереть с себя позор преступного переписывания чужой судьбы, заслужить прощение и воссиять в Небесных Чертогах осуществимо лишь в дерзких мечтах.

– Вы так сильно хотели вернуть меня в мир, – судорожно выдыхаю я.

Он неожиданно поправляет:

– Неверно. Я так сильно хотел вернуть тебя себе.

Для Бай Хэпина, чьи чувства – загадка, слова чересчур откровенные и эгоистичные. Они приближают его ко мне, являя спрятанную ненасытность. Имя, которым называла его госпожа содержательница, заключающее в себе буйство, сейчас подходит ему.

Доверительно прижавшись к учителю, я спрашиваю:

– Что нам теперь делать?

Наставник каменеет, освобождает мои запястья, чтобы тут же погладить спину:

– Нам следует вернуться в школу. После размышлений мне думается, что именно там Печать Мертвецов вскоре явит себя.