Солере конец. Мне конец.

Поле зрения сужается, все вокруг рушится. Невозможно сосредоточиться ни на чем, кроме ползущей по небу тьмы. Я задыхаюсь. Тяжесть мира неподъемна. Задачи, которые стоят передо мной, слишком сложны. Невыполнимы за то небольшое время, что мне осталось.

Тени в вышине отражают тени в моей душе. Они поглощали меня, пока я не стала скорлупкой, пустой оболочкой, лишенной любви, надежды и желания бороться. В ночь, когда я прекратила борьбу, я оборвала собственную жизнь.

То есть попыталась оборвать. Я еще не совсем умерла.

Даже пожелай я вернуться обратно, я не знаю, как. Я не вижу отсюда выхода. Сколько бы я ни пыталась очнуться, я в ловушке. Запертая внутри своего гибнущего мозга, измученная затянувшимся лихорадочным сном, вынужденная смотреть, как неуклонно надвигается мрак смерти.

Я призраком брожу по Мидгарду в больничной сорочке, переступая деревянными босыми ногами. Чувства начинают пропадать – телесные ощущения первыми. Я больше не страдаю от боли в кровоточащих руках, тошноты и пульсирующего головокружения. Но не могу ощутить и свежий летний ветерок, нагретые солнцем камни под ступнями и легкое скольжение шелка по коже.

– Неважно, – бормочу я. – Все это не настоящее.

Однако напоминает о настоящем. О том, по чему я скучаю. Обрывки воспоминаний мельтешат у меня в мозгу, пока я плетусь, будто зомби, вниз по улице, ведущей в восточную часть города.

Тротуары Нью-Йорка. Пляж Кони-Айленд. Горячее какао, пушистые пледы и дурацкие фильмы по пятницам. Большой Каньон. Маленькие моменты торжества, когда я разжимала руки и делала что-то смелое.

Тупая боль разгорается в дыре у меня в груди по мере того, как ко мне возвращаются частицы забытой реальности. Я испускаю безрадостный вздох. Все, что я отвергала, считая скучным и обыденным, манит меня, как никогда прежде. Сладкая песнь повседневности пробирается в мое сердце.

Почему я тоскую об этом теперь, когда оно больше не достижимо? Все это не имело значения. Ничто не имело значения. Ни Земля – ни в итоге Солера. Не было ничего особенного в моем мире.

«Кроме того, что он для меня значил».

Слезы застилают мне глаза. Теперь я наконец понимаю. Урок усвоен.

Поздно, слишком поздно.

Жители Мидгарда бессмысленно бродят по улицам, лишившись целей и направлений. Я миную сильфов и гномов, нереид и ифритов, големов и эльфов. В их взглядах погасли искры жизни. Они знают, что близится конец, но не могут в полной мере осознать, что это означает. Если бы могли, то были бы в ужасе. Боролись бы, как все живые существа борются за жизнь.

– Простите меня, – шепчу я, неуклюже обходя кучку людей. Они меня не узнают. Они глазеют на тени, запрокинув головы к небу. Они будут наблюдать собственное исчезновение, сидя в первом ряду.

Сам Мидгард, как и его обитатели, и пылающие небеса, расходится по швам. По некогда безупречным стенам небоскребов бегут огромные разломы. Мощеные улицы трескаются, бездонные провалы появляются там, где я только что прошла.

Диковинные растения, высаженные вдоль улицы, вянут у меня на глазах. Зеленые папоротники чернеют. Сухие пальмовые ветви несутся по тротуарам, как перекати-поле.

Я вяло иду на восток, стена становится выше. Я наконец добираюсь до ворот. Дозорных нет, между тяжелыми створами сияет полоска света. Каменная плита подается у меня под рукой, скрежещет о брусчатку. Оставив город позади, я приближаюсь к утесам.

Мидгардские горы резко выделяются на фоне исчерченных мраком небес – последняя преграда между мной и смертью. Драконы, видимые потому, что их блестящая чешуя вспыхивает в красной вышине лучами маяка, сидят на далеких вершинах. Стражи, оберегающие от неминуемого.

Теперь я понимаю, почему они не сражались. Драконы заклинают силу, равную и противоположную силе Залора. И потому никогда не выступят против него. Уничтожив его, они уничтожат себя. Вот какова страшная тайна.

Подходящая метафора для моей ситуации – возможно, слишком прямолинейная на вкус читателей. Заурядная и низкопробная. Не видать мне премии «Небьюла».

Я испускаю протяжный страдальческий вздох. Все это настолько бессмысленно.

И все же… они прекрасны, эти далекие создания.

На Земле драконов не было, но я вдруг понимаю, что скучаю по жалким подобиям и заменителям, которыми обзаводилась. По коллекционным фигуркам. Светящимся украшениям к Хэллоуину. Заказному рисунку с Цендрионом. По своим книгам.

– Тоже пришла встретить конец?

Голос выбивает меня из задумчивости. Словно мысль о нем пробудила его к существованию – а так оно, вполне возможно, и было, – появляется Цендрион; он приближается ко мне с севера, шагая по краю известняковых утесов.

Мой любимый персонаж. Олицетворение тьмы. Не жестокого, злобного мрака Залора, а более мягкой тьмы. Призрак того, чем я могла бы стать, если бы не поддалась тьме внутри себя.

– Прости меня, – снова говорю я. – За недавнее. За все.

Мое извинение кажется пластырем на отрубленной конечности.

Цендрион подходит ко мне. Мы одновременно оборачиваемся к востоку. Сияющие рубиновые лучи, пробиваясь между черными лентами, расписывают нас странными тенями. Я медленно вдыхаю и выдыхаю. Мое обоняние уже сдалось смерти. Я больше не могу насладиться живыми запахами реки, ароматом перистой сосны в горном ветре и легким привкусом магии в воздухе.

Новые воспоминания накатывают волной, чтобы меня помучить. Я почти помню, как пахнет земля после грозы. Цветущие по весне гиацинты. Свежескошенная летняя трава. Пряная еда, аромат которой плавал по моей многоэтажке, – пусть ее готовили не для меня, но я знала, что где-то кому-то достанется горячий сытный ужин, и это дарило ощущение странного заемного уюта. Там было ради чего жить.

Но стоит ли ко всему этому возвращаться, если это означает и возвращение к сокрушительным провалам, постоянной боли и неутолимому одиночеству?

– И прости за то, что я сделала с тобой. – Я клонюсь вбок, опираясь на крепкое туловище Цендриона. Я уже не чувствую гладкость его чешуи на коже и давление от самого касания. Видение тем сильнее похоже на обычный сон, чем дальше я ускользаю от жизни. – Я заставляла тебя страдать – в книгах, я имею в виду. Я сделала так, чтобы Залор отравил твою магию. Ты утратил душу из-за меня.

– Ты не виновата.

– Думаю, еще как. – Если все это творится у меня в голове, моя вина неоспорима. В невероятном же случае, если Солера настоящая… все еще хуже. Залор сам это сказал: я повлияла на историю. Моя тьма помогла разрушить этот мир.

– Я не сожалею о том, что со мной случилось, – говорит Цендрион.

– А я сожалею. У тебя было столько возможностей. Были долгие годы впереди. Я сломала твое будущее. Украла его. – Я не чувствую жжения в глазах и слез, оставляющих дорожки на щеках, но, когда моргаю, вижу водянистую пелену. Это плач по тому, чего никогда не было… и теперь никогда не будет. – И зачем? – рычу я. – Почему?

– Потому что реальность мрачна, – легко отзывается Цендрион. – Иногда она одолевает лучших из нас, даже самых сильных. Душа хрупка, а тело тем более. Реальность вынуждает чем-то жертвовать. Лекарства или еда. Деньги или здоровье. Мечты или покой. Как можно надеяться обрести счастье, когда мир каждый день требует убивать любимых?

– Не знаю. – Я не чувствую рыданий, подступающих к горлу, но слышу глухую скорбь в своем голосе. – Но хотела бы этого не делать.

Зачем я послушалась, когда мир сказал мне убить любимых?

«А что еще мне оставалось?»

Могла ли я вальсировать по жизни, гоняясь за порхающими мечтами, будто за бабочками на лугу? Нелепая мысль. Как бы я платила за съемное жилье, покупала капусту, обреченную гнить, и ходила на терапию, на которую так и не пошла и в которой так явно нуждалась?

Странно, что люди могли создать общество каким угодно, но решили построить свою империю на груде мертвых мечтаний. Украденных у отбросов вроде меня – людей, по несчастливой случайности родившихся для того, чтобы застрять в шестернях отлаженного механизма страдания.

Я покаянно склоняю голову.

– Все это моя вина.

– Неправда.

Убежденность, даже горячность в голосе Цендриона что-то во мне пробуждает – что-то, как мне казалось, давно почившее. Я вскидываю голову и смотрю на него.

– Это вина Залора, – продолжает он. – В этом его главная сила: он лжет своим жертвам. Искажает реальность. Пятнает истину своей тьмой, настраивая людей против самих себя. Помни, что как ты влияла на него, так и он влиял на тебя.

Я киваю, провожая затуманенным взглядом отряд летящих на юг драконов, спасающихся от неизбежного. Мудрость Цендриона сглаживает отколотый кусок моей души, провернувшийся острием внутрь и раздирающий мне сердце.

– Ты однажды сказала мне, что я больше, чем моя тьма, – говорит Цендрион. – Это справедливо для всех.

– Даже для меня? – Ненавижу неуверенную дрожь в своем голосе.

– Особенно для тебя. Пока ты помнишь, кто ты, что ты любишь и за что сражаешься, тьме не победить.

По спине у меня бегут мурашки. В голове разносятся слова, сказанные Валеном в наш первый день вместе: «Бессчетные параллельные вселенные сосуществуют в квантово-магической суперпозиции, все – отличные друг от друга, потому что люди в них принимают разные решения».

По ходу сна я мельком видела возможные пути развития моей жизни. Видела себя издающейся писательницей, успешной, всемирно известной. Выбрав смерть, я уничтожила ту вселенную.

– Надо было бороться.

Ради Эрика и Линдси. Ради своих родителей. Ради агента, и редактора, и издателя, которых я могла встретить завтра, или на другой день, или на следующий за ним, если бы продолжила двигаться.

– Так давай бороться сейчас, – говорит Цендрион. Поводит крыльями, слегка взмахивает ими, выдавая предвкушение.

Я выставляю подрагивающую руку. Он выгибает шею изящной дугой и касается носом моей ладони. Обхватив его морду руками, я прижимаю к груди его голову.

Вспоминаю прикосновения. Вспоминаю, как обнимала друзей. Гладила собак. Вспоминаю, как впивалась в кожу грубая кора, пока я лезла на дерево. Как я сидела в тихой библиотеке с мягкой от времени книгой, впитывая окружающую безмятежность.

– Прости меня, добрый друг, – шепчу я, – но мы не победим в Войне Теней.

– Да, полагаю, не победим.

Я вздрагиваю. Цендрион – измученная душа, но он никогда не был пораженцем. Эта роль принадлежала мне.

– Не обязательно побеждать, просто сражайся, – продолжает он негромко. – Нет никакого безусловного завершения. Каждый день приносит новую битву. В иные дни ты проигрываешь – такова природа войны. Такова природа тьмы.

Я закусываю губу, чтобы унять дрожь, и киваю.

– Но каждый день нужно стараться побеждать. И я клянусь, автор, в некоторые дни ты будешь побеждать.

В моем теле гудят отголоски ощущений. Я вспоминаю знаменательный день в восьмом классе, когда обошла одноклассников в гонке. Награду за короткометражку, снятую в колледже. Путешествие к берегу горного озера с лучшими школьными друзьями, с которыми мы плескались на мелководье и хохотали, танцуя под безмятежным летним солнцем. Дни, когда жизнь дарила мне подарки безвозмездно.

– Война будет бушевать, – говорит Цендрион, – но твой конец не предопределен.

– Да, – соглашаюсь я набирающим силу голосом. Потерявшись в темноте, я потеряла из виду истину. Пока я жива, я способна все изменить.

Это сон, и я знаю его наизусть. А когда я осознаю это, я могу им управлять.

Я отстраняюсь от Цендриона, чтобы взглянуть ему в глаза.

– Частица Лорда Теней живет в тебе. Ты заклинаешь силу Залора. В теории, ты должен быть способен на все, что может он.

Дракон приподнимает надбровье.

– В теории, да. Я никогда не изучал предел возможностей этих сил из страха перед тем, что они могут совершить.

– Что, если… – Я колеблюсь, не зная толком, гениальна моя свежая идея или безумна. Учитывая мой послужной список, вероятно, второе. – Что, если попробовать воскрешение?

Цендрион прижимает уши к голове и хмурится.

– Вышибать клин клином? Создавать ряды тенечудищ?

– Только одно, – шепчу я. – И, возможно, если я тебе помогу, она вовсе и не будет тенечудищем.

Выражение морды дракона смягчается, когда к нему приходит понимание. Он поводит крыловыми суставами, расправляя плечи.

– Полагаю, мы ничего не теряем.

– И многое обретаем, – добавляю я.

Не зная, с чего начать, но трепеща от энергии, которой не чувствовала годами, я вытягиваю руки. Цендрион садится на задние лапы и поднимает передние, повторяя мой жест. Взгляд у него расфокусируется, когда он сосредотачивается, сгибая пальцы, так что когти блестят в кроваво-красных лучах.

«Прошу. – Я закрываю глаза и взываю ко всем возможным богам, сосредоточившись на том, чего желаю всей душой. – Пусть все получится».

Сквозь мои закрытые веки сочится свечение. Хотя мое тело ничего не чувствует, я слышу приглушенный вой ветра и гром. Что-то происходит, что-то грандиозное.

Решившись подглядеть, я резко выдыхаю.

От лап Цендриона и от моих ладоней тянутся сияющие нити, кромешно-черные у него и ярко-белые у меня. Потоки сталкиваются и сливаются в пустоте между нами, кружась и сплетаясь воедино. Они ткут полотно, создают шедевр.

От нашего творения исходит свет, словно мы питаем энергией невидимую призму. Наша работа порождает радугу, омывая утесы и пронзая небеса восхитительными цветами. Глухой рев чистой силы становится громче, давит на меня почти физическим ощущением. Яркость резко растет, мне приходится зажмуриться. Потом свет тускнеет, и становится тихо.

– Цендрион? – говорит прерывистый, но восхитительно знакомый голос.

Сердце у меня подпрыгивает, и я открываю глаза.

Рекса стоит передо мной, целая и невредимая. Смотрит на свои когтистые руки, вертя ими перед собой, и похлопывает себя по чешуйчатому телу, будто чтобы убедиться в собственной реальности.

Реальность – такое размытое понятие. Я сияю, пока она вертится на месте, изучая свой естественный облик. Янтарный взгляд, искрящийся жизнью, впивается в меня.

– Ты! – выдыхает она. – Ты это сделала?

– Все благодаря Цендриону, – киваю я на дракона.

Тот тяжело дышит от усталости, но блестит клыками в самой широкой драконьей улыбке из всех, что я видела.

– Лорд Теней может воскрешать погибшие души, – объясняет он. – Похоже, и у меня есть эта способность.

– Но… – Рекса снова вертится и проводит руками по лицу, расчесывает когтями смоляные локоны. – Почему я не тенечудище? То есть я же не оно, верно? Я это я?

– Зависит от того, – говорю я, – чувствуешь ли ты глубочайшее желание служить своему лорду и хозяину Залору и сокрушать всех, кто стоит у него на пути.

Она щурится в восторженной ухмылке. Объявляет:

– Определенно нет.

– Значит, у нас получилось. Ты вернулась.

По всем правилам, у нас не должно было получиться – истинное воскрешение противоречит и магическим законам Солеры, и земной науке, – но, похоже, мы нашли ответ в пространстве между вселенными. Наконец раскрыли фундаментальную истину.

– Рекса?!

Сердце у меня снова подпрыгивает, и я оборачиваюсь. Появившиеся из-за городских ворот Ашер и Фир'тал спешат к нам. Привлекло их сияние воскрешающих чар или призвала какая-то подсознательная часть меня, не так уж важно. А важно то, что они здесь и мы вместе.

Потрясенно открыв рот, Ашер мчится вперед. Врезается в Рексу и крепко ее обнимает.

– Боги высшие и низшие, я думал, мы тебя потеряли!

– Так и было, кажется, – хрипит Рекса, поглаживая его по спине и одновременно пытаясь вывернуться из удушающего захвата. – На какое-то время я ушла тогда. Просто… ушла. В полное и безраздельное ничто.

Она бросает на меня взгляд над плечом Ашера.

– Прости меня, – говорю я. Мой единственный хит застрял на повторе, но это необходимо сказать. Снова.

– Не за что. – Ее глаза озаряет серебристый блеск. – Ты меня вернула.

Ашер отстраняется, давая Фир'талу подлететь поближе, чтобы поприветствовать ее. Рекса поднимает руку, и феникс садится ей на плечо, прижимаясь головой к ее щеке. Потом мои любимые одновременно поворачиваются ко мне.

– Вы были правы, – признаю я. – Все вы. Надежда еще есть, и я хочу сражаться.

– Лучше поздно, чем никогда, – хором отзываются Рекса и Ашер. У него голос сердечный; у нее – сухой.

– Я скучала, – шепчу я, протягивая руки и приглашая их еще раз ко мне присоединиться.

Ашер приближается. Он пришел, готовый к бою, в полученной от гномов броне. Он, вопреки всему, по-прежнему верит.

– Если это имеет значение, – тихо говорит он, берясь за мою протянутую руку, – я никуда не уходил. Я просто держался на расстоянии. Хотел дать тебе время разобраться… со всем, с чем тебе нужно было разобраться, чтобы оказаться здесь.

– Не будь я такой потрясающей идиоткой, добралась бы намного раньше.

Ашер сжимает мои пальцы, и мне кажется, будто я что-то чувствую. Не его прикосновение, но кое-что получше: тупую, слабую боль в предплечьях.

– Я так не думаю. Это место нелегко отыскать. Оно имеет смысл только как часть пути.

Я невольно улыбаюсь. Старый добрый Ашер.

Мой путь перенес меня из одной вселенной в другую, провел через тени, и адское пламя, и отчаяние, и торжество, и привел к этому моменту. Я знаю, что будет дальше. Это знание вплетено в ткань моей души.

Все истории, которые я читала, все сказки, которые мне рассказывали, научили меня верить, что когда придет время быть героем, я смогу им стать. Что когда я наконец вступлю в бой, я буду готова и не почувствую страха. Что на своем пути я обрету все необходимое для победы над тьмой.

Я выпрямляю спину, подпортив мгновение всхлипом. Смотрю на Рексу и спрашиваю:

– Ты будешь сражаться вместе со мной?

Она подходит, хрустя костяшками. Какое-то время смотрит на меня с нечитаемым выражением на лице. Потом тянется вперед и обхватывает меня руками за плечи. Рычит мне в ухо:

– Давай надерем его хренову задницу.

Я смеюсь – как будто впервые за миллион лет. Это настолько в ее духе. Слова наполняют меня теплом, сейчас особенно заметным потому, что с краев моего сознания надвигается холод.

Рекса отстраняется. Заверяет:

– Это не значит, что ты мне нравишься.

– Разумеется. Не посмела бы и предположить.

Она фыркает и хлопает меня по плечу. Теперь все мы стоим кру́гом. Я смотрю на своих любимых, на тех, до кого всегда было рукой подать. На тех, о ком я писала, в кого верила и кем была.

Не хватает только одного кусочка мозаики.

Я оборачиваюсь, зная, что увижу то, что пожелаю. И действительно, пылая в свете небесного огня, на южных утесах стоит Вален. Он остановился прямо за воротами Мидгарда, застыл, осознавая невозможное присутствие Рексы.

Его взгляд медленно обращается ко мне.

– Я тебя люблю, – говорю я и понимаю, что впервые произнесла это вслух. На Земле такого не случалось – там я обходилась гнусным «и я тебя». Сами слова всегда говорил кто-то другой; я же, то ли из гордости, то ли из дурости, ни разу не обеспокоилась тем, чтобы повторить их целиком.

Мне плевать, насколько жалкой кажется любовь к тому, что может и быть, и не быть настоящим. Для меня оно настоящее, и только это имеет значение.

Вален шагает вперед, но замирает, не касаясь меня. Смотрит на Цендриона, потом на Рексу, снова на меня. Я почти вижу, как он собирает в голове полную картину событий.

– Удачно ты появился, – тянет Рекса. – Нам бы пригодился главнокомандующий.

Он кивает, но не отводит взгляда от моего. Шепчет:

– Все, что в моих силах тебе дать – я отдам.

Он предлагает мне вселенную.

Я предлагаю ему руку.

– Просто обними, – отвечаю тоже шепотом, более уязвимая, чем когда-либо прежде.

Он мягко притягивает меня к себе. Я закрываю глаза и кладу голову ему на грудь. Меня пронзает трепетом, потому что я чувствую. Гладкую, прохладную ткань имперской военной формы. Быстрый стук сердца под моей щекой.

Нет ни поцелуев, ни слезливых признаний в обожании. Первое мне не нужно, а второе было бы неискренним. Я просто хочу знать, что кто-то на моей стороне.

Пусть даже этот кто-то – я сама.