– Теперь ты понимаешь, – пронзает мое ошеломление голос Залора.

Я мотаю головой, не зная точно, что именно отвергаю. Сейчас, после всего этого я, вероятно, отвергаю свое решение.

Я знала, что боролась, но даже не представляла, насколько долго. До сих пор не представляла. Увидев конец своего пути, я осознала, насколько длинным он был.

Я вслушивалась в голос, говоривший мне о том, что счастливой развязки не будет. Я мариновалась во мраке, придумывая, как себе навредить. Все могло, должно было на этом и кончиться. У любого другого человека мой ужасающий замысел вызвал бы отторжение. Но не у меня. Я отдалась идее расправиться с собой, полагая это лучшим исходом из всех для меня возможных.

Я себя убила.

– Еще нет, – шипит Лорд Теней, отзываясь на мои мысли.

Я неуклюже отступаю на шаг.

– Отстань от меня, – хриплю надтреснутым голосом.

«Дай мне умереть спокойно».

Он мягко улыбается.

– Я не хочу, чтобы ты умирала. Я не готов без боя отправиться на покой.

– Хватит. – Я покачиваюсь на неверных ногах. – Ты победил. Что еще тебе от меня нужно?

– Ты так и не поняла? – В голосе Залора сквозит презрение. – Мы с тобой связаны. Твоя смерть, Самозванка, погубит и меня.

С моих дрожащих губ слетает всхлип. Мне холодно, мой мозг… устал. Так устал. Он перегружен мешаниной эмоций, одна страшнее другой. Меня качает от ярости к скорби, от скорби к разочарованию. И наконец, с ужасом осознав, что Залор имеет в виду, я обрушиваюсь прямиком в бездну жалости к себе.

Это – все это, мой путь, мой мир, мои любимые – было сном. Галлюцинацией. Ничем иным, как коллективным паническим сбоем моих умирающих нейронов. Последним безумным порывом к самосохранению. Это все было ненастоящим.

На глазах у меня выступают жгучие слезы. Океаном сожалений, неиссякаемым родником стыда. Я почти не ценила свою жизнь – даже сейчас, балансируя на бритвенно-острой грани смерти, я вспоминаю ее с горечью и пренебрежением, – но мое сердце болит о мире, которого никогда не было. Солера умрет вместе со мной.

Я убила нечто прекрасное. Нечто драгоценное.

– Твоя сила пропитала этот мир, – продолжает убаюкивающий голос Залора. – И, разумеется, она необходима мне для господства над ним. Поэтому ты нужна мне живой.

Я съеживаюсь и отступаю еще на шаг.

– Ты опоздал.

– Да ну? Твой мозг все еще способен на сознательное мышление. Смотри.

Я моргаю, глядя на него сквозь водянистую пелену. Он указывает на один из зеркальных монолитов. Я всматриваюсь в темную поверхность, в которой мерцает ужасная картина моего обмякшего земного тела в ванне. Позади виднеется заплесневелая раковина. На пожелтевшем и треснувшем фаянсе лежит мой телефон.

Сердце у меня колотится и теснит легкие, наливаясь дикой, безосновательной надеждой. Получится ли дотянуться до него и позвать на помощь?

Стоит ли?

Я должна стремиться к спасению. Так поступил бы любой разумный человек. Но я оказалась в этой безобразной ситуации не случайно и не потому, что у меня был здоровый взгляд на жизнь.

– Что случится здесь, если я вернусь туда?

– Полагаю, что после того, как земные целители вернут тебя в строй, мы сможем продолжить наше совместное предприятие.

Его вежливая улыбка источает холод, но слова заставляют меня задуматься.

Может ли это все-таки быть реальным? Могла ли моя умирающая душа переместиться в параллельную вселенную? Отравленную мной и тем не менее настоящую?

– Если это правда, – говорю я скорее себе, чем ему, – то Солере по-прежнему будет грозить опасность.

– В моем лице, ты хочешь сказать? Да, пожалуй, – отзывается он с беспечностью социопата. – Ты не можешь победить в этой войне, потому что не можешь меня убить. Смерть одной магической силы означала бы и смерть другой, и потому единственный способ сразить меня…

Он кивает на зеркальные врата, из-за которых мне ухмыляется гнусная сцена моего последнего и страшнейшего преступления.

Я наконец понимаю. Мне не уничтожить тьму, не уничтожив себя. Я действительно не могу победить. У меня только две возможности: жить и позволить Залору захватить власть над Солерой, либо умереть и все разрушить.

Жизнь вытекает из моей души, будто песок, сыплющийся в бездонные песочные часы. Я трачу время на болтовню. Решение должно быть простым. Легким.

И все же я колеблюсь.

Пока в моих сражающихся синапсах горят кошмарные мысли, воздух рассекает знакомый рев. Этот звук возвращает моему сердцу нормальный ритм. Ноги подгибаются от потрясения. Я теряю равновесие и падаю, отшатываясь от Лорда Теней и монолита.

Прежде чем я касаюсь земли, все исчезает.

От меня ускользают зрение, слух и ощущения. Я бы решила, что наконец сыграла в ящик, если бы не сохранила способность мыслить. Я ничего не знаю о загробной жизни, но мой взгляд на нее безрадостен. Я не думаю, что она существует.

А потому хочу подержаться за эту жизнь еще немного.

Теперь я узнаю характерные признаки темномагии. Судя по реву, Цендрион прорвался сквозь сонм тенечудищ и прилетел мне на помощь. Обратил меня в тень и перенес в безопасное место.

Я наслаждаюсь отсутствием чувств и тону в состоянии бесплотности.

В этой тьме легко отвернуться от истины, реальности и собственной личности. Здесь я могу обо всем забыть.

Прихожу в себя я вечность спустя. Сквозь сомкнутые веки сочится яркий свет. Засохшие остатки слез осыпаются, когда я открываю глаза.

– Здравствуй, автор.

Дракон с алмазной чешуей сидит рядом со мной, охраняя мой сон. За его спиной блестит безупречный белый мрамор, отражающий огненное сияние за окном.

– Здравствуй, Цендрион.

– Прости. – Его глубокий, раскатистый голос подрагивает. – Я увидел, что ты поддаешься Залору, и вынужден был действовать. Я не мог допустить, чтобы с тобой произошло то же, что со мной.

Я пытаюсь сглотнуть, но в горле у меня пересохло.

– Как мы здесь оказались? Пустота…

– Она рассеялась, когда Залор тебя коснулся. Мы сбежали в Элдрию, опережая его силы – но лишь едва-едва. – Цендрион склоняет голову. – Это моя вина. Я унес тебя прежде, чем ты смогла его сразить.

Едкий стыд во мне закипает слезами.

– Я не собиралась его сражать.

Цендрион бросает взгляд аметистовых глаз за окно. Мы в лазарете Императорского дворца. Небо снаружи кажется гобеленом со сверхъестественно жутким узором. Пустота вернулась и мстит. Толстые черные щупальца змеятся в кроваво-красной вышине. Кажется, что мир пылает, а мрак – более всеобъемлющий, чем любая темномагия, – поглощает его.

– Мы подозревали, что что-то не в порядке, – бормочет дракон.

– Не что-то. А кто-то.

Цендрион растерянно хмурит надбровья.

– Я говорю о себе, – выдыхаю я. – Я сделала ужасную вещь.

Прежде чем я перехожу к подробностям, с дальнего конца пустого лазарета доносится удар. До меня долетает грохот сапог по каменным плитам пола. Ашер и Вален стремительно приближаются.

– Слава Оуре, ты в порядке! – бросается ко мне Ашер, широко раскинув руки.

Я неосознанно клонюсь к нему, тянусь к уюту душевных объятий.

Ты все уничтожила.

Страшный голос Залора возвращается, затмевая все остальное. Я поднимаю дрожащую руку, останавливая Ашера.

– Что-то не так? – теряется тот.

– Кроме очевидного? – говорит Вален, кивая на апокалиптический пейзаж.

У меня разыгралось воображение, или вершины зданий Мидгарда осыпаются?

– Пустота снова растет? – спрашивает Цендрион.

Вален качает головой.

– Сейчас она неизменна, но неизвестно, сколько это продлится.

Они не знают. Не могут знать, раз продолжают жить своей жизнью и обращаются со мной не как с чудовищем. Я отвлекаюсь от их беседы, но прихожу в себя, когда слышу, что речь заходит обо мне.

– …Раз автор не смогла победить Залора в Венце Мира, – говорит Ашер, – нам нужно найти другой путь, пока не поздно.

– Уже поздно, – выпаливаю я, не подумав.

Все замолкают, уставившись на меня.

– Что там произошло? – спрашивает Ашер. – Мы видели, как ты говорила с Лордом Теней, но ничего не слышали.

Я пытаюсь смочить слюной саднящее горло.

– Прозвучит безумно.

Они ждут, терпеливые и обеспокоенные. Я подавляю всхлип, вспоминая свой первый настоящий (или не настоящий, это как посмотреть) разговор с моими любимыми. Как много мы с тех пор прошли. Как глубоко я пала.

Прерывающимся голосом я рассказываю свою историю.

– Я пыталась покончить с собой на Земле, – заканчиваю я, глядя на свои пальцы, сжимающие больничное одеяло. – Вот почему я здесь, в этом сне, или кошмаре, или галлюцинации. Моя жизнь – воображаемая жизнь, о которой я всегда мечтала, – проносится у меня перед глазами. Все. Это конец.

Признав это, я чувствую себя опустошенной.

– Разумеется, не конец, – немедленно отзывается Ашер. Я решаюсь посмотреть на него. Он один не выглядит перепуганным. – Никогда бы не подумал, что скажу это, но Залор прав. Если ты способна мыслить, надежда еще есть! Ты можешь вернуться…

– Я не хочу возвращаться.

Глаза Ашера за стеклами очков туманятся. Он садится на край моей постели и тянется ко мне.

– Почему ты так говоришь? – В выражении его лица нет жалости, но много тревоги. Прямо сейчас это ничуть не лучше. – А как же твои земные друзья? А твои книги? Тебе нужно закончить рукопись и отправить издателю, верно?

Я отшатываюсь от его прикосновения.

– Ты не понимаешь. Это фальшивка. Все это фальшивка. Та жизнь была сном внутри этого сна, и больше ничем. Моим друзьям на меня плевать. Мои книги не издавались.

Лицо Ашера кривится. Я понимаю, что мои слова с трудом укладываются у него в голове. Я сама едва могу переварить чепуху в духе фильма «Начало», которую состряпал мой мозг. Все это было фальшивкой… но дало мне мельком взглянуть на возможное. На вероятное.

На то, что теперь никогда не случится.

– Столкновение с Залором сбило тебя с толку, – говорит Ашер. – Ты знаешь, что все мы жили настоящими, независимыми жизнями. У Солеры миллионы лет собственной истории, это…

– Хватит, – резко и надсадно бросаю я. Слово царапает горящее горло. – Я не хочу больше это слышать.

Не хочу больше верить.

– Раньше было здорово, но теперь я знаю правду. Можно прекращать игру, – добавляю я скорее для себя, принуждая мозг опустить занавес и окончить это жалкое представление.

Нет предела твоим заблуждениям.

Надежные друзья, способные радоваться моему обществу? Это уже было достаточно неправдоподобно, а романтический интерес Валена уж точно должен был добить мою веру в предлагаемые обстоятельства. Разумеется, это была фантазия. Нет ни единой вселенной, в которой кто-то вроде него мог бы полюбить кого-то вроде меня.

– Ты не можешь сдаться, – говорит Вален, и у меня сводит живот. Я никогда не слышала его голос таким – испуганным. – Ты должна вернуться и бороться.

– Зачем? – спрашиваю я, опять не подумав. Морщусь, стыдясь своего нигилизма и неумения его подавить.

– Ты можешь выжить, – рычит Цендрион. – Ты должна сделать это ради себя, чтобы…

– Чтобы что? – Я сажусь так резко, что все они пятятся. – Чтобы страдать?

– Все страдают. – Голос у дракона не суровый, но слова обжигают меня.

– Ага, поняла. Только я тут сволочь. – Вялый гнев закипает в дыре у меня в груди. Сюрреалистический спор. Я ругаюсь с ними так, будто они настоящие люди, а не проекции моего отчаявшегося подсознания. – У всех случаются «такие дни». – Я сгибаю пальцы в воздухе. – Дни, когда голос в голове говорит, что ты ужасен, что ты недостоин любви, ты недостаточно хорош, ты неудачник, ты никогда не будешь счастлив и, более того, не заслуживаешь счастья. – С ресниц у меня срываются слезы. Голос набирает громкость и силу. Я не кричу, но грубо швыряю каждое слово. – Я должна смириться с этим и перетерпеть подобные дни, да? Как все остальные. Только вот знаете что? Не у всех этот голос никогда не замолкает, подводя к грани сумасшествия, не у всех он такой громкий, что заглушает радость и здравый смысл, такой невыносимый, что хочется сорвать с себя кожу, сбросить тело, стать чем-то другим или вообще ничем. Не у всех этот голос искажает реальность, непрерывно крича и не давая ни мгновения покоя. Не у всех этот голос превращает жизнь в ад, заставляя бояться жить, потому что это физически больно.

Слова хлещут из меня темным потоком. Я не могу не чувствовать иронии в том, что только перед смертью оказалась способна озвучить все, что чувствовала при жизни.

– Не всем голос ночами нашептывает, что единственная возможность когда-либо обрести желанный покой – это сдаться. Я никогда не стала бы счастливой и, если вернусь, никогда не стану. Я просто продолжу страдать. Так скажите мне, в чем смысл?

Цендрион качает головой, словно отрицая все услышанное.

– Если ты веришь в такое, то сошла с ума.

– Это, на хрен, очевидно! – Гнев во мне бурлит и взрывается. Я откидываю одеяло и свешиваю ноги с кровати, с другой стороны от друзей. Резко встаю и шагаю к окну. – Здоровые люди не делают того, что сделала я. Это была болезнь.

Последним симптомом которой стала смерть.

– Ты ведь так не думаешь. – Ашер, наверное, надеется, что мягкий тон меня успокоит. Но он только раздувает огонь моей ярости. – Ты не хочешь умирать.

Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

«Чушь! – хочется мне заорать – то ли ему, то ли себе. – Бесполезная чушь, совершенно неуместный довод».

Этого люди, похоже, не понимают. Никто не хочет умирать. Но также никто не хочет и страдать.

Я смотрю на Ашера через плечо. Его лицо, белое от ужаса, проясняется под моим взглядом. Он открывает рот, но, что бы он ни собирался сказать, я не хочу это слышать.

– Для меня всякая надежда потеряна, – рычу я, обвиняюще тыкая в него пальцем, – так что не начинай с этим дерьмом.

– Кайла, – говорит он, потрясенно глядя на меня.

– Я НЕ ОНА! Она не настоящая. Вы не настоящие. А страдать от твоего отравляющего оптимизма быстро надоедает.

Меня тошнит словами. Во мне бурлит лава, вырываясь наружу яростью. Я не могу замолчать. Не хочу замолкать. Злые речи, что были закупорены внутри всю мою жизнь, опасные мысли, которые на Земле приходилось прятать… зачем тратить силы на подавление их здесь?

– И я не хочу ничего слышать о том, что мне надо бороться, – добавляю я прежде, чем кто-нибудь успеет сказать эти проклятые слова. – Я боролась тридцать лет, и к чему это привело? Убогая однушка, тупиковая работа за мизерную зарплату, горстка липовых друзей в соцсетях, которые ко мне равнодушны и не станут скучать, когда я исчезну. Не говорите мне бороться, когда бороться не за что.

Никто не смеет ответить. Наконец мне удалось их заткнуть.

– Дело сделано, – продолжаю я, содрогаясь от плохо подавляемых рыданий. – С чего бы мне возвращаться и портить единственное, что удалось сделать правильно?

Я отворачиваюсь от них и прислоняюсь лбом к холодному окну. Мое судорожное дыхание туманит стекло, пока я смотрю на горящий мир и мрак, пожирающий его миллиметр за миллиметром.

Краем глаза я замечаю в отражении какое-то движение. Ашер отступает. Оставляет меня на произвол судьбы. Это не должно меня поражать после всего, что я сказала, и тем не менее. Цендрион тоже бесшумно уходит.

– Я знаю, что ты там, – рычу я. – Чувствую, как твое осуждение прожигает дырку у меня в затылке.

В ответ звучит лишь тишина. Какое-то разрушительное стремление доказать, что я ужасна, и не оставить ни тени сомнения в том, что этого не искупить, вынуждает меня обернуться.

При взгляде на Валена я по-прежнему чувствую тянущую тоску, хотя уже знаю, что он такое. Прозрев наконец к своей развязке, осознаю, что не с ним ссорилась все это время. А с собой.

Моя неспособность принять свою личность – как будто я вообще могла этим управлять – породила размолвку между чувствами и разумом. Из этих двух важнейших частей состоит моя душа… но душа, воюющая сама с собой, обречена.

– Зачем ты это сделала? – шепчет он наконец.

Я подавляю кислый смешок.

– Ты совсем не слушал мой злодейский монолог?

– Слушал. Просто не понимаю. У тебя ведь было ради чего жить.

– У меня ничего не было.

Вален наклоняет голову. В его глазах плещется отражение далеких пожаров… и что-то еще. Что-то тонкое и нежное. Разбивающее мне сердце.

– А как же мы?

Он поднимает руку и касается своей груди, прежде чем указать на дверь лазарета, за которой исчезли мои воображаемые друзья.

От его уязвимости и неприкрытой боли в выражении лица у меня выкручивает нутро. Глупо чувствовать вину, но от старых привычек избавиться непросто.

– Прости, Вален. – Гнев утекает, оставляя меня пустой, усталой и лишенной брони, за которой можно укрыться. – Меня никогда не издавали, это все часть сновидения. Ваша история ничем не стала. Она ничего не значила.

– Для тебя значила, разве нет?

Я открываю рот, чтобы возразить, но медленно закрываю обратно. Хочу оттолкнуть эту мудрость, но что-то во мне отзывается на нее, как ни на что другое.

– Это не считается, – говорю я наконец.

– Напротив – ты ведь хотела что-то изменить. Разве нельзя стать героем, написав книгу, которая способна спасти жизнь?

Я стою по другую сторону больничной кровати, но различаю каждую черточку его лица. Шепчу:

– Мою жизнь.

– Жизнь, достойную спасения. – Он отступает, оставляя меня наедине с предсмертными мыслями. – Так вышла бы история, достойная чтения. Но она может быть написана, только если ты вернешься.