Жила-была девочка.

Юная и подающая надежды, как и все юные люди. Ее энергия была неисчерпаема, ее увлеченность – безгранична. До краев полная сил, кипящая мечтами, она знала, что однажды изменит мир.

Ее мечты были грандиозными и сверкающими. Она собиралась стать знаменитой. Собиралась стать богатой. Собиралась отыскать своего Прекрасного Принца, который бы любил ее вечно. Она была охвачена идеей окружить себя своими людьми: теми, кому она была бы важна.

Девочка росла и менялась, и было время, когда казалось, что все желания от нее на расстоянии вытянутой руки, на кончиках ее пальцев. Она была близка к осуществлению мечты, но, как ни старалась, так и не смогла добиться успеха на крутом склоне, ведущем к победной вершине. Как ни стремилась вперед, она никогда не оказывалась там, где хотела быть.

Разгневанная своими неудачами, неспособная понять, почему уходит так много времени на то, что она вознамерилась сделать, девочка стала трудиться усерднее. Тогда она, возможно, и сумела бы подняться на вершину, потому что у нее наконец расправились крылья, но ее потянули вниз незримые якоря. Она не чувствовала оков на лодыжках, пока не попыталась взлететь.

Чем отчаянней она вырывалась, тем крепче они держали.

Мечты девочки стали мельче. Она сама сделала их скромнее, подстраиваясь под суровую реальность.

«Убей любимых», – шепнул ей мир.

И с этим первым роковым шепотом девочка начала умирать.

Она видела это в своем лице. Складки возле губ рисовали картину трудностей; морщинки вокруг глаз говорили о печали. Она слышала это в своем голосе. Высокие восторженные девчачьи нотки уступили место медленной, сдержанной, размеренной речи.

Раз не удалось стать знаменитой, стоило попытаться хотя бы стать успешной. Раз не удалось стать богатой, стоило попытаться хотя бы устроиться в жизни. Раз не удалось встретить Прекрасного Принца, стоило хотя бы найти отзывчивого человека и разделить с ним жизненный путь.

Она попыталась поместиться в ямку размером с гроб, которую выделило ей общество. Всех остальных вокруг устраивала их доля, так что она сочла, что тоже должна быть довольна. Она трудилась и трудилась, молясь об успехе и тоскуя об устроенной жизни.

Все ее усилия были тщетны. Все она делала недостаточно хорошо.

Разъяренная своей неспособностью добиться желаемого, не в состоянии осознать, как это она – некогда столь юная и подающая надежды – оказалась в колее самосбывающегося ожидания неудач, она упрямо рвалась вперед. Но чем сильнее старалась, тем медленнее продвигалась. Она растеряла всю выносливость. Она устала.

«Убей любимых», – нашептывал мир.

Девочка снова сделала свои мечты скромнее, отсекла от них все лишнее, превратила их в карманные и реалистичные. Раз не удалось стать успешной, стоило попытаться хотя бы получше закрепиться в жизни. Раз не удалось устроиться с уютом, стоило попытаться хотя бы ценить то, что уже есть.

Но благодарность казалась далеким воспоминанием. Отлив унес ее мечты. К берегу прибило горечь и отчаяние. Они разлагались в сырых песках ее сознания, отравляя ее день ото дня. Девочка ждала прилива, ждала возвращения своих надежд и мечтаний.

Прилив не пришел. Все потеряло смысл. Больше ничто ее не радовало.

Она застряла в нескончаемом круговороте. Она споткнулась и упала; она боялась, что подниматься уже слишком поздно. Зачем вообще пытаться? Ради какой цели стремиться вперед? В ее будущем не было ничего – никакой финишной линии, никаких наград, достойных усилий.

Ее мечты омертвели, как и она сама.

Она стала пустой, стала ничем, и это ничто изматывало. Без того, что могло противостоять ноющей боли существования, это существование сделалось бессмысленным.

Девочка, юность и надежды которой были украдены ее собственными слишком слабыми руками, – девочка, обнаружившая, что утопает в унынии, утратив счастье, – взвесила свои возможности.

Жизнь лишила ее силы. Запертая обществом в клетку, загнанная в угол собственного разума, она потеряла почти все причины жить. Зачем изводить себя, если проще отдохнуть? Сдаться и прекратить борьбу?

Это была заманчивая мысль, но нездоровое любопытство заставило ее брести дальше, чтобы посмотреть, куда ведет ее путь. Она страдала молча, терпела ради окружающих людей – родителей, кузин и друзей, которые никогда не поняли бы ее мучений, потому что она никогда не позволяла им их увидеть.

Если бы она показала им свою слабость, иллюзия бы рассеялась. Мир увидел бы вместо девочки иссохший труп, носящий ее память, как маску.

Она страдала и терпела. Каждый день, просыпаясь, надевала эту маску в надежде на то, что никто не разглядит, кем она стала. Во что превратилась. Она фальшиво улыбалась, наступала на горло своей гордости и делала то, чего ожидало от нее общество.

Однажды утром девочка проснулась и взглянула на свою жизнь. Вместо замка ей досталась продуваемая сквозняками квартирка. Девочка была одинокой и жалкой. Она страдала; она больше не хотела страдать.

Ей нужна была причина жить дальше, но она не могла отыскать ни одной.

А потому решила ее придумать.

Она начала писать – историю про «жили-были», вымысел, сказку. Историю о девочке, очень похожей на нее… вернее, на ту, кем она когда-то была. Эта девочка спотыкалась и падала, но всегда поднималась. Она была героем.

История обрела собственную жизнь, и писательница за нее ухватилась. Впервые за долгие годы она что-то почувствовала. Вспышку. Искру. Она наслаждалась этим ощущением, поражаясь простым, но глубоким изменениям, которые произвело в ней счастье.

Ее лицо перестало быть таким тусклым. В ее голос частично вернулась живость. Ее душа замерцала, согретая магией созданного ею мира. Ее сердце стало биться ради людей, не существовавших за пределами ее воображения, – и тем не менее оно билось.

Из осевшего праха ее старых погибших мечтаний проросли новые. Она будет издаваться. Она станет героем, прямо как девочка в ее книге. Своими словами она изменит мир. Она верила, что любимая история сможет сделать ее лучше.

Глупая надежда. Она сломалась, и никакие истории и мечты не способны были исцелить хворь, дремавшую глубоко внутри нее.

Медленно, но верно мрак подкрался снова. Ее жизнь начала расходиться по швам, трескаться на изгибах. Забота о себе стала казаться ей одновременно и слишком утомительной, и незаслуженной. Она не находила в себе сил принять душ. Она не заслуживала пищи. Грязная одежда кипами скапливалась на полу, счета скапливались на столе. Она перестала общаться с друзьями. Влезла в долги.

Магия ее истории не многое могла сделать. Герои вымышленного мира были сильными и храбрыми, но не могли уравновесить превратности ее судьбы и жестокость жизни. Она пыталась поделиться своей историей с миром, но мир дал ей понять, что в нем нет места ее голосу.

«Убей любимых», – сказал мир.

И чем отчаяннее она сражалась за свою последнюю мечту, тем дальше та отступала.

Девочка тонула, не имея возможности набрать полные легкие воздуха. Не было ни дня, в который она не проснулась бы изможденной. Не от недостатка сна, а от непрерывной борьбы под сокрушительным бременем жизни. Никакой отдых не смог бы избавить ее от усталости, пропитавшей ее душу. В этом и крылась беда: ее душа устала.

Тело может поспать. Мозг – восстановиться. Но уставшая душа… ее так просто не исцелить.

Она убила любимых, смирилась с маленькими мечтами и, поступив так, измельчала сама.

Одна за другой лопались редкие, тонкие нити, привязывавшие ее к смертной оболочке. Она жила в уверенности, что ни одного хорошего дня больше не будет в ее судьбе. Она брела по пути, у которого не могло быть счастливого конца. Ее дорога вела к предсказуемо мрачной развязке, и она не желала продолжать это путешествие.

Она попала в ловушку и не могла сойти с тропы страданий, но одна возможность у нее оставалась.

Однажды утром девочка проснулась и осознала, что свободна. Ей больше не было ни до чего дела. Окружавшие ее люди о ней забыли, и она решила, что больше не обязана оставаться им преданной. Зачем мучиться ради них, когда им настолько плевать? Зачем заставлять себя жить в постоянной боли, когда до отдыха подать рукой?

Она стала обдумывать, как лучше отпустить себя на покой. Таблетки казались ненадежными. Пистолет – слишком грязным. Повешение – слишком долгим. Она не хотела больше страдать. Она уже настрадалась.

Она думала о том, каково будет истекать кровью в ванной. Немного спиртного. Мгновение храбрости. И можно будет расслабиться в теплой воде, закрыть глаза и уплыть. Она сможет обрести покой.

Ей некому адресовать прощальные слова, обнаружила она с налетом сожаления. Не осталось тех, кому это было бы важно. Люди не станут по ней скучать – не станет и она по ним. Ей будет не хватать только персонажей ее романов, ее маяка в океане тьмы. Но они ведь не более чем слова на страницах. Даже меньше того – пиксели на экране. Ее истории никогда не будут напечатаны, никогда не увидят света солнца, никогда не изменят мир.

Они живут в ее голове.

И они умрут в ее голове.

Лишь эта часть уравнения вызвала холод в ее душе. Лишь это показалось настоящей трагедией. Ее мир рассеется в эфире, когда она уйдет.

Но даже понимание этого не смогло ее остановить. Идея пустила корни. Она притаилась на краю ее сознания, вырываясь на волю всякий раз, как девочка теряла бдительность. Идея шла за ней по пятам. Шипела в уши. Скреблась в душе – и без того истрепанной и уставшей.

«Убей любимых», – шептала она.

Наконец девочка сдалась. Она сделает это хотя бы ради того, чтобы заглушить вопящий, воющий, безумный голос в голове. Голос, безжалостно заверявший ее в том, что счастливой развязки не будет. Голос, поглощавший все внутри нее, пока она не опустела.

Как только голос угомонится, обретет покой и она. Никаких больше неудач. Никакой борьбы. Никаких масок, и фальшивых улыбок, и выживания на черствых крохах надежды.

Наконец она отдохнет.

Одной безлунной зимней ночью она ушла с работы и вернулась в свою квартиру. Подумала о делах, но поняла, что ей нечего приводить в порядок. Имущества у нее было немного, и почти все никчемное. Ей было нечего передавать, кроме счетов и скелетов давно почивших мечтаний.

Ее единственной ценностью оказался ноутбук – не потому что был дорогим, а потому что содержал в себе изложение ее души. В нулях и единицах хранил вселенную. В электронных таблицах и документах таил рецепт ее сердца.

Как ни парадоксально, она не хотела, чтобы кто-нибудь видел написанные ею книги, созданные ею миры, если ее не окажется рядом, чтобы разделить впечатления. Ей виделась поэтическая справедливость в том, чтобы история, начавшаяся с нее, с ней и закончилась.

Она подумывала, не разбить ли ноутбук.

Но не смогла.

В конце концов она выключила его и спрятала в ящик стола. Достала скальпель, прихватила бутылку текилы и направилась в ванную. Она набирала воду, пока комнатку не заволокло паром. Разделась догола, отбросив стеснение. Больше ничего не имело значения. Ничего никогда не имело значения; она пожалела, что ей хватило ума поверить во что-то другое.

Вода обожгла ее, когда она скользнула в пожелтевшую ванну. Ее тело протестовало, но сама она после четырех стопок текилы стала глуха ко всему – и к жару, и к алкоголю, и к острой боли в руках, там, где рассекло кожу.

Жар сменялся холодом по мере того, как кровь струилась из порезов, окрашивая воду и пятная стенки ванны алыми полосами. В ее предплечьях пульсировала боль, перекликаясь со стуком частящего сердца. Ее тело замерзало. В мозгу туманилось.

Она теряла сознание.

Она засыпала.

А потом…

А потом…

Я просыпаюсь. Я проснулась, но мертва.

На один кошмарный, бесконечный миг я становлюсь ничем…

Совсем ничем…

Бесчувствие, забвение, ни ощущений, ни мыслей, ничего…

– Еще рано, – шепчет голос Залора мне на ухо. – Я хочу, чтобы ты увидела. Чтобы ты поняла.

Я трясусь и задыхаюсь. Воздух трепещет в горле, застряв за вставшим посередине комком. Кошмарное видение возвращается. Перед глазами плещется вода, темная от крови. Я чувствую запах, резкий, металлический, с оттенком тошнотворной сладости. Я не вижу, как кровь поднимается на поверхность воды, но все чувствую.

Моя голова повисла под болезненным, неестественным углом. Капля слюны повисла на кромке приоткрытых губ. В этом нет ничего поэтичного. В моем теле, обмякшем и безжизненном, как скомканная салфетка, нет ни намека на мученичество или силу.

В глазах у меня все плывет и чернеет. Я снова пропадаю, теряясь в бескрайнем, ужасающем ничто…

– Еще рано, – рассекает пустоту смерти голос Залора.

Его магия приводит меня в чувство, мое сердце оживает. Он вынуждает меня столкнуться с самой собой. Вот она я, истекаю кровью в своей грязной ванной в однокомнатной квартирке.

Тошнота поднимает свою мерзкую голову, но я слишком слаба, чтобы напрягаться, слишком далеко уплыла, чтобы исторгнуть из себя яд. Истина плещется на поверхности воды, похожая на маслянистую пленку, отвратительная и постыдная. Взирает на меня, насмехаясь и издеваясь.

Я не герой своей истории.

Я злодей.