Я чувствую себя прежней жалкой развалиной, пока мы тащимся на север. Мир потускнел так же, как кинжал единорога. Это никак не связано с бесконечно растущей пустотой, судя по всему, вытягивающей цвет и жизнь из всего вокруг.

Рексы нет, и часть моей души исчезла вместе с ней. От остальных горечь исходит волнами; иногда у них наступают мгновения покоя. У меня все иначе. Моя скорбь жестока, разрушительна и неотступна. Она сдавливает меня в однородное ничто.

Ничто не приносит облегчения, ничто не имеет смысла.

Если судить беспристрастно, я знаю, что это плохой настрой. Мне все еще нужно спасать мир и сражаться за других своих близких. Но когда из существования невозможно выжать ни капли радости, борьба кажется бессмысленной.

Цендрион не может нести троих человек, поэтому прокладывает путь на север, утаптывая перед нами снег. Как только пустота подбирается слишком близко, мы обращаемся в тень, но с каждым разом его заклятие кончается быстрее.

Он истощен, измотан и движется из последних сил. Его источник магии, вероятно, почти пуст.

– Итак, – выдыхает он спустя час молчания. – Каким будет новый план?

Моя дрожь перетекает в жалкое пожимание плечами.

– Таким же, как и старый. Найти Монолит Темномагии, разорвать связь Залора с его силой, отправиться домой. Ничего не поменялось.

Вот только все поменялось. Горы стали непреодолимыми. Сияние кинжала – тусклым.

И Рекса мертва.

Ашер смотрит на оружие, подпрыгивающее у моего бедра. Я тоже. Сейчас полезнее рога будет даже чертов звездный мох, выдающий больше естественной светомагии.

– Держи. – Я вынимаю клинок из ножен и резко протягиваю ему. Как только он сжимает металлическую рукоять, рог вспыхивает. – Окажи мне любезность. Развлекайся.

Ашер, услышав мой тон, хмурится и вглядывается в меня поверх очков.

– Я знаю, что тебе больно, – говорит он, – но Рекса бы не хотела, чтобы ты сдалась. Мы можем победить. Мы победим, ради нее. Сейчас все кажется мрачным, но тебе точно есть за что сражаться.

От его мягкой поддержки мне хочется кричать. Я так глубоко погрузилась в свои страдания, что заработала непереносимость оптимизма.

– Я же до сих пор иду? Чего еще ты от меня хочешь?

Едва договорив, я жалею, что сорвалась. Украдкой кошусь в его сторону, но он уже отвернулся от меня. И смотрит через плечо на Валена, следующего за нашей группой в качестве замыкающего.

– Это из-за него? – спрашивает Ашер.

Мое тело, и без того не гнущееся от холода, цепенеет. Он угадал характер нашей беседы в пещере, но не знает, почему мы с Валеном… «разошлись», так это называется?

Ашер вздыхает.

– Я представляю, как трудно бывает в отношениях, но…

– Это не отношения. – Я правда, правда не хочу вести этот разговор. В свете всего произошедшего он кажется особенно идиотским. – Даже будь мы в них, это бы отличалось от твоего опыта. Ты волен любить, и тебя все понимают.

Я описала Солеру как мир, где не осуждают проявления любви, потому что не хотела видеть в нем такую ненависть и нетерпимость. Возможно, это единственная крупица добра, которую принесло мое вмешательство. А может, Солера лучше Земли и сама по себе способна на принятие. Какой бы ни была причина, Ашер существует в мире, где его не осудят, и не ранят, и не притеснят за его чувства.

Но я не вплетала свое нежелание физической близости в полотно Солеры – никто из живущих здесь с ним не столкнется. Оно не таится ни в одном неизведанном закутке моей истории. Откровенно говоря, я даже не думала об этом, когда начинала писать книги. Поэтому Кайла – женщина в обычных отношениях, где существует секс, тогда как я – лишенный такого влечения помойный гремлин.

– Это определенно отношения, – говорит Ашер. – Хотя, признаю, сложнее многих. И с серьезными внутренними противоречиями. Более серьезными, чем я в силах понять.

Не сомневаюсь. Но не хочу разбирать философский и нравственный подтексты невольного перехвата управления Кайлой Старблэйд.

– Можешь попробовать поговорить с Валеном, – предлагает Цендрион.

– Я с ним уже говорила. Это все и разрушило.

– И теперь ты его избегаешь, – говорит Ашер чуть более резким тоном. Он огорчен. И начинает от меня уставать. – Все довольно плохо и без ваших ссор.

Склонив голову, я зажимаю пальцами переносицу.

– Я не знаю, что ему сказать.

– Ты – всемирно известный писатель с невероятным даром. Уверен, ты можешь…

– Ты не понимаешь! И не знаешь, сколько энергии мне требуется на то, чтобы общаться с людьми, чтобы быть нормальной. У меня нет ее столько, сколько нужно, чтобы нацеплять маску и фальшивую улыбку и собираться с мыслями.

У меня кончилась мана. Колодец опустошен. Я не могу даже думать о том, чтобы пытать себя еще одним разговором.

Мой взрыв заставляет Ашера и Цендриона замолкнуть. Ненавидя себя больше прежнего, но все равно не зная, как облечь извинения в слова, я роюсь в походной сумке и вытаскиваю книгу. Листаю ее в поисках хоть крупицы надежды, хоть намека на то, как нам перебраться через горы. Внутри у меня все сжимается, когда я просматриваю текст.

– Да вы издеваетесь. Снежногребневые горы высотой с полтора Эвереста.

– Я преодолевал и более высокие, – рычит Цендрион, взирая на пики впереди.

– Без заклинателя аэромагии нам наверху не выжить. Магический перенос отнимет у тебя больше энергии, чем ты способен отдать. Попытка тебя убьет.

– Я сочту это достойной жертвой во имя нашего пути.

Он пугающе решительно настроен броситься в эту бездну. Он напоминает меня. Он и есть я – теперь, когда Залор открыл нам правду, я чувствую это намного глубже.

Насколько я отравила Цендриона? Не слишком ли много влила в него тяги к саморазрушению? Неужели я погубила его, как погубила… ну, все остальное?

– Должен быть другой выход, – бормочу я, пролистывая книгу.

Рекса умерла по моей вине; я не дам умереть и Цендриону.

Мы бредем все дальше и дальше, и в мозгу у меня начинает туманиться. Это мешает заострять внимание на своих сердечных ранах, но не дает и сосредоточиться на чем-то другом. Элдрианские руны расползаются у меня перед глазами, расплываются черными пятнами.

Из-за этого я не замечаю, насколько мы продвинулись, пока Цендрион не прерывает наш поход. Поморгав, я осознаю, что мы дошли до подножия гор. Холмы упираются в отвесные скалы – непреодолимую громаду Снежногребней.

Вален трусцой взбегает к нам по склону.

– Нужно разделиться и поискать тропу. Если ты не готов заклинать, – добавляет он, глядя на Цендриона.

Голова дракона поникает. Бока у него вздымаются, в углах рта пузырится пена.

– Может, только немного отдохну, – сипло выдыхает он.

Ашер кивает и отправляется исследовать западную часть гор, раскидывая ногами метровый слой снега. Фир'тал летит за ним. Мое зрение слабеет, как и остальные чувства. Я почти ничего не различаю без света феникса, но подозреваю, что никакой тропы мы не найдем. Утесы поднимаются под прямым углом.

Поскольку больше ничего не остается, я иду на восток. Над белым простором высятся валуны, на которые я взбираюсь, подойдя к склону. Кладу руку в перчатке на камень и опираюсь на него, ковыляя вдоль скалы в тщетных поисках дороги.

– Тебе не стоит ходить здесь одной.

Я морщусь, услышав голос. Вален пошел за мной. И теперь шагает рядом, опустив глаза.

– Нам надо поговорить.

Вот они, три худших слова в языке. Во мне бурлят стыд и тревога. Я слишком измотана для этого дерьма. Я с трудом справлялась с деликатными разговорами даже в лучшие времена, – а нынешние времена определенно далеки от лучших.

– Нет, спасибо, мне и так неплохо. К тому же я сказала все, что должна была.

– Ты сказала, – соглашается он. – А я нет.

– Хорошо, ладно, но это ведь может подождать. Если ты вдруг не заметил, у нас есть проблема посерьезнее. Так почему бы тебе не поискать тропу где-нибудь еще?

Вот так, превосходно. Оттолкни его. Мой излюбленный способ разрешения конфликтов.

Отнюдь не устрашенный, Вален разворачивается и встает у меня на пути.

– Сейчас неподходящее время, – настаиваю я.

Он бросает короткий взгляд на юг, в сторону пустоты, и снова смотрит на меня.

– Возможно, другого у нас не будет. Мне не нравится, как мы закончили…

– Слушай, больше никакого смысла в разговорах нет. Тебе нужен секс в отношениях, мне – не нужен. Из. Нас. Ничего. Не. Выйдет.

Я произношу каждое слово с отвратительным нажимом. В иле моего разума корчатся мутные воспоминания. Чем больше я кричу на него, тем отчетливее понимаю, что хочется мне кричать на себя.

– В жизни есть вещи поважнее секса. – Его тон холоднее нескончаемой зимы вокруг нас. – Я полагал, что ты, в отличие от многих, это понимаешь.

– Да ну? Скажи это рекламной индустрии, кинематографу, косметическим брендам…

– Ты знаешь, что я не понимаю твоих примеров, – перебивает он меня. В его голос закрадывается гнев. – И, если бы ты прекратила купаться в жалости к себе и послушала меня, все было бы не так убийственно сложно. Вот почему на Земле ты одинока. Ты уверена в невозможности того, что кому-то есть до тебя дело.

Ах ты дрянь, только не это.

Я отчаянно хочу бушевать и выть, но так делу не поможешь. Он решит, что я психованная. Ненормальная. Любой ответ сейчас сделает меня чудовищем.

– Я одинока потому, что живу в обществе, для которого не создана, – рычу я. – Прикоснись я к кому-то, поцелуй кого-то, усни рядом с кем-то в родном мире, и он решит, что это предложение секса. Таковы нормы на Земле. Таковы ожидания. – В его взгляде что-то мелькает, но в вечных сумерках я не могу распознать выражение. – Для меня опасно касаться людей, целовать их и говорить о своих чувствах, потому что от меня станут ожидать того, чего я дать не могу. Я одинока потому, что не могу загнать себя в дурацкие представления общества о нормальности. Только вот знаешь что? Быть одинокой лучше, чем вот это.

Я машу рукой между нами.

При всем неприятии ссор я определенно умею их обострять. Я собиралась его ранить, и по тому, как у него поникают плечи, понимаю, что каждый удар пришелся в цель. Меня пронзает краткий укол сожаления, но я давлю это чувство.

Спустя несколько мгновений мучительного молчания Вален явно берет себя в руки. Выпрямляется, открывает рот…

– Я нашел!

Между нами стрелой проносится далекий выкрик Ашера, рассекая напряжение. У Валена расширяются глаза. Не говоря больше ни слова, он кивком указывает назад и поспешно возвращается. Варясь в своем страдании, я следую за ним. Бег добавляет к моим невзгодам восхитительные нотки тошноты. Только их мне и не хватало.

Мы минуем груду камней и в нескольких метрах впереди видим свет Фирт'ала, очерчивающий силуэты Ашера и Цендриона. Ашер взволнованно подзывает нас рукой. Прищурив глаза, я понимаю, что его так взбудоражило.

– Тоннель, – торжественно показывает он.

Ровный, круглый и темный на фоне блестящих льдом полуночно-синих Снежногребней.

– Скорее всего, жилище плотоядного ледяного змея, – говорю я.

– Не чую ничего опасного, – сообщает Цендрион, раздувая ноздри и принюхиваясь к провалу тоннеля.

Который точно подходит ему по размерам. Мои подозрения крепнут.

– Это не значит, что он идет сквозь горы.

– Вообще-то, полагаю, идет. Под запахами древнего льда и минералов чувствуется магия: чистая, плотная, необузданная энергия.

– И ни следа Залора? – спрашивает Вален, заглядывая внутрь.

Цендрион качает головой.

– Я знаю, как пахнут тенечудища – перегноем и плесенью, – и как пахнет темномагия. Здесь слегка чувствуются ее крупицы, но это ведь закономерно? Мы направляемся к источнику всей темномагии Солеры.

Он смотрит на меня. Остальные тоже.

– Кажется, что это слишком просто, – наконец говорю я.

– Почему? – спрашивает Ашер. – Потому что все оказалось бы не так просто в твоей книге?

– Ну, да, именно. От этого так и веет шахтами Мории. Если мы туда пойдем, все обернется смертельной ловушкой.

– Может, это не столько ловушка, сколько знак, – предполагает Ашер. – Что, если так проявляется твоя неповторимая магия? Ты же хочешь спасти Солеру, верно?

Я киваю, хотя мой тормозящий мозг не может определить, к чему он ведет.

– Мы знаем, что ты влияла на этот мир. Может, и это неосознанно сделала ты? Может, это твоя магия, твое желание помочь нам и довести до конца пути создало эти тоннели?

Я хмурюсь, хотя и не потому, что его версия звучит невероятно. Она не соответствует ни законам солерианской вселенной, ни земным, – но под лучами черного света, пролитого Залором, определенно сияет неким сверхъестественным смыслом.

– Может, есть еще какие-то пути? – спрашиваю я, понимая, что если кто и может ответить на этот вопрос, так это я.

– Не думаю, что у нас есть лишнее время на поиски, – глухо шепчет Цендрион.

Он прав. Пустота в южном небе, подгоняющая нас вперед, загоняющая нас прямиком в тоннель, уже близко. К тому же, учитывая мои усугубляющиеся симптомы, я бы сказала, что стою на пороге смерти.

На Земле я бы отмахнулась от них неуместным черным юмором – «Да, прошу, пусть это меня убьет, жду не дождусь смерти, хэштег живемтолькораз!» – но здесь, несмотря на разбитое сердце и страдания, мне есть ради чего жить.

Потеряв Рексу, я об этом забыла.

Я хочу спасти Солеру. Что бы ни случилось, это неизменно. Я пересекла два материка и океан, чтобы досюда добраться. Настоящий Путь Героя.

Я делаю шаг к тоннелю. Потом замираю.

Путь Героя – про внутренние изменения. А я в этом отношении вообще изменилась? Я вернулась на путь саморазрушения и избегания. Я скверно обхожусь с друзьями.

Я думаю о призраках и о том, как те приняли обличье самых дорогих мне землян. Я знаю, что любила друзей и семью; в этом сомнений никогда не было. Вопрос в том, способна ли я показать им свою любовь. Вот что служит для меня настоящей лакмусовой бумажкой.

Когда я вернусь, буду ли я другой?

Я не верю, что изменилась, но в этом и может крыться смысл. Изменения – не вопрос времени, а результат намерений. Я хочу стать лучше – не только для своих любимых на Солере, но и для людей на Земле. Я хочу быть хорошим другом для Эрика, хорошей кузиной для Линдси, хорошей дочерью для родителей, хорошим человеком для мира.

– Идем.

Сделав шаг, потом еще один, я приближаюсь к жерлу тоннеля. Собравшись с духом, ступаю под свод.

Ничего не происходит. Никаких ловушек, тенечудищ и нисходящего мрака, готового меня поглотить.

Ашер заходит следом, неся Фир'тала на вытянутой руке. Ребристые стены тоннеля бросают на нас мерцающие узоры из тысяч отраженных искорок сияния феникса. Ашер ободряюще улыбается мне, и мы вместе идем дальше. Вален и Цендрион замыкают строй. Стук драконьих когтей разносится в давящем безмолвии.

Спустя полмили плотный снег под ногами сменяется гравием. Я спотыкаюсь на непривычной поверхности и чувствую, как Вален подходит ближе, готовый меня поддержать.

Мы шагаем без происшествий, кажется, многие часы. Потом до моего слуха докатывается рокот, настолько глухой, что это скорее ощущение, чем звук. Земля перед нами вздымается, стеной преграждая путь. Я с трепетом оглядываюсь, но позади проход замурован грубым камнем.

– Так и знала, – шиплю я сквозь зубы.

Ашер вскидывает руку к препятствию на севере и взмахивает кистью, чтобы заклятием убрать его с дороги. Земномагия не действует. Он пробует снова, более настойчивым движением. И снова ничего.

По нашей темнице разносится, врываясь мне в уши, пронзительный выкрик Фир'тала. Тот выпускает струю огня в ледяную стену. Пламя расплескивается о невидимую преграду в нескольких дюймах от стеклянно-гладкой поверхности.

– Стойте, – прошу я. – Никаких больше заклятий! Тут действует силомагия. Наши нити могут спутаться.

Все застывают. Из звуков остается только панический стук моего сердца.

Потом Фир'тал жалобно кричит. Рычит Цендрион. Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть, что за новый ужас нас настиг.

Но такого не ожидаю.

Я была готова увидеть самого Залора, а создание, сидящее перед северной каменной стеной, кажется скорее слитком света, чем воплощением тьмы. Вид у этого зверя одновременно и чуждый, и мгновенно узнаваемый.

– Стойте, – повторяю я, вскидывая руку, чтобы предостеречь Цендриона от нападения. – Он не причинит нам вреда. Это сфинкс.

Создание щурится, луноподобные глаза обращаются ко мне. Его сияющее тело с серебряной шерстью напоминает кошачье, лицо же пугающе похоже на человеческое.

Я говорю «пугающе», потому что слишком симметричные черты выглядят неестественно. А голова с пустым, бесполым лицом кажется неуместной на туловище трехметровой кошки. Однако я невольно им восхищаюсь, хотя от него так и веет «зловещей долиной».

– Зачем он замуровал нас? – спрашивает Цендрион.

– Ох. Наверное, следовало сказать «пока не причинит».

Создание вскидывает голову. На его широкие губы ложится загадочная улыбка.

– Сфинксы заклинают хрономагию, – продолжаю я. – Вероятно, его не было в тоннеле, когда мы сюда входили. Возможно, его не было здесь многие годы или даже века. И только почуяв нас, он призвал магию, чтобы перехватить нас именно на этом перекрестке времен.

– Что ему нужно? – спрашивает Ашер.

– Полагаю, он хочет загадать нам загадку. – Я набираю в грудь воздуха, расправляю плечи и смотрю на сфинкса. – Так и есть, да? Ты – страж, пришедший проверить, достойны ли мы?

Сфинкс снова улыбается. Его гладкий заостренный хвост отбивает безукоризненный ритм, напоминая метроном.

– Достойны чего? – уточняет Ашер.

– Права пройти.

– А если мы не сможем ответить?

– Тогда он нас убьет, – хмуро отвечаю я.

– Пусть попробует, – рычит Цендрион.

Шагает вперед и, ощетинившись, встает рядом со мной и Валеном.

– Это выдающийся заклинатель. Он может заморозить нас во времени и выпотрошить. Или разогнать время вокруг, превратив нас в трупы в мгновение ока.

Хотя сфинкс сохраняет неподвижность (за исключением равномерного постукивания хвоста), его осанка внезапно наводит на мысль, что он гордится способностью так сурово нас наказать.

Цендрион выпускает воздух через ноздри, словно благородный боевой скакун, отвергающий работу, которую считает ниже своего достоинства.

– Если он хочет играть в игры, давайте уже с этим покончим.

– Хорошо. – Я смотрю в блестящие глаза сфинкса и вздергиваю подбородок. – Предложи нам загадку.

Сфинкс не открывает рта, но его голос заполняет все вокруг. В нечеловеческих звуках сквозят таинственные и магические ноты. Ритмический рисунок речи убаюкивает, завораживает, почти как песня:

Когда сфинкс умолкает, повисает самая громкая тишина, какую мне когда-либо доводилось слышать. У Ашера приоткрывается рот. Вален соперничает со сфинксом в бесстрастности, но напряженные плечи выдают его тревогу. Цендрион беззвучно скалится. Никто из них не знает ответ.

В моей же душе что-то щелкнуло. Загадка сфинкса предназначалась мне, и только мне. Его голос до сих пор мечется эхом в моей внутренней пустоте.

– Мечты.

Я слышу шорохи, с которыми мои друзья оборачиваются ко мне, но мой взгляд прикован к сфинксу. У того едва заметно растягиваются губы, но больше он ничего не предпринимает.

– Это был верный ответ? – наконец решается Ашер.

– Мы не умерли, так что… да.

– Тогда почему мы по-прежнему заперты? – спрашивает Вален.

Если честно, отличный вопрос. Сфинкс должен был наделить нас правом продолжить путь за правильную разгадку. Так гласят легенды, что земные, что солерианские.

Я тону в ртутных переливах глубоких кошачьих глаз, и до меня доходит, что ответила я не полностью.

Назови нас и скажи, оправдана ль цена.

Мечты. Чего они мне стоили?

Вменяемости, наверное, – не потому что однажды утром я проснулась в другой вселенной, а потому что подвела себя к порогу безумия из-за стремления к тому, чего мне никогда не заполучить. К тому, чего я не заслуживаю, но все равно страстно желаю. К любви. Магии. Счастью.

Что такое мечты, как не глубочайшее выражение человеческой природы? Что движет этой природой, как не желание быть счастливым?

Однако в погоне за мечтами я разрушила свое счастье. В отчаянных попытках добиться чего-то мнимого и воображаемого непоправимо искалечила себе душу.

Здесь я из-за этого потеряла Рексу. На Земле – потеряла все.

– Нет, – отвечаю я, не успев себе помешать. – Они того не стоили.

Я говорю так тихо, что никто из друзей не улавливает моих слов. Но я вижу вспышку в глазах сфинкса и понимаю, что была услышана.

– Мы ценим твою искренность, – произносит он, не шевеля губами.

Мои друзья не замечают призрачного голоса. Он прозвучал лишь для моих ушей.

Так же неожиданно и необъяснимо, как появился, сфинкс исчезает. Испустив еще одну волну рокота, каменные стены уходят под землю. Сам пол тоже меняется: становится гладким и покатым, так что у меня подкашиваются ноги. Я глухо падаю и скольжу вперед, набирая скорость. Остальных постигает та же судьба.

– Это хороший знак или плохой? – перекрикивает Ашер гул изменяющейся горы.

– Хороший, как я понимаю, – отзывается Вален. – Мы движемся быстрее, чем смогли бы пешком.

Это правда, но мы ускоряемся пугающе быстро. Ко мне возвращается тошнота, живот сводит. Голова кружится, мне плохо, я потратила жизнь на дурацкие фантазии, и вот я здесь, в мире, где мечты сбываются у меня на глазах, а я каким-то образом умудряюсь разрушать это…

Бух. Уклон тоннеля ступенчато растет, заставляя меня подпрыгивать. Слои одежды смягчают удары, но тело все равно то и дело пронзает болью.

Нас пятерых сталкивает сужающийся проход. Я вытягиваю обе руки, вцепляясь в кого получается – в одном кулаке куртка Ашера, в другом хвост Цендриона, – пока мы постепенно замедляемся.

Чтобы наконец, почти потеряв скорость, остановиться прямо перед небольшим выходным жерлом тоннеля. Снаружи висит плотная светлая дымка. За неподвижным туманом ничего не видно.

– Мы добрались, – шепчет Ашер.

Я киваю, чувствуя это всем своим существом. За этими сводами лежит Венец Мира.