Мы снижаемся, когда Цендрион и Рекса больше не могут лететь. Преодолеть получилось меньше, чем мне бы хотелось, но выбора нет. Душегуб лишил их энергии.

Цендрион ныряет под облака. Уютный лунный свет исчезает, мы мокнем в ледяном тумане. Под плотным покровом моросит дождь.

– Потому что п-прошлых препятствий нам было мало, – бормочу я, сырая и несчастная.

Фир'тал смещается вперед, чтобы вести нас. В темноте разглядеть небострова невозможно, даже несмотря на сияние феникса. Ветер мешает нам держать курс на север.

Ашер выуживает из пояса компас. Щурится на стрелки и ворчит:

– Он взбесился.

Разумеется, среди нитей силомагии архипелага компас бесполезен. Без лун и звезд, указывающих направление, легко сбиться с пути. Как знать, может, мы вообще случайно развернулись к материку и мчимся навстречу Залору и его войскам.

Если бы я сейчас писала книгу, как бы поступила? Говорят, писательство – это бесконечное решение проблем, но как, черт возьми, я должна решать наши проблемы без магии?

– Постойте, – выдыхаю я, вскидывая голову. – Вот оно! Вален?

– Здесь, – немедленно отзывается его голос, переданный связным кольцом.

– Мне нужно, чтобы ты призвал магию.

– Это опасно, особенно в такую погоду, – говорит Ашер. – Его заклятие куда-нибудь унесет.

– На это я и рассчитываю.

– Ты надеешься, что вольтомагию притянет к острову, – догадывается Вален.

– Тебя не затруднит проверить?

Повисает недолгое молчание. Потом слева вспыхивает сине-белый язык разряда. Я щурюсь от яркого света, смаргивая дождь с ресниц. Вален припал к спине Рексы. Вытянул руку вниз, перегнувшись через ее плечо. Его молния неестественно кривится, убегая, насколько я понимаю, к западу.

Рекса забирает туда, криком призывая Фир'тала. Тот возвращается и следует за ней, Цендрион догоняет их. Дождь становится сильнее. Жгучие капли бьют меня по заледеневшим щекам.

Спустя минуту Вален снова заклинает. Теперь его разряд расщепляется. Небольшая часть бьет влево, но основной удар своенравно отклоняется куда-то вправо.

Наша группа перестраивается. Мы повторяем этот маневр, пока не подлетаем к огромному острову, темнеющему в еще более темном небе. Фир'тал уносится вперед в поисках безопасного места для приземления. Раскидывает крылья, превращаясь в маяк.

Цендрион тяжело садится на каменистый берег. Рекса цепляется хвостом за ствол дерева и разворачивается против ветра. Напор воздуха помогает ей опуститься на землю. Вален спрыгивает у нее со спины, давая ей сложить крылья и расслабиться.

Ашер скатывается с правой передней лапы Цендриона. Я следую за ним, но мои движения скованнее. Хотя руки почти онемели, под холодом я чувствую тупую пульсирующую боль. Мои непослушные пальцы скользят по гладким чешуйкам дракона, и я мешком падаю ему под ноги.

Все одновременно спешат мне на помощь. Цендрион приседает, Ашер наклоняется и протягивает руку, а Вален шагает к нам, сверкая глазами.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Ничего…

– Это не ничего. – Взгляд Валена прикован к моему левому предплечью, кровавое пятно на котором уже засохло. – Ты сказала, что там только царапина.

– Так и есть, – отвечаю я. – Почти все это – кровь призрака.

Это ведь вполне возможно. После сражения, дождя и стычки с вампирами в лесу моя одежда в грязи и в полном беспорядке. Не знаю, зачем я спорю и почему не хочу, чтобы они увидели, насколько все плохо. Может, дело скорее в том, что я сама не хочу видеть, насколько все плохо.

– Как бы то ни было, тебе нехорошо, – заключает Вален. – Мы отнесем тебя вглубь острова.

– Ноги у меня не ранены, – ворчу я.

Он не обращает внимания на мое возражение и подхватывает меня на руки. Его движения уверенны и бережны. Мои раны отзываются болью, но она стихает, как только я оказываюсь в его объятиях.

Цендрион протаптывает путь в зарослях, прижав к себе крылья, чтобы не цепляться за ветки. Фир'тал держится у дракона над плечом, освещая путь. Вален и Ашер следуют за ними, приминая остатки поломанных кустов, чтобы Рексе было удобнее ползти.

– Насколько все действительно серьезно? – негромко спрашивает Вален на ходу.

– Все в порядке.

Он бросает на меня недовольный взгляд.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду обратное, когда так говоришь.

– Ничего смертельного, – отвечаю я, предпочитая не напоминать ему о тысячах вещей на предстоящем пути, которые еще могут стать для меня таковыми.

Наше продвижение замедляется, когда Цендрион доходит до старых, больших деревьев, которые не под силу своротить даже дракону. Он останавливается и вглядывается в листву слева от нас.

– Это подойдет.

Огромная наклонная глыба выступает из кустов ежевики, создавая небольшую поляну. Такое пространство удобно охранять, а валун обеспечит какую-никакую защиту от стихии.

Цендрион вытаптывает место для нашего лагеря. Фир'тал обосновывается под каменным навесом, Ашер приносит ему хворост для костра. Я бесцельно слоняюсь вокруг, неспособная помочь друзьям обустраивать наше маленькое жилище. Руки мучительно ломит от любых попыток ими пошевелить.

– Есть тут что-нибудь съедобное? – спрашивает у меня Ашер. – Может, вон те грибы?

– Ядовитые. Но здесь могут быть и неопасные. Пойду поищу.

– Нет уж, только не одна, – говорит Вален. – Я помогу.

Я колеблюсь, разрываясь между желанием быть рядом с ним и природным упрямством. Крайняя степень независимости – лишь защитный механизм, для понимания этого не нужен и психотерапевт. Я просто предупреждаю душевную боль.

Но Валену я доверяю. А теперь и он доверяет мне. Я киваю, принимая его помощь, и от этого решения чувствую себя лучше.

– Думаешь, на этом острове растет что-нибудь пригодное к употреблению простыми смертными? – спрашивает он, когда мы ступаем в лес.

– Звездный мох. – Я указываю на ствол узловатого дерева. Крохотные цветки, мерцающие холодным светом, венчают тонкие, похожие на усики, стебли, растущие из темно-изумрудного ковра.

– Он съедобен?

– Ну, технически да. То есть он точно тебя не убьет.

– Мы к этому вернемся, – сухо говорит Вален.

Он продолжает шагать, удаляясь от сияния пламени Фир'тала. Я остаюсь на месте, уставившись на звездный мох.

– Ты как?

Вален возвращается, оглядывая меня с видом врача у постели умирающего. От близости к нему, от его пристального взгляда у меня перехватывает дыхание. В животе что-то переворачивается, пока я восхищенно смотрю на его скулы и темную щетину на щеках.

Сама себе не верю. Посреди смертельно опасного приключения я решаю повести себя как влюбленная шестиклашка. Казалось бы, мне должно хватать ума на большее.

Должно, но не хватает. Все происходящее для меня внове, но во многих смыслах это – это внимание от мужчины – самый неизведанный опыт. Я описывала расцветающую между Кайлой и Валеном любовь, разделяла с ними тревоги и горести, но делала это издалека. Между нами лежала целая вселенная. Я была отстраненным наблюдателем, сидящим в безопасности на Земле.

Когда я уже собираюсь солгать ему и сказать, что все в порядке, Вален чуть наклоняет голову.

– Твои глаза.

– Что с ними не так?

Я поднимаю руки в неосознанном неуверенном жесте и жалею об этом, как только чувствую проснувшуюся боль.

– Ничего. – Его лицо принимает то же выражение, которое я вижу, когда он связан с глубочайшей частью источника магии, когда он на одной волне с энергией вселенной и может видеть ее нити. – Они другие.

– Что значит «другие»? – Мой желудок снова делает кульбит. Внутренности соревнуются за золото по гимнастике.

Вален отвечает не сразу. Смотрит, будто завороженный, взглядом и отстраненным, и пронизывающим. Этот взгляд обжигает, каждая частица моего естества приходит в боевую готовность. Он смотрит словно не на меня, а сквозь меня. Словно, что бы там ни было с моими глазами, видит не их, а то, что за ними.

– У Кайлы они не такие. – Он убирает пряди волос с моего лица, очевидно, не отдавая себе отчета ни в этом движении, ни в том, как оно действует на меня. – Я только теперь заметил. Они…

– Темнее? – подсказываю я без усмешки.

– Нет… по крайней мере, не в общепринятом понимании. – Он слишком близко. Мы слишком долго смотрим прямо друг на друга, но я не в силах отвести взгляд. – Возможно, слово «глубже» было бы уместнее. Они темные лишь потому, что в них сокрыто больше, – как океан темнее лужи.

Охренеть.

Когда мне в последний раз делали такой комплимент? Думаю, что ответ – «никогда». Неспособная справляться с комплиментами любого рода, не говоря уж о тех, что опаляют мою душу и прижигают застарелые раны, я непроизвольно стремлюсь отвести внимание от себя.

Однако, открыв рот, чтобы ляпнуть что-нибудь пустое и легкомысленное, говорю другое:

– А твои глаза – будто галактики. Каждая искра – это звезда.

Вален изгибает бровь, и я понимаю, что допустила роковую ошибку. Начать хотя бы с того, что мужчинам редко делают комплименты, связанные с их внешностью, а Кайла – далеко не поэт. Не уверена, что она, с ее скудными навыками общения, когда-нибудь одаривала его достойным комплиментом. Вся химия между ними на страницах моих книг была вдохновлена шутливыми перепалками из молодежных романов.

Это глупо. Хуже того, это опасно. Я на скользкой дорожке, ведущей от комплиментов к чувствам и далее к признаниям, произносить которые я не хочу. Надо с этим заканчивать.

– Ладно, в общем. – Я откашливаюсь. – Думаю, звездный мох нам пригодится.

Вален моргает от такого поворота беседы, но подхватывает:

– Не самый аппетитный ужин, но бывали и похуже. Как знать? Может, это повкуснее пеммикана.

– Не в качестве еды. Как навигационный прибор. Чем дальше на север, тем хуже будет погода. Мы не сможем полагаться на звезды. Но листья мха всегда смотрят на север, видишь? Магия влечет их к Акариону, к Северной Звезде.

«Которая сияет так же ярко, как твои глаза», – нашептывает мой мозг. Я заталкиваю эту реплику обратно на случай, если когда-нибудь решу написать халтурный любовный романчик.

Он чуть заметно изгибает губы.

– Давай заберем его в лагерь.

Хотя провизии наша вылазка не принесла, остальных впечатляет предложенный мной способ навигации. Один балл звездному мху. Он все-таки оказался чем-то полезен.

Ашер достает стеклянную бутылку, полную питательного сильфидьего молока, и мы с друзьями передаем ее по кругу. Он вливает часть богатого белками напитка в клыкастую пасть Рексы перед тем, как предложить последний глоток мне.

Я мотаю головой.

– Поделите между собой. Я же ничего не делаю.

– Шутишь? – говорит Ашер. – Ты провела нас сквозь бесчисленные преграды.

– Я не летаю, не могу заклинать…

– Зато ты гений. – Это уже не Ашер, а Вален. – Ты нужна нам здоровой и в ясном уме, если мы надеемся добраться до Венца Мира. Так что, мой дорогой автор, я настаиваю, чтобы ты допивала.

Я отмечаю, что Вален тоже перестал называть меня Кайлой, но слишком измотана, чтобы осмыслять всю подоплеку этой перемены. Мой беспокойный разум, обычно склонный жадно хвататься за любые мелочи и вдумываться в них, пока я не превращусь во взвинченную развалину, сейчас милостиво молчит. Ашер опрокидывает остатки напитка мне в рот. У молока пресный, простой вкус, но даже несмотря на то, какое оно ледяное после полета, мне становится теплее.

– Нужно заняться твоими руками, – говорит он.

– Сейчас с ними все нормально. Правда, – добавляю я, когда Рекса беспокойно утробно урчит. – Подождут, пока мы отдохнем.

И мы устраиваемся на отдых, потрепанные и промокшие. Лежа между Фир'талом и потрескивающим костерком, я превращаюсь из сосульки в человека. Цендрион и Рекса служат заслонами, и это вкупе с защитой, дарованной каменной глыбой, оберегает нашу поляну от секущего ветра.

Остальные один за другим засыпают. Фир'тал жмется ко мне и, даже задремав, продолжает сушить мою одежду. Ашер мирно похрапывает, примостившись под крылом у Рексы. Только Вален продолжает бодрствовать. Сидит справа от меня и скармливает пламени ветки.

– Тебе надо поспать, пока можно, – говорю я ему.

Он какое-то время молчит. Смотрит в бескрайнюю ночь, так что я почти решаю от него отстать.

– Ты однажды сказала, что была частью каждого персонажа, а каждый из них был частью тебя, – шепчет он, прерывая молчание. – Это включая призраков и тенечудищ? И лорда Залора?

– О, особенно его. – Брови Валена прячутся в растрепанных ветром прядях, успевших отрасти в дороге, и я вздыхаю. – Ну, и да, и нет. Он воплощал одну из сторон моей тьмы. И потому был для меня важен.

Между нами повисает тишина. Трещит костер. Я ногой подкидываю в огонь очередную ветку.

– Можешь описать ее? – просит он наконец. – Свою тьму.

Я задумываюсь. Вален психически устойчив. Хорошо приспособлен к жизни. Боюсь, он такого не поймет. Зато не боюсь, что он станет, подобно людям на Земле, высмеивать или презирать меня. Я с шумом выпускаю из легких воздух, собираясь с силами. Искренность тоже требует храбрости.

А герой должен быть храбрым.

– Думаю, она состоит из разных вещей. И она своя для каждого, кто с ней столкнулся, – начинаю я с осторожностью человека, на цыпочках пересекающего минное поле. – Суть в том, что мой мозг работает не совсем так, как положено. И я никак не могу это исправить. Я пыталась не обращать внимания, пробовала медикаменты – зелья по-вашему – и пробовала топить себя в алкоголе, и еще я старалась… я так старалась быть другим человеком.

От меня не ускользает ироничность того, что мое желание наконец исполнилось. Однажды утром я проснулась в теле Кайлы Старблэйд, и все же меня до сих пор преследует тень той, кем я была на Земле.

– Почему ты хотела быть кем-то другим?

– Спроси лучше, почему не хотела, – острю я. – Этот список покороче будет.

Вален не смеется. Его взгляд вдумчиво блуждает по моему лицу, словно что-то выискивая.

– Но в тебе так много всего.

Мое сердце бьется о ребра – томясь по нему или скорбя обо мне?

– Говорят, нужно всегда оставаться собой, – шепчу я.

– Кто говорит?

– Ну, знаешь, они. Все. Общество. Мир. – Я трясу головой, прогоняя мысли об этом мире с его токсичными идеями. – Говорят, да не уточняют, что уникальность всегда сродни одиночеству.

– Ты бы предпочла быть похожей на остальных? – интересуется Вален.

– Не знаю. Едва ли. Но будь я такой, жить наверняка было бы проще. Любить то же, что остальные, слушать те же тупые попсовые песни, что и они, и вести себя так, как положено каждому так называемому нормальному человеку… Думаю, это было бы удобно.

– Как по мне, это было бы еще бóльшим одиночеством.

– Было бы скучно, наверное. Но разве не здорово уметь находить радость в обыденных вещах? Да хоть в чем-нибудь?

Моя тьма забрала радость из всего, что я делала, принесла страдания и вынудила меня закрыться. И теперь, когда я всматриваюсь в свои воспоминания о Земле, я вижу только эту тьму.

– Хотела бы я быть счастливой, – бормочу я. – В смысле, действительно счастливой. Без притворства. Искренне тянуться к другим. Иметь с людьми что-то общее. Понимать их шутки, смеяться вместе с ними, и… ладно, тебе такое не представить.

Я украдкой смотрю на него. Решительно сжатые челюсти намекают на то, что он готовится сказать что-то важное, и я внезапно чувствую страх.

– Я никогда не хотел служить, а теперь командую Смертным Союзом, – говорит он. – Мне кажется, что все смерти и проигранные битвы – моя вина. Порой я думаю, что проще было бы сдаться Залору, чтобы перестать это чувствовать. Думаю, что слишком много всего случилось, что я слишком глубоко увяз, что я никогда не смогу выбраться из этой ямы. Боюсь, что больше никогда не смогу почувствовать себя счастливым.

Я глазею на него, как громом пораженная.

– Ты никогда об этом не говорил.

– Не так уж много времени мы с тобой…

– Нет, в смысле никогда. Ты никогда не говорил Кайле об этих чувствах.

И я, почти всезнающий автор, никогда не замечала даже их проблеска у него в голове. Как я упустила эту прекрасную глубину, эту горькую правду? Я – паршивый писатель, или солериане таят больше секретов, чем я могла вообразить?

Его губы кривятся в горькой улыбке.

– Кайла спокойно переносила жестокость, так что мне не хотелось взваливать на нее свои тревоги. Из нас двоих она была сильной.

– Не уверена в этом, – говорю я, не успев подумать. – Она таила свои чувства.

Он невозмутимо пожимает одним плечом.

– Такая уж она. Мне хотелось, чтобы она раскрылась, но этого ни разу не случилось.

В его боли я вижу свою. Касаться его сейчас опасно, но я обязана дать ему ту поддержку, которой сама никогда не получала на Земле.

Какими бы невинными ни были мои намерения, объятия исключены. Вместо этого я беру его за руку. Он вздрагивает от прикосновения, отводит взгляд от костра и смотрит на меня.

На лице у него выжидающее выражение, по щекам пляшут неверные тени. Я хочу сказать целую вселенную слов, но не представляю, с чего начать. Война Теней оставила незримые неизгладимые шрамы на моих любимых. Что я могу сказать на такое? В английско-элдрианском языке 171 000 слов, и всех их не хватит. Остается прошептать:

– Ты не один. Я рядом.

Его глаза вспыхивают, а пальцы сжимают мои. Какое-то время мы просто сидим так, связанные, залитые светом костра, окутанные тенями. Никто из нас больше не заговаривает. Никому из нас это не требуется.

Каким-то образом я сказала то, что нужно.