Путь Героя – старейший сюжет книги книг. В нем есть начало, где на карту поставлено нечто важное. Середина с препятствиями, которые нужно преодолеть. И, наконец, развязка – бесповоротная и, если не счастливая, то хотя бы удовлетворительная. Герой меняется, усвоив урок.

Я уже чувствую себя другой, хотя мой великий путь к спасению Солеры едва начался. На Земле я задыхалась. Барахталась, как лягушка в кипятке, и не замечала жара до тех пор, пока все мои положительные эмоции не испарились.

– Ты слишком много улыбаешься, – ворчит Вален. – Отнесись к делу серьезно, иначе нас раскроют.

– Я и отношусь к делу серьезно, – отзываюсь я со своего места на спине Цендриона, возглавляющего строй воинов. Мы продвигаемся к северному королевству Галвия, петляя по устилающим предгорья зеленым долинам и лесам, чтобы укрыться от вражеских глаз. – Я могу быть твердо настроена спасти Солеру и пребывать при этом в хорошем настроении.

А как иначе? Солера настоящая. Если уж я не очнулась от мучительной боли изгнания, значит, застряла здесь всерьез и надолго.

Я подавляю смешок. Застряла – неподходящее слово. Это не что иное, как чудо. Я пронеслась сквозь вселенные и приземлилась в раю. Хотя даже здесь, в элдрианской глуши, бросаются в глаза следы Войны Теней. Сельскую местность усеивают подозрительные участки с засохшими растениями, напоминающие о том, как Залор отравил этот мир, и о том, что поставлено на карту.

Мой план победы прост: я использую свои знания, чтобы помочь Смертному Союзу сразить Залора. Когда тот будет повержен, а я расплачусь за свои грехи, высшие магические силы позволят мне вернуться домой.

Вален заявил, что такие рассуждения – «надуманная ахинея», и часть меня понимает, что это правда. Но даже если, пройдя свой путь до конца, я не отправлюсь обратно на Землю, я все равно спасу свой обожаемый мир.

Горный ветерок смягчает жар летнего солнца. Я закрываю глаза и купаюсь в золотистом тепле; с момента пробуждения после изгнания и до сих пор мне постоянно было холодно. Когда спереди доносится пронзительный выкрик, я приподнимаю одно веко. Стая огненных фениксов сверкает красными искрами в лазурном небе над изломанными вершинами гор.

После заката мы разбиваем лагерь. Воины, владеющие земномагией, создают из грунта столбы, а заклинатели аэромагии быстро и слаженно накрывают их полотнищами ткани.

Я скатываюсь со спины Цендриона, глядя на деловитую суету войска.

– Спасибо.

Он поводит алмазными плечами.

– Не за что.

Преисполненная обретенной радостью бытия, я кладу руку на его чешую. Он отвечает на непрошеное прикосновение сердитым взглядом, но я глуха к его негодованию.

– Драконы – не вьючный скот. Вы – гордые, разумные создания, во многом превосходящие людей. Ты сделал мне одолжение, пронеся меня всю дорогу. Я благодарна за это.

Он продолжает смотреть с прищуром, но узкие зрачки расширяются до овальных, смягчая его взгляд.

– Они должны верить, что ты – Кайла Старблэйд. Я бы никогда не согласился нести чужака.

– Но ведь нес. И я очень это ценю.

Цендрион раздувает ноздри, испуская вздох. Его теплое дыхание треплет пряди волос вокруг моего лица, убежавшие из привычной боевой косы Кайлы.

– Ты отличаешься от нее.

Он не спеша направляется на восток, к возвышенности. Мне кажется, что взмах его мощного хвоста выглядит как приглашение, так что я спешу следом, делая по четыре маленьких шага на один его большой.

– Чем именно? Я могу лучше…

– О, маскировка тебе дается прекрасно, – перебивает он. – Командующих войска ты обманула. Я сомневаюсь, что кто-либо, кроме самых приближенных к тебе, заметил бы подмену.

– Вален сказал, что я слишком улыбчивая, – ворчу я.

– Напротив, именно в твоей улыбке Кайла сияет ярче всего.

Меня пронзает чувство вины. Я смотрю на сумеречные вершины гор невидящим взглядом, шагая сквозь траву высотой мне до пояса. Меня слишком все это радует. Элдрианцы сражаются в опустошительной войне. Я не должна чувствовать такую легкость.

Я не должна быть так благодарна за неудавшееся изгнание.

Но давайте начистоту – часто ли выпадает возможность спасти мир? На Земле великие дела – большая редкость.

– Временами что-то меняется, и свет в твоих глазах меркнет. Тогда Кайла тускнеет, – продолжает Цендрион. – Это заставляет меня гадать, что за грех ты пытаешься искупить.

Я жую обветренную нижнюю губу. Только необходимость вынудила моих любимых взять меня с собой, больше ничего. Если бы прошел слух, что настоящая Кайла Старблэйд пропала, им бы это дорого обошлось. Я одна цепляюсь за идею с искуплением. Но…

– Я не знаю, – приходится признать. – Выбирай любой. Я наделала много дурного.

Такого, что, быть может, нельзя искупить; такого, что не заслуживает искупления. Такого, что преследует меня, хотя я и не могу ничего вспомнить. Плавая где-то на грани моего сознания, эти полузабытые грехи – незримые, протухшие – отравляют меня своим тошнотворным сладким душком.

Меня пронзает дрожь. Я добавляю нарочито сухим голосом:

– Что бы ни запустило эту цепочку событий, оно точно было плохим, раз забросило меня в параллельную вселенную.

– Еще одна измученная душа с загадочным неотступающим прошлым.

Цендрион склоняет голову ко мне, взбираясь на подножье горы, и я вижу в аметистовых глазах огонек, который ни с чем не спутать. Слава Оуре, хоть кому-то по душе мой черный юмор.

– Я думала, что одна тут всезнающая.

– Мне нет нужды быть всезнающим. Ты – открытая книга. Ты не пытаешься прятать эмоции, радость это или боль.

За западным хребтом тают последние отблески заката. Звездный мох и луноцвет светятся в сумерках, заливая далекие склоны нежным голубым сиянием.

Мы подходим к каменной площадке, пустым пятном выступающей из пышных зарослей. Цендрион взбирается на нее и застывает в сгущающейся темноте. Я устраиваюсь рядом с ним, оглядывая упорядоченный хаос военного лагеря.

– На Земле было не так, – сознаюсь я. – Там мне отлично удавалось скрывать эмоции.

– Не то чтобы повод для гордости.

В груди у меня что-то раздражающе зудит, требуя возразить, оправдать себя. Но открыв рот, я обнаруживаю, что сердце у меня к этому не лежит.

– Ты прав. Возможно, я постараюсь измениться, когда вернусь домой. Стану более открытой с людьми. В том, что касается чувств и всего такого.

Мысль одновременно устрашающая и заманчивая.

– Справедливости ради, это подвиг не из простых, – говорит Цендрион. Что-то в его голосе заставляет мои руки покрыться мурашками. – Боль умеет приспосабливаться. Она может проскользнуть в любую сферу твоей жизни. Она становится акцентом в голосе и маской на лице. Если потеряешь осторожность, эта маска станет твоей реальностью.

Мне знакомы эти слова. Я их написала. Это сцена из моей пятой книги. В сюжете она должна появиться намного позже, перед решающей битвой с Залором.

Слова принадлежат мне – по крайней мере, раньше я так считала, – но до этого момента я не представляла, насколько нужно мне было услышать их сказанными вслух. Не знала, насколько тяжелой стала моя душа. Не от самой боли, а от существования с ней наедине. От замкнутости. Жить в собственной голове в компании одной только тьмы никуда не годится.

– Мудрый совет, – отзываюсь я, прилагая особые усилия к тому, чтобы говорить бодро и беззаботно. – Так и знала, что ты неспроста мой любимый персонаж.

Уши Цендриона любопытно подрагивают.

– Я любимчик?

– Разумеется. Начнем с того, что ты дракон, а я главный поклонник драконов на Земле. Я из тех, кто будет не жалея сил доказывать людям, что есть разница в строении драконов и виверн. Я обожаю драконов сколько себя помню. Но кроме того, ты…

Я запинаюсь. Мы ступаем на зыбкую почву.

– Когда я считала все это лишь историей, которую сочинила сама, ты был для меня очень важен. Может прозвучать странно, но мне казалось, будто ты олицетворяешь часть моей души. Особенно после того, э-э… происшествия с Залором.

Плотину в моем сердце прорывает, и все, что она запирала, изливается бурным потоком:

– Пока ты боролся здесь, я боролась с собственными демонами на Земле. Может, это квантовая запутанность, а может, совпадение, но мы получили одинаковые травмы. А они меняют людей, понимаешь? Нечто внутри меня погасло. Тогда-то ты и стал воплощением моей тьмы.

Звездный мох на нашем камне раскрыл крохотные лепестки. Бутоны поднимают сияющие личики и тянутся к своему родичу – Полярной Звезде, Акариону. Их мягкое свечение заливает белый профиль Цендриона. Надбровья у него сведены, и я внезапно пугаюсь, что оскорбила его.

– Ты больше, чем твоя тьма, разумеется, – добавляю я. – В тебе столько всего. Ты мудрый, целеустремленный и храбрый. Я знаю. Я видела это.

Он сохраняет неподвижность. Щеки у меня начинают гореть.

– Вышло слишком безумно? Или просто слишком? – В мой фальшиво бодрый голос закрадываются лихорадочные нотки. – Ты прав, это было слишком. Давай забудем об этом.

– О чем?

– О том, что я… А. Умно. Я поняла, поняла. Да, новое правило: никаких разговоров о Земле. – «Или обо мне». – Зачем зацикливаться на том мире, когда мне надо спасать этот? К слову о нем, мы ушли уже давно. Стоит вернуться в лагерь на военный совет.

– Воистину.

Цендрион приседает. Вместо того чтобы взмыть в небо, поводит левым плечом. Отставляет крыло назад и вытягивает лапу.

Я узнаю жест, но не смею надеяться.

– Что ты делаешь?

– Предлагаю тебе прокатиться.

Во мне будто надувается, прижимаясь к органам, воздушный шарик, ноги словно уже отрываются от земли. Я вскидываю руки к лицу, на котором губы широко растягиваются в глупейшей улыбке в моей жизни.

– Правда?

Я спрашиваю это, как восьмилетка, готовая завизжать от восторга на Хэллоуин или радостно заверещать от того, что в город приехал цирк.

Цендрион поводит головой, приглашая меня забираться на борт. Я не выдерживаю – бросаюсь к нему и обнимаю за основание шеи, прижимаясь щекой к гладким чешуйкам.

Под моей грудной клеткой что-то вибрирует, звук такой низкий, что я его не столько слышу, сколько ощущаю. Цендрион урчит, и это не похоже на обычное рычание. Скорее на мурлыканье, гулкое и умиротворенное. На звук, который драконы издают, когда счастливы.

Я карабкаюсь ему на спину, перебираясь через выступающий крыловой сустав. Устроившись, чувствую, что каждая мышца в его теле натягивается, как тетива лука.

– Держись крепче, – говорит он.

Один могучий взмах – и мы в воздухе.

Я испускаю торжествующий вопль, мой желудок обрушивается вниз и остается на земле, а я уже лечу прямо в ночь. Вокруг свистит ветер. Влажные пласты воздуха оседают на кожистых перепонках крыльев Цендриона, поднимающего меня к небесам.

Летняя военная форма довольно тонкая, а затяжные последствия изгнания сделали меня чувствительной к холоду. Я начинаю мерзнуть, но мне все равно.

Я лечу.

Все об этом мечтают, хотя, признаю, большинство людей мечтает не о полете на драконе. Ничто на Земле не способно уподобиться этому – ни самолеты, ни аэротрубы, ни прыжки с парашютом. Это чистая, безграничная свобода.

Мир расстилается под нами. На западе лунный свет заливает пышные равнины и угодья. На востоке вдоль горизонта выстроились мерцающие огни: череда городов на извилистой речке Исанде. Слезы у меня текут не только из-за встречных потоков воздуха. От этого вида сердце может остановиться – или пробудиться. Ради такого вида стоит жить.

– Можно кое-что спросить? – перекрикиваю я ветер.

Цендрион наклоняет голову и косится на меня горящим глазом. Восходящая Старолуна одолжила колдовское свечение его взору и шелковистый блеск чешуе.

– Когда Кайла просила драконов о помощи, ты один согласился. Почему?

Я, конечно, объясняла его решение в книгах. Оно важно для повествования, это краеугольный камень дружбы Кайлы и Цендриона. Но теперь, повстречав Цендриона настоящего, я понимаю, что не коснулась даже поверхности их взаимосвязи. Я упустила целые глубинные пласты. Не только в своих книгах, но и в своей жизни. И я хочу большего. Я хочу понять, хочу охватить все недостающее.

Мы отклоняемся к югу в тишине, паря в высоких воздушных потоках. Судя по той части его морды, что я вижу, дракон задумался. Он смотрит вдаль рассеянным взглядом.

– Я увидел в ней кое-что знакомое, – отвечает Цендрион наконец.

Не очень развернутый ответ, но мне этого достаточно. Мы с ним родственные души, даже если он об этом не знает.

«Прости», – думаю я, слишком боясь произносить это вслух. Нелегко сжиться с мыслью, что Цендрион был повержен не по моей вине. Я лишь описала его падение от рук Лорда Теней, но во мне все еще плещется чувство вины.

Дракон закладывает вираж. Я прижимаюсь к нему, чтобы не упасть, и хватаюсь за два перламутровых спинных нароста из тех, что тянутся вдоль его позвоночника. Он сворачивает к лагерю и снижается по широкой спирали, чтобы дать мне еще немного насладиться полетом. На северной окраине долины светится большой навес. К этому часу командование должно было уже собраться там, чтобы обсудить дальнейшую тактику.

Наверное, они гадают, где Кайла Старблэйд.

На мгновение я тоже задумываюсь о том, где же настоящая Кайла. На Земле? Если так, то, надеюсь, она хорошо проводит время. С ее магией это должно быть легко.

А что насчет моей семьи, друзей, коллег, издательской команды? Сколько я отсутствую по земному времени? Пропустила ли крайний срок сдачи правок?

– Мне все равно, – шепчу я. Зачем тратить силы на беспокойство о книжном мире Солеры, если я занята жизнью в нем? Буду беспокоиться, когда вернусь. Если вернусь.

Стану ли я грустить, если никогда не отыщу путь домой?

Я тут же решаю, что ответ – «нет», и решительное «нет». Эрик занят собственной жизнью, семье я не нужна, а моя команда просто переключится на следующего громкого автора. На Земле я лишь мгновение, модное увлечение, однодневка.

Здесь я – легенда.

Цендрион снижается и вытягивает задние ноги. Я непроизвольно наклоняюсь вперед, смещая наш общий центр тяжести. Дракон садится на краю лагеря, пригибая траву медленными взмахами крыльев.

– Это было невероятно, – говорю я, задыхаясь от восторга, пока скатываюсь с его спины и приземляюсь на ослабевшие ноги.

– Мне нужно соответствовать званию твоего любимчика.

На сей раз на моем лице расцветает улыбка неподдельного обожания. Это уже не слепая влюбленность в собственного персонажа – это зарождение любви к самостоятельному, независимому, понимающему созданию.

У меня появился первый настоящий друг на Солере.

Порой мечты все-таки сбываются.