…Не гляди на меня виновато, я сейчас докурю и усну – полусгнившую изгородь ада по-мальчишески перемахну…

Рассвет только окрасил небо в оранжевый цвет, а электричка уже мчалась по пригорку меж золотистых полей. Вагоны были пустыми, ведь все уехали с дач в воскресенье и не стали ждать до понедельника, чтобы попасть на самую первую электричку. Два часа из трех Щегол с Сорокой проспали на плечах друг друга. А когда только что проснувшееся солнце скрылось за плотным полотном туч, стало не до сна. Прижавшись друг к другу, будто взъерошенные воробьи в мороз, они ждали окончания поездки. За окном снова замелькали индустриальные пейзажи и показались серые обрушенные дома с торчащими из пеноблоков железками. Город встретил прибывших гостей бирюзовым вокзалом, что в пасмурную погоду казался бледно-зеленым и совершенно не притягательным. Щегол посмотрел на адрес, записанный ручкой на листе бумаги. В голову невольно пробрались воспоминания о самом первом дне в Птичьем городе, когда Щегол так же стоял на мрачном вокзале с листком в руках и предвкушал, что будет ждать его впереди. Кто же знал, что через год он будет стоять уже на другом вокзале с адресом в руках, чтобы спасти тех, к кому шел как на эшафот.

Вчера они с Сорокой открыли на компьютере файл со всеми данными, которые собирал Чиж, чтобы найти его адрес и связаться с ним. Открывать документ не хотелось ни Щеглу, ни Сороке. Глупо, но это окончательно разрушало правила Сокола о полной конфиденциальности. Если раньше можно было еще сказать, что все как прежде, то сейчас будто кто-то раз за разом вспарывал кожу в разных местах. Швы, которые можно было бы наложить поверх, уже никто не снимет, и они будет напоминать о прекрасном времени, когда их еще не было. Это было похоже на прикосновение к чему-то запретному и личному, что не должно стать достоянием общественности. Сорока тоже чувствовала эту неправильность. И чувствовала сильнее Щегла. Ему даже показалось, что Сорока воспринимала этот шаг почти так же болезненно, как и распад Гнезда. Но выбора не было.

– Сделай это без меня, – попросила тогда Сорока. – Просто быстро найди адрес и отключай все к чертовой матери.

Так Щегол и сделал. Хоть компьютер и загружался невыносимо долго, но адрес записать он успел за пару секунд. Слава Чижу, что все данные у него были расфасованы по папкам, и Щеглу не пришлось лезть куда-то еще. Они отключили компьютер и закрыли Гнездо на большой ржавый замок. Прежде Щегол не помнил, чтобы домик хоть когда-то закрывался. Обычно он всегда был полон людьми, а ночью их всех сторожила собака. За год все переменилось настолько кардинально, что Щегол теперь вздрагивал от любого шума в Гнезде и спал с пистолетом под подушкой. Он все боялся, что Огинский снова решит наведаться в лес и закончить свою игру в прятки без предупреждения. А до этого момента они с Сорокой жили в непонятном состоянии, ожидая чуда.

Блуждать по новому городу было странно и непривычно. Дома выше, люди хмурятся сильнее и слишком много транспорта. Этот город был намного крупнее Птичьего, и Сорока со Щеглом чувствовали себя неуютно. Будто бы их вырвали насильно из привычного ритма жизни и поместили в абсолютно новую среду, к которой нужно было учиться заново приспосабливаться. Казалось, повернешь голову на девяносто градусов – и местность полностью изменится и появятся только новые лабиринты, из которых не найти выхода. Вцепившись в руки друг друга, Щегол с Сорокой кое-как смогли найти дом в спальном районе, до которого пришлось добираться на метро. До нужного этажа Сорока так и не выпускала руку Щегла из своей, а когда перед ними показалась дверь квартиры, то внезапно отстранилась и отошла на пару шагов назад. Щегол понимал ее и не стал настаивать, а сам позвонил в дверь. На пороге показалась девушка с такими же рыжими волосами и веснушками, как у Чижа, и широко улыбнулась.

– Вы к кому? – Она окинула взглядом Щегла.

– К Ч… – Было абсолютной глупостью не узнать имя Чижа, прежде чем к нему ехать. – К вашему брату. – Щегол понадеялся, что не прогадал, и эта девушка сестра Чижа.

– К которому? У меня их несколько. – Она рассмеялась и скрестила руки на груди.

– Который… – Он хотел сказать «рыжий», но понял, что эта характеристика не подходит. – Моего возраста примерно.

– Супер. Выборка сокращается до двух. Еще какие приметы?

– Ну, умный такой. В компьютерах разбирается. Читает много.

– В точку. – Она щелкнула пальцами в воздухе. – Такой имеется, сейчас позову. – Она еще раз окинула взглядом гостей и заулыбалась.

Щегол тяжело вздохнул и обернулся на Сороку, что водила пальцем по штукатурке на стене. Она выглядела отрешенной, расстроенной и такой чужой. Это совершенно было не похоже на Сороку, которую Щегол узнал за последние пару дней. В самом начале Сорока была едкой, черствой и очень больно кусалась. Потом Щеглу она открылась как очень травмированная и запуганная девушка. А последние пару дней он наблюдал очень светлого и жизнелюбивого человека. Для Щегла было бы больно упустить эту нить их взаимоотношений, которая была тонкой, как паутинка, длинной и крепкой. Сорока стала ярким светом для Щегла, а он, в свою очередь, пообещал ей постоянство и безопасность, которую в нынешних условиях очень тяжело обеспечить. На пороге появился Чиж. Он выглядел лучше, чем в день, когда уходил из Гнезда. На его лице больше не было редкой рыжей щетины и синяков под глазами. Волосы, которые уже лезли ему в глаза и путались грязными прядями, он подстриг. Теперь он стал похожим на нормального Чижа, который существовал до Птиц, но все равно что-то неуловимое выдавало в нем привычную надломленность.

– Что… – Он устало потер переносицу. – Что вы здесь делаете?

Злость на Чижа снова обожгла внутренности. Щегол был уверен, что справился с эмоциями еще в электричке. Однако стоило ему увидеть Чижа, который теперь живет как ни в чем не бывало, так сразу захотелось напомнить ему обо всем, от чего он так трусливо сбежал. Любезности не осталось места, и Щегол оперся на дверной косяк.

– Пригласишь войти? – процедил он сквозь зубы. – Это срочно. Иначе бы мы не поехали, сам понимаешь.

Чижа коробила мысль, что Птицы будут находиться в его доме, но выбора у него не было. На лестничной клетке затевать подобные разговоры точно не следовало, поэтому впустить Птиц в дом означало быстрее отделаться от их присутствия. Чиж устало вздохнул, а потом махнул рукой, пропуская их внутрь. Квартира его семьи походила на лабиринт с новой дверью на каждом углу, и это было оправданно, поскольку из каждой двери выбегало по ребенку, и они общей кучкой носились по коридорам. Чиж увел Щегла и Сороку в дальнюю комнату, где сидела девочка-подросток.

– Ев, можешь выйти, пожалуйста. – Чиж положил руку на плечо сестре. – Мне надо с ребятами поговорить, а потом продолжишь делать домашку.

Девочка недоверчиво окинула взглядом незнакомцев, а потом нахмурилась. Она была такой же рыжей, веснушчатой, но еще сильнее походила на Чижа, чем девушка из дверного проема. Наверное, так казалось за счет хмурого взгляда. Девочка схватила Чижа за руку.

– Ты же не пропадешь снова?

– Не пропаду, обещаю. – Он потрепал ее медные волосы. – Иди, а потом я тебе помогу с физикой.

Девочка еще раз посмотрела на Щегла, а потом вышла из комнаты, хлопая дверью. Комната была небольшой для троих жильцов: один письменный стол с компьютером, три кровати и большой шкаф. Щегол долго осматривался, чувствуя себя не в своей тарелке, незваным гостем, что разрушил семейную идиллию. Чиж указал рукой на свою кровать, чтобы Сорока и Щегол присели.

– Ну так? – Сам Чиж устроился за компьютерным столом, будто бы и не уходил из Гнезда.

– Огинский убил Сизого. Потом он убил Глухаря и собирается убить Сокола, – не церемонясь, сказала Сорока. – Он назначил Соколу дату казни, Матросов считает, что ты знаешь.

Чиж замер. Слова Сороки вернули его в домик в лесу, где проблемы совершенно другие. Там не нужно думать о должности на работе, о долгах по учебе или о том, в какой рубашке ты выйдешь на улицу. В Гнезде ты каждый день задумываешься над тем, что можешь сделать для Птиц, чтобы никто из них не погиб. Куда ты направишься, чтобы ночью избежать кошмаров. И что подкинет судьба на порог на этот раз. Казалось, Чиж даже перестал дышать. Щегол вспомнил, каким он был последние дни и как заливал горе первым попавшимся алкоголем. Ему только удалось сойти с этого пути, как за ним снова пришли.

– Огинский, значит. – Чиж прикрыл рот рукой. – Я не знаю, чем вам помочь. Но если вы пришли напомнить мне о моей вине, то надобности в этом нет. Я знаю, что виноват. Я знаю, что своими руками убил его. Спасибо за визит, но я не могу вам помочь.

Еще секунда – и их выгонят. Еще секунда – и последний шанс будет утерян. Щегол видел, как лицо Чижа побледнело, а взгляд метался по комнате. Сорока со Щеглом снова вернули его в тот день. Снова напомнили о ранах, которые так и не начали заживать.

– Мы здесь не для того, чтобы бередить старые раны. – Щегол попытался сгладить углы. – Пожалуйста, подумай, ты же умеешь. Чиж, ты наш последний шанс спасти Сокола. Последний шанс отомстить за тех, кого мы потеряли.

Чиж нахмурился, а потом потрепал свои волосы. Лицо его смягчилось, а значит, он готов попытаться. Он еще долго молчал, прежде чем согласиться помочь, ведь согласившись, он снова вступит в эту лужу грязи, и не факт, что сможет выбраться чистым. Птичья жизнь утягивала за собой и стирала все, что было до и будет после. Если однажды ты запачкался, то уже никогда не сможешь отмыть это пятно со своей памяти и стереть дни, которые провел в Гнезде. Птицы были клеймом, которое могли увидеть лишь те, кто сам получил его в маленьком домике в лесу.

– Хорошо. – Чиж кивнул. – Но я, честно, даже не представляю, как я могу знать дату казни Сокола. Давай вместе подумаем, где вообще Сокол и как с ним можно связаться?

– Мы не знаем. Огинский держал с ним связь через стационарный телефон, а в Гнездо точно не поступало никаких звонков. Местоположение его тоже неизвестно.

– Тогда мы в тупике, товарищи. – Чиж хлопнул в ладоши. – И с чего этот наркоман решил, что я знаю? Это же идиотизм.

– У Сокола с собой мобильник. Может, как-то через него?

Чиж свел брови над переносицей и постучал пальцами по крышке стола. Щегол скрестил пальцы за спиной, надеясь, что в эту рыжую голову поступит умная идея и Птицы успеют спасти своего лидера.

– Мимо. У меня нет доступа к его мобильнику. Только… – Внезапно его лицо побледнело еще сильнее. – О господи! Какой же я идиот!

Чиж включил компьютер и начал что-то искать. Щегол переглянулся с Сорокой, надеясь, что она поняла, о чем говорит Чиж, но на ее лице читалось такое же недоумение. Чиж щелкал мышкой, переключая вкладки с одной на другую, а затем на экране что-то появилось, и он прерывисто выдохнул.

– Мы с Сизым, когда только пришли в Гнездо, дурачились, и я подключил к компьютеру его мобильник. Все сообщения и звонки можно посмотреть с монитора. – Он указал на экран.

– Разве для этого не нужен компьютер из Гнезда?

– Необязательно. Я помню пароль с этого сайта.

На экране высветилось последнее сообщение Соколу, где были и дата и место. Сегодня. Сердцебиение Щегла ускорилось, а перед глазами помутнело. До города добираться три часа на электричке, и не факт, что они успеют. Времени было в обрез, а они с Сорокой находятся в другом городе без шанса прибыть на место быстрее. Даже если пуститься в бега сейчас. Каков был шанс, что Огинский уже не выпустил пулю в лоб Соколу?

– Это сегодня. – Чиж почесал затылок. – Времени совсем мало.

– И так ясно, умник. – Сорока поморщила нос.

– Не психуй. – Чиж поднялся со стула и открыл шкаф, чтобы накинуть зеленую куртку. – Одолжу у отца машину, не думаю, что он будет против. Все быстрее, чем на автобусе или электричке.

Сорока переглянулась со Щеглом. Отказываться не было смысла, ведь на руку это будет всем. Сорока и Щегол желали поскорее добраться до дома, а Чиж надеялся искупить свою вину. У него была возможность предотвратить смерть Глухаря и даже Сизого, но он ничего не сделал. Чиж мог узнать раньше, что Огинский звонил и писал Сизому в день убийства, мог увидеть фотографию с Гуровым, но ничего не сделал. А заплатили за это невинные люди своей жизнью.

Ехать в машине с Чижом было тем еще испытанием. Щегол злился на него за прошлые ошибки, но не хотел рисковать и без того шатким положением пассажира. Сорока была обижена на то, что Чиж оставил ее в Гнезде, зная, как она боится одиночества. Желания вступать с ним в диалог у нее не было, и поэтому Сорока разместилась на заднем сиденье, надеясь немного поспать. Она сложила руки на груди и уткнулась носом в ворот куртки. Щегол же сел рядом с Чижом на переднее пассажирское сиденье, чтобы не показаться совсем уж грубым. Вскоре Сорока засопела, а атмосфера так и требовала диалога. Два часа в абсолютной тишине превратились бы в пытку из недосказанных обид. Щегол вздохнул и оперся лбом на стекло.

– Вы типа вместе теперь? Любовь, все дела? – Чиж вполоборота посмотрел на Щегла.

– Я просто пообещал не оставлять ее. – Щегол пожал плечами. – И не оставлю.

Чиж усмехнулся и провел рукой по лицу. Снова камень в его огород. Снова камнем по рукам, мол, не лезь. Щегол хоть и успокоил бушевавшую злость после того, как Чиж предложил помощь, но до дружеской беседы им было еще слишком далеко.

– Я не мог остаться, ты же это понимаешь. – Он стал говорить тише. – Каждый день я просыпался с мыслью, что хочу убить себя. Каждый день я засыпал, надеясь, что завтра будет лучше. Лучше не становилось. – Чиж снова посмотрел на Щегла. – Семья помогает не оставаться наедине с собой подолгу. Напоминает, что я еще нужен. Они не знают, и только это еще держит меня на плаву.

– Он и мне был другом. Я тоже его потерял. Мне тоже больно, но мне бы не хватило наглости сбежать после всего, что Сизый сделал для Птиц.

– Пожалуйста, не сравнивай и поверь мне, что это не одно и то же. – Он замолчал и задержал дыхание, чтобы хватило сил говорить дальше. – Когда я вернулся, все спрашивали меня о нем. Ты только прикинь, каково было говорить им всем, что я не знаю. Что это не я потянул его за собой. Что мы не сбегали вместе, а просто совпало. Как оказалось, обвинения с меня сняли еще полгода назад. Прошел уже месяц с его смерти, а я все еще хочу застрелиться от мысли, что был настолько слеп. – Он опустил взгляд. – И что не узнал про Огинского раньше.

– Я злюсь на тебя, но не виню. – Щегол запрокинул голову. – Когда погибают люди, виноваты те, в чьих руках оружие.

– Спасибо. – Чиж скупо улыбнулся. – Надеюсь, у вас с Сорокой все будет хорошо. Главное, заметь, что она влюблена в тебя, до того, как случится непоправимое.

Щегол ничего не ответил. За окном мелькали желтые поля под тяжелым серым небом. Если держать при себе мысль о том, что завтра все станет лучше, то день перестает быть последним. Что бы ни произошло через пару часов, пока со Щеглом остается память о светлых днях в Гнезде, он будет чувствовать себя не зря прожившим эту жизнь. В зеркало заднего вида он посмотрел на Сороку и невольно улыбнулся. Щегол готов был отказаться от Гнезда, от тихой жизни в лесу, но только не от Сороки и воспоминаний о Птицах. Только бы она была рядом и чувствовала себя в безопасности. Появилось желание закрыть ее собой, спрятать, пока все не закончится и не вернется на круги своя. На въезде в город безмятежность пропала, а появилось слепое чувство тревоги и страха. Словно неведомый демон таится за каждым углом и ищет момента, когда напасть. Напасть неожиданно, не встретив сопротивления. Впиться длинными клыками в нежную плоть и высосать остатки жизни и надежды на хороший финал Птичьей истории. Он нападает не потому что голоден, а потому что ему весело смотреть на прожорливый страх жертвы, которая готова затянуть петлю, лишь бы больше так не боятся.

– Надо заехать в одно место. – Сорока просунула голову между передних сидений. – Это важно.

Чиж кивнул, и машина покатилась по знакомой трассе на окраину леса, где располагалось Гнездо. Перед самым лесом был какой-то полуразрушенный район со множеством заброшенных зданий, маленьких домиков и ларьков с дешевыми сигаретами. Сорока указала на бетонную постройку с высокой травой вокруг. Здание было серым, с потрескавшимися блоками и возвышалось на два этажа. Для полного эффекта не хватало черных воронов, что будут кружить над строением и распугивать присутствующих своим карканьем. В голове замелькали картинки, словно из сна, и Щегол зажмурился.

– Здесь я впервые встретился с Соколом и Ласточкой. Сюда привели меня символы. – Он свел брови над переносицей, отгоняя прочь тоскливые воспоминания.

– Да. Нас с Сизым тоже. – Чиж печально улыбнулся и вышел из машины вслед за остальными. – Он тогда радовался каждому символу и думал, что это конец пути. Еще и компьютер по очереди несли. Так вымотались, как сейчас помню. Руки потом еще пару дней болели. Как два идиота весь город обошли с компьютером в руках.

Щегол прерывисто вздохнул, представляя, каково сейчас Чижу предаваться воспоминаниям. Его и самого периодически терзали мысли о прекрасных днях, когда все были живы, когда Птицы были в полном составе. Щегол знал, что это сравнимо с тем, будто бы на живую вспарывают загнившую рану и льют туда чистый спирт. Обеззараживает, но ужасно болит.

Сорока выпорхнула из машины и побежала к входу по протоптанной тропинке. Щегол с Чижом направились следом за ней. Она бежала так быстро, что Щеглу стало не по себе. Он хотел окликнуть Сороку, чтобы она объяснила, что происходит, но быстро отогнал эту мысль прочь. Сейчас она не стала бы попусту тратить время, а значит, приехали они сюда не просто так. Поднявшись на второй этаж, в котором уже вовсю сыпались кирпичи и разваливались стены, Сорока метнулась к спальному мешку, на котором лежала Ласточка. Ее руки были привязаны шпагатом к железной трубе, и от попыток выбраться на запястьях уже остались красные следы. Ласточка стерла себе всю кожу, и места соприкосновения с веревкой уже начинали кровоточить. Она подняла взгляд, словно напуганное животное, что, несмотря на свой страх, было готово вцепиться в горло каждому, кто помешает.

– Он ушел! Сука! Он оставил меня! – Ее плечи дрожали, а голос срывался на крик. – Он собрался умереть и связал меня, чтобы я не мешала.

Сорока одним движением перерезала веревку, а после прильнула к Ласточке, хватаясь за ее плечи и уткнувшись носом в шею. Ласточка изумленно замерла, боясь, что все это бред или галлюцинации и на самом деле никто не пришел за ней. Никто не поднялся в старое здание и не освободил ее из оков, в которые опутал ее Сокол. Это все только казалось, это все ее фантазии. Но когда горячие слезы обожгли ее шею, а тонкие пальцы Сороки оставили следы на коже под курткой, то сомнений в том, что этот сон реален, не осталось. Ласточка дрожащими пальцами провела по спине Сороки, а после также сильно прижала ее к себе. Колючая и резкая Сорока наконец-то стала такой, какой Ласточка помнила ее в первые дни жизни вместе. Она любила обниматься, любила прижаться к ней перед сном, чтобы согреться, а еще любила долго разговаривать. Одной яркой вспышкой Ласточку лишили этой части Сороки, а сейчас заново одарили этой радостью жизни.

– Прости меня, – шептала Сорока в ее шею. – Умоляю, прости меня за все. Я так виновата перед тобой. Я такая дура была. Такая дура, ты же знаешь? Столько гадостей наговорила. За все эти годы… столько всего сказала… Прости меня! Прости, пожалуйста!

Ласточка отстранилась от Сороки, обхватила ее лицо руками, а затем едва заметно улыбнулась. Принимая все ножевые удары от Сороки, Ласточка молча зализывала раны, не переставая любить девочку, которую однажды согласилась оберегать. Взвалив эту ношу на свои плечи, она не представляла, что это будет ей не по силам. Сорока и Сокол полосовали Ласточку со всех сторон, выжидая, когда же подтвердятся их гипотезы об отсутствии любви. Они все ждали, когда у Ласточки закончится терпение скрывать свою злость к ним. Как маленькие дети, они стучали ногами и махали руками, когда не хватало тепла. Выводили Ласточку хоть на какие-то эмоции, чтобы не чувствовать холод в свою сторону. Она любила их обоих и ненавидела себя за то, что они дошли до грани.

– Я тебя ни в чем не виню. Ты была ребенком. Да и сейчас еще тоже совсем ребенок. – Ласточка улыбнулась. – Помнишь, я говорила, что всегда буду любить тебя? – Она погладила светлые волосы Сороки. – За все это время ничего не изменилось, моя Птичка.

– Мы знаем, где Сокол. – Сорока смахнула слезы с глаз. – Мы спасем его.

– Площадь Жукова. – Щегол подошел и помог Ласточке подняться.

Ласточка задержала взгляд на Щегле так, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Этот взгляд Щегол успел хорошо изучить за время их общих тренировок. И сейчас Ласточка снова была в сомнениях.

– Щегол. – Она подошла чуть ближе и положила руку ему на плечо. – Спасибо, что не сбежал. И еще… – Ласточка вздохнула. – Ты не повязан с нами кровью. Я не убийца, а ты не несешь бремя за смерть человека. Но знай, твою семью он больше не потревожит.

– Но как? Почему? – Щегол распахнул глаза, а с души будто рухнул камень.

– Какая разница.

Мысли о смерти Анисимого, о которой просил Щегол в самом начале, до сих пор стояли в горле камнем и мешали размышлять о черном и белом. Как можно отстаивать свои принципы, если своими руками подвел убийц к жертве? Честность Ласточки облегчила будущие дни, и совесть Щегла осталась чиста даже перед самим собой. Времени больше не было, и поэтому Щегол взял под руки Сороку и Ласточку и повел их к машине Чижа. Пусть она расскажет подробности, если захочет, но, когда рядом с ней будет стоять Сокол. Пусть больше никогда не посмотрит на него. Но Щегол будет знать, что сделал все, что смог.

* * *

Сырость пропитала стены насквозь, а запах плесени едко обжигал ноздри. Сокол медленно ступал по пыли, что превратилась в липкую грязь из-за ливней. Обходя помещение со всех сторон, он вспоминал, как впервые оказался здесь. Уже тогда это здание создавало впечатление чего-то древнего и зловещего. Двенадцать лет назад эти стены внушали страх и порождали ярость, которую Сокол кое-как смог обуздать. Сейчас же каждое воспоминание, что выбиралось наружу из подкорки и воплощалось наяву, навеивало лишь тоску. Тоску по прожженным годам и обреченным душам, которые Сокол сам привел в эту игру. Сам дал им в руки проигрышные карты и внушил, что это козыри. Зная, что, положи он голову на плаху, его люди будут свободны, поступил бы он так?

Так поступил Филин. Он свято верил, что его смерть принесет освобождение его детям. Что маленькие крылышки, которые только оперились, расправятся, и его дети смогут парить высоко под небом. Только вышло наоборот, и смерть Филина принесла новые жертвы и заманила Сокола и Ласточку в новую клетку. Бог любит троицу. И как прискорбно это слышать человеку в семье из четырех, где двое уже мертвы. Револьвер для русской рулетки давно заряжен, и сколько бы Сокол ни оттягивал момента выстрела, пуля не испарится сама собой. Осталось нажать на курок и поставить точку. И пусть револьвер в руках держал Огинский.

Это всего лишь формальность. Всего лишь маленький нюанс, который не стоил внимания. Сокол знал, чем должна завершиться его история. Он знал это с самого начала. Еще с побега из детского дома по лесополосе. И сейчас все подошло к своему логическому завершению, конечной точке, которую не стоило и оспаривать. Вот только душу разрывало на кусочки от того, что за чертой Сокол оставляет свою Ласточку, которая столько лет слепо следовала за ним. Разве достойна она такого? Разве достойны люди, погибшие, защищая идеи Сокола, того, чтобы он смирился со своей участью и перестал тянуться к воздуху? Он знал, что все они достойны лучшей жизни, которую им не удалось получить под покровительством Сокола. Он знал, что у него не вышло в полной мере воплотить свою детскую мечту. Это случилось лишь на секунду, когда у Сокола не хватило внимательности, чтобы заметить этот счастливый момент. Но даже если ему удалось вдохнуть свежий воздух счастливой жизни, путь на мгновение, значит, все прожито не зря. Все случилось так, как должно было случиться. И сейчас Сокол должен был отдать дань памяти Филина и исполнить свой долг, который передал ему названый отец – защитить Ласточку. Любой ценой.

– Приветик. – Огинский поставил ногу на бетонный блок и оперся о стену локтем, крутя в руках пистолет. – Заждался меня?

– Не слишком. – Сокол вскинул голову.

– Я спешил-то со всех ног, но сам понимаешь. Дела. – Он улыбнулся, оскалив белоснежные клыки.

Огинский не был опасным противником. Он не был похожим на Гурова, перед которым кровь стыла в жилах. Но что-то в нем пугало, порождало желание прекратить диалог наедине и поскорее сбежать на свежий воздух. Он не был опасным, но казался до ужасного жутким. Сокол почувствовал это еще с первой встречи. Невесомое ощущение тревоги от одного только взгляда в это бледное лицо с острыми чертами. Тогда Сокол счел это волнением из-за того, что Красиков ушел с поста, и Птицы должны были претерпеть изменения. Но теперь Сокол понимал, что весь этот мрак нагонял на него Огинский. Невысокий худощавый мужчина, который был ровесником Соколу, решил устроить в городе настоящий сезон охоты на Птиц.

– Даже не будешь пытаться убить меня? Или, может, великий Сокол, страж порядка, сдался? – Он улыбнулся уголком губ. – Ты действительно пришел на казнь?

– Ты просил, я сделал. Что-то не так?

Огинский нахмурился и, не прекращая размахивать пистолетом, подошел к Соколу. Ожидал он найти подвох или же сильнее удостовериться в собственной силе, но довольная улыбка украсила его лицо, когда Огинский оказался прямо перед Соколом. Сладкое, на грани с горечью чувство наслаждения и власти над тем, кто всегда сам стоял у власти, разливалось изнутри. Хотелось рассмеяться и закричать от радости, что наконец-то у него получилось.

– Так любезно исполняешь мои желания. Мне не пять лет, и я больше не верю в Деда Мороза. Хочешь обмануть меня?

– Я просто хочу, чтобы мои люди были в безопасности. Ты ведь это мне пообещал? Так что давай быстрее покончим с этим.

Огинский поморщил нос, а после сделал шаг назад, шумно выдыхая. Цель, к которой он так долго шел, наконец-то стоит перед носом. Но почему так воротит от нее? Подобно кошке, он гнался за мышью до самого истощения. Но сейчас, когда мышь почти нанизана на коготь, кошка понимает, что не голодна.

– Тебе даже не интересно, почему это все с тобой происходит? – Одним рывком Огинский налетел на Сокола и толкнул его. Ожидаемой ответной реакции не последовало, и Сокол лишь слегка пошатнулся. – Тебе плевать?

– Ты хочешь драки со мной или убить меня? – Сокол нахмурился и сделал шаг навстречу, упираясь грудью в направленный на него пистолет. – Мы же не в мелодраме, чтобы я выслушивал твою грустную историю. Или хочешь устроить из всего этого еще бо́льшую трагедию? Мне это не интересно.

– Не в мелодраме, но согласись, наша история слишком запущена и ветвиста для жанра повседневность. Мой отец убил твоего отца, ты посадил моего отца в тюрьму, а потом убил его, и поэтому я убью тебя. – Огинский ткнул пальцем в грудь Сокола. – Как минимум драма.

– Чего ты ждешь? Я пришел к тебе с белым флагом, но ты продолжаешь тянуть время. Что с тобой не так?

– Я просто хочу, чтобы ты видел всю картину. Твои Птицы могли бы быть в полном составе, если бы рядом со мной стоял мой отец. Ты разозлил меня своей выходкой, а твоя Птичка попалась под горячую руку. И знаешь, мне это понравилось. – Огинский широко улыбнулся. – Ты сам убил своих людей.

Сокол и правда был готов сдаться в руки Огинскому. За прошлую ночь он перебрал каждую минуту своей жизни и понял, что пора. Своим присутствием он ежедневно отравлял жизнь Ласточки, из-за него убили Дрозда и Филина, а Птицы, которыми он так сильно дорожил, либо почили с миром, либо вынуждены были стать жертвами в скором времени. Словно папиллома, он мешал, перетягивал внимание на себя, не представляя, как радостно заживется людям без него. Рана, что периодически гноится и никогда не заживает. Одним махом вырезать бы себя, как опухоль. И досадно лишь от того, что не удастся увидеть, как станет спокойно и хорошо. Надеяться можно было на все, что угодно. Что наступит конец света, что Солнце столкнется с Луной, а Вселенная сама ответит на все волнующие вопросы. Но никто не даст точных ответов, и завтрашний день может повернуться совсем под другим углом. Сокол смотрел в глаза Огинскому и понимал, что больше не уверен в том, что сегодня все закончится. Огинский мог запросто сейчас пристрелить Сокола, а потом на ужин закусить оставшимися Птицами.

– Остановись! – В проеме показалась Ласточка. – Отпусти его.

Красные от слез глаза и невыносимо уставший взгляд, словно она не спала несколько дней. Ласточка выглядела как живой труп, что пришел в саму преисподнюю, чтобы достать своего демона из ее глубин. Сокол своими руками вытравил из нее все то, что принадлежало Соловушке, а она все равно возвращалась за ним. Даже тогда, когда обещанию пришел конец. Сокол не успел отреагировать, как Огинский выстрелил. Оглушительный звук сотряс стены, и уши заложило от шума. Он направлял ствол вверх.

– Подойди ко мне, – указал он на Ласточку. – А ты, – Огинский метнул взгляд на Сокола, – стой, где стоишь, иначе будешь мозги ее по стенам соскребать.

Сорока, Щегол и Чиж также остановились за стенами, не позволяя себе рисковать жизнью Ласточки. Сорока впилась в руку Щеглу, и казалось, еще немного, и она оторвет ее себе на память. Зря они пришли. Зря спасают того, кому не нужно это спасение. Свой шанс на спасение Сокол истратил еще тогда, когда Дрозд вернулся за ним в дом Филина. Ласточка, словно по эшафоту, приблизилась к Огинскому. Вот теперь все идет так, как он и хотел. Его боятся. Страх в глазах, что направлены на него, питает и насыщает самые безжизненные клетки души, которые уже так давно казались мертвыми. Мурашки пробежали по спине, а голос внутри победно ликовал. Огинский встал за спиной Ласточки и приставил пистолет к ее голове, глядя на Сокола.

– Ты обещал мне! – Сокол оскалился, как и подобает сторожевой собаке, когда трогают его кость. – Ты говорил, что тебе нужен только я. В чем проблема? Зачем тебе она? Разве она противостояла твоему отцу?

– Вот! Вот оно! – Огинский закричал от радости. – Ты пришел ко мне с желанием умереть – и какой в этом смысл? А сейчас я наконец-то вижу жизнь. Злость и ненависть – твое истинное лицо. Раз эти эмоции тебе дает только она, – он сильнее ткнул пистолетом в голову Ласточки, – то придется пересмотреть наш уговор.

– Не думай даже. Тебе нужна моя голова? Бери!

Огинский тяжело вздохнул. От количества прибывших людей у него заболела голова, и следить за каждым становилось все труднее. Трое за спиной, одна в руках и еще один перед глазами. Не слишком выгодное положение, но только так он мог лицезреть Сокола таким, каким мечтал его покорить. Даже если бы сейчас на него со всех сторон было наставлено оружие, Огинский все равно бы рискнул своим положением, чтобы увидеть страх на лице Сокола.

– Ты мстишь мне за Гурова? – Сокол заговорил тише.

– Я не мщу! Месть удел псов, подобных тебе. А я просто достигаю поставленных целей. Много лет назад я пообещал отцу, что смогу тебя одолеть. Как видишь, он проиграл.

– Жаль, он не видит, правда? Ты же ему хотел что-то доказать? Или я не прав?

– Весело тебе? – Огинский наставил пистолет на Сокола. – Это из-за тебя я не могу победно пожать ему руку. Это из-за тебя он никогда не узнает, что я сдержал свое слово. Ты, блять, как ебаный паразит. Никакой отравой тебя не вытравить. Даже победа над бедолагой Бульбой не успокоила твое шило.

– А в чем моя вина?

– Ты убил его! Убил сразу же, как он вышел на волю. – Он вскинул подбородок, не сводя дула с Сокола.

– Я его не убивал.

Сокол перевел взгляд на Ласточку. Маленькая, избитая самим же Соколом, Птичка жалась и старалась сдержать слезы. Понимая, что это акт самоубийства, она тут же бросилась за ним, рискуя опалить собственные крылья. Перепалка Огинского и Сокола пролетала мимо ее ушей, и лишь один-единственный образ в этом помещении был достоин ее внимания. Но недостоин ее саморазрушающей любви. Прошло почти двадцать лет совместного быта, но этого оказалось невыносимо мало, чтобы насмотреться в ее глаза-стекляшки и сполна насытиться отрешенной и в то же время прекрасной Ласточкой. Хотелось подойти к ней и крепко обнять, как в прошлый вечер. Шептать ей, что все будет хорошо и так должно было случиться. Он и так прожил свыше отведенного времени, и компания Ласточки была лучшим подарком судьбы, который он не ценил.

Моя милая Ласточка, зачем ты снова здесь?

По ее щекам покатились слезы. И Ласточка зажмурилась. Она догадывалась. Она знала, на что идет Сокол, и до последнего надеялась, что ошибается. Сейчас, когда она взглянула на его спокойное лицо, все сомнения тут же растворились. Ласточка могла бы продолжить бороться, сопротивляться воле Сокола и всеми силами защищать его от Огинского. Но она знала, каково это, когда тебя лишают свободы выбора и силком тащат за собой. Никому она бы не пожелала такой судьбы. Пусть Сокол принял решение умереть, а она просто будет рядом. До последнего вдоха.

Хотела быть ближе к тебе, когда ты уйдешь.

Сокол поджал губы и благодарно кивнул ей. Смотреть в светло-голубые глаза перед тем, как все померкнет, было лучшим прощанием. Получить долгожданное признание и самый желанный поцелуй прошлым вечером было лучшим откровением. Она отдала ему слишком многое, чтобы он смел требовать что-то еще. Ласточка подарила ему все свое сердце, время и семью. Она, и только она. Больше никого.

Моя милая Ласточка, я уйду, а ты останешься. Время придет, и мы снова будем рядом. Только не спеши.

Сокол снова посмотрел на Огинского и устало улыбнулся. Пришло время нажать на курок и закончить все это. Игра в русскую рулетку будет проиграна, но смотря с какой стороны взглянуть. Если выигрыш – это целая и невредимая шкурка, с которой останется лишь смахнуть пыль, то ты заранее мертвец. А если победа – это счастье в глазах близких людей и точка в сложноподчиненном предложении… Давить со всей силы, чтобы отдача была как можно сильнее. Чтобы уничтожить себя же своими же словами. Контролировать даже собственное убийство.

– Я не убивал Гурова. Он сам убил себя. – Он сделал глубокий вдох и продолжил: – Гуров хотел в последний раз посмотреть, каким я вырос и что собой представляю теперь. Он восхищался мной, боготворил меня. А затем убил себя, чтобы не видеть, как ты сходишь с ума. Ты бы видел, как горели его глаза, когда он на меня глядел. И как его выражение лица искривлялось, когда он говорил о тебе. Он будто бы говорил не про родного сына, а про несчастного психопата, который так и не смог принять свою участь. Знаешь что, Паш, ты бы лучше сидел тихо и не высовывался.

– Замолчи! Замолчи! Замолчи! Замолчи! – Огинский завопил, как раненое животное, и нажал на курок. – Умолкни наконец.

Сокол довольно улыбнулся, а после упал замертво. Кровь окрасила его одежду, и наступила тишина, которая была оглушительнее любых взрывов. Сорока вздрогнула от неожиданности и, чтобы подавить вскрик, закрыла рот рукой. Чиж и Щегол почти синхронно нахмурились и прикрыли глаза, надеясь, что это был промах. Промаха не было, и, на удивление самого Огинского, он попал. Попал и убил. Замешательство Огинского позволило Ласточке вырваться из его хватки и броситься к Соколу. Она метнулась к еще теплому телу и припала щекой к его лицу. Сколько бы она ни пыталась отыскать в мертвом теле любимого Скворца и озлобленного Сокола, ничего не осталось. Никого больше не осталось. Ласточка стояла на коленях и не могла найти в себе силы, чтобы выпустить из рук куртку, окрашенную в красный. Сохранить бы в голове образ проказливого мальчишки или хотя бы сожителя-параноика, но только не мертвое тело. Если ей придется последующие годы прожить наедине с собой, то сопровождать ее будут образы почивших людей, а не их трупы, которые словно в братской могиле покоятся в этом здании. Его лицо было спокойным, и вроде он даже улыбался. Скупо приподнимая уголки губ, что всегда жутко раздражало Ласточку. Он так улыбался после их ссор, когда хотел сгладить конфликт своей безмятежностью и спокойствием. Только эта ненавистная улыбка была сейчас роднее любой другой, а холодные ладони притягательнее чужих рук. Ласточка прижалась лбом ко лбу Сокола и изо всех сил постаралась подавить всхлип, что отчаянно рвался наружу, высвобождая рыдания.

– «Под небом голубым есть город золотой с прозрачными воротами и яркою звездой»[14]. Я пою тебе. Как ты и хотел. Только тебе, и больше никому. – Хрипло произнесла она и закрыла глаза. – Дождись меня там. Мои ниточки все еще в твоих руках. Не выпускай их.

– Теперь ты встанешь против меня? Будешь типа мстить за любимого? – Огинский подошел к ней со спины.

Ласточка развернулась лицом к Огинскому и уперлась лбом прямиком в дуло. Он насмехался, ликовал и воображал себя Господом Богом, что покорил Сокола и лишил его надежды. Единственное, чем он жил столькие годы. Он убил Сокола и достиг своей цели. Но вместе с этим он забрал у Ласточки нечто большее, чем просто надежду. Здание померкло и стало черно-белым, как и все остальное. Красная кровь на чужой куртке забрала с собой все краски из ее жизни.

– Я не буду мстить. Этой пулей ты уничтожил нас обоих. Ты лишил меня частички моей души.

Щегол достал пистолет, что на всякий случай прихватил с собой. Ладони непривычно вспотели и задрожали. Прицелиться в Огинского стало невыносимо сложно. А еще сложнее было решиться нажать на курок. Следовало убить его. Закончить всю эту кровавую драму, что он затеял много лет назад. Следовало ступить на эту точку невозврата хотя бы из уважения к Соколу. Сорока прикоснулась к плечу Щегла. Он чувствовал, как дрожали ее руки, а плечи ходили ходуном от шока.

– Ты уверен, что хочешь этого?

– Я не знаю, но мы не можем просто остаться в стороне. – Щегол прекрасно понимал, что после убийства не сможет оправиться, а вероятно, сойдет с ума ровно так же, как Сокол. Но как можно было оставаться в стороне, когда он пожертвовал собой ради их спасения, а Щегол страшится спустить курок?

– Помнишь, что ты задолжал мне желание? – Сорока свела брови над переносицей. – Не делай этого. Я не хочу, чтобы это бремя взвалилось на твои плечи. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Щегол, пожалуйста. Не становись чудовищем. Их в моей жизни было слишком много. И никто из них так и не смог выбраться к свету.

Щегол взглянул на Сороку, и в глазах защипало. Словно кто-то вонзил множество иголочек и заставил выбирать между Сорокой и чувством долга. Щегол пообещал Сороке свою заботу и уже давно всучил ей свое сердце в руки. Но жизнь в Гнезде рядом с Соколом научила играть честно и жестко. Нельзя просто смотреть, как убивают близкого человека. Нельзя бездействовать, а потом жалеть. Щегол тяжело вздохнул, он не успел нажать на курок, как неизвестные люди замелькали перед глазами. Сначала это было похоже на галлюцинацию, что появляется от длительного стресса, но эти люди были реальны. Двое мужчин в форме скрутили руки Огинскому и прижали его к грязному полу, вжимая бледное лицо в лужу. Щегол видел его безэмоциональное выражение лица, словно это вовсе не Огинский убил человека, за которым охотился столько лет. Не было ожидаемой радости, не было разочарования после поимки. На его лице было абсолютное ничего. Словно после выстрела с Огинского слетела маска одержимого безумца, и перед Щеглом осталась лишь пустая оболочка.

– Павел Викторович Огинский, вы арестованы за убийство и превышение должностных полномочий. – За спиной Щегла раздался голос незнакомого мужчины, что вальяжной походкой направлялся к месту задержания. – Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. – Мужчина взглянул на Щегла и жестом указал на пистолет. – Лучше спрячьте это. – Он протянул руку, чтобы представиться. – Красиков Роман Иванович.

Это последнее, что слышал Щегол, прежде чем мутная завеса накрыла его. Люди мелькали перед глазами, уводили Огинского в милицейский «бобик», допрашивали их всех и фотографировали тело Сокола. Единственное, что намертво осело в памяти Щегла, это как Ласточка обнимала Романа Ивановича, когда он только пришел. Когда все закончилось, он не знал, куда она исчезла. У здания остались лишь Щегол, Сорока и Чиж, что курил в стороне. Как будто ничего не было. Не было убийства, Ласточки, Огинского и всех этих людей. Как будто не было Птиц и все воспоминания – вода, что сочилась через сито и оставляла после себя осадок в виде лица Сороки. Щегол быстро заморгал, приводя себя в привычное состояние. Сорока жалась к Щеглу, не выпускала его рукав из своих рук и смотрела куда-то так отрешенно, будто сама еще не отошла от случившегося.

– Я сейчас вернусь. – Щегол провел по ее холодным рукам.

– Куда ты? – Сорока вздрогнула и вцепилась крепче.

– Хочу с Чижом поговорить. – Он поцеловал ее в макушку светлых волос. – Подождешь пару минут?

Сорока неохотно кивнула и отпустила руку Щегла, чтобы тот смог уйти. Чиж сидел на ступеньках крыльца и держал сигарету между пальцев, изредка потягивая ядовитый дым. Он не сразу заметил появление Щегла и задумчиво смотрел на струйки дыма, что растворялись на воздухе.

– Раньше ты вроде не курил. – Щегол сел рядом. – И запах тебе не нравился.

– Теперь курю. И люблю этот запах. – Чиж рассмеялся. – Своего рода свидание, диалог с самим собой, исповедь.

Щегол кивнул. Ответ был на поверхности и не стоил того, чтобы рыться в чужой душе. С неба посыпались капли-слезы, словно кто-то был против зажженной сигареты в руке Чижа. Он поднял голову к небу и довольно улыбнулся, затаптывая бычок ботинком.

– Куда вы теперь? Подбросить до Гнезда? Мне в лес нужно заехать. – Чиж поднялся со ступеньки и отряхнул испачканные штаны.

– Мы своим ходом. – Щегол пожал руку Чижу. – Удачи тебе.

– Прорвемся еще. – Чиж хлопнул по ладони Щегла, давая ему пять.

Каждый жест Чижа был чужим. Каждое слово и поступок были заимствованы и пробуждали в душе тоску, что, казалось, давно утихла. Раз уж ему спокойнее проживать боль, присваивая себе все, что было свойственно другому, объединяясь с ним в одного человека. Если, сливаясь воедино с мертвым другом, чувствуешь, что боль утраты не жжет изнутри, а дышать становится спокойнее. Пусть будет так. Щегол смотрел в удаляющийся силуэт и надеялся, что он действительно прорвется, ведь теперь у него есть доброжелательный покровитель.

– Что будет теперь? – Сорока сама подошла к Щеглу.

– Ты о чем?

– Все закончилось. И я очень сомневаюсь, что у тебя осталось желание возвращаться в Гнездо. – Сорока поджала губы, а после улыбнулась. – И я не виню тебя. Будь я на твоем месте, я бы тоже хотела вернуться домой после всей этой задницы.

– А чего хочешь ты?

– Не надо этого. – Сорока отмахнулась. – Ласточка тоже вечно следовала за Соколом. И где они оказались? Ты не должен жертвовать чем-то ради меня, а я ради тебя.

– Сорока, послушай, – Щегол взял ее руки в свои. – Если ты хочешь остаться и продолжать жить в домике в лесу, я останусь с тобой. Если решишься уехать, я с радостью. Начнем жизнь с чистого листа, будем работать на скучной работе и смотреть дешевые фильмы. Можем даже завести собаку или кота. Все, что твоей душе угодно.

– Ты серьезно? – Она нахмурилась и отшатнулась. – Я просидела как сыч в норе двенадцать лет. У меня нет образования, документов. Щегол, у меня даже имени нет!

– Сокол всегда говорил, что, начиная с чистого листа, мы берем себе новую кличку. Так выбери себе имя. – Он медленно поцеловал холодные пальцы на ее руках. – Ты умная. Если пожелаешь чему-то обучиться, то справишься, а я буду рядом.

– Ладно. – Она замялась. – Хорошо. Давай уедем. Я больше не Сорока, а ты больше не Щегол. Теперь мы…

– Ваня. – Щегол протянул руку. – А тебя как зовут?

– Алиса. – Она сощурила черные глазки. – Как в сказке, про Страну чудес.

– Приятно познакомиться. Поехали в новую жизнь?

Ваня приобнял ее за плечи, уводя в сторону автобусной остановки. Долгий сон подошел к концу, и пришло время просыпаться. Как же было радостно ухватить с собой из этого сна прекрасного маленького мышонка, что побежал следом за главным героем. По дороге домой Алиса любовалась видом за окном электрички и смотрела на спящего попутчика, который безмятежно улыбался во сне. Этот сон был прекрасен, ведь все Птицы были еще вместе, и им не пришлось сбросить свои перья, выставляя раны на всеобщее обозрение. Сколько бы лет ни прошло и как бы много ни встретилось людей на пути к старости, но каждый раз, когда в толпе кто-то случайно обронит знакомую кличку, ты невольно обернешься в надежде, что это человек из прошлого пришел свидеться.

Можно было уехать из Гнезда, потерять ключ от старого домика, расстаться с Птицами навсегда, но невозможно было вырвать из сердца совместные минуты. Слыша гитарный перебор, ты вспомнишь песни Глухаря и сопящую собаку рядом. Чувствуя запах сигаретного дыма, ты вспомнишь Сизого. А замечая силуэт человека в камуфляжной одежде, ты понадеешься, что это Сокол. Сорока и Щегол простились на площади Жукова и остались лежать рядом с Соколом. А Ваня и Алиса сели в электричку и начали свой путь длиною в шесть часов, прежде чем начать новую жизнь.