…Еще вполне сопливым мальчиком я понял с тихим сожаленьем, что мне не справиться с задачником, делением и умноженьем, что, пусть их хвалят, мне не нравится родимый город многожильный, что мама вовсе не красавица и что отец – не самый сильный…

Все детство мать твердила мне: не высовывайся. Не кричи, не бегай, не привлекай внимания, ведь только так возможно прожить достойную жизнь. Достойная жизнь в ее понимании – это проработать на заводе отведенные годы, потом, приходя домой, слушать шипящее радио, потому что на телевизор денег не хватит. Есть вареную картошку на протяжении нескольких месяцев и, может, иногда баловать себя свиными легкими, ведь лучшего аналога мяса попросту не купить. По вечерам сиди дома и пиши сочинение о том, как провел лето. А лето я провел точно так же, сидя дома. На улице опасно, там бандиты. Они тебя побьют, ты ведь слабенький совсем. Было огромной радостью встретиться днем во дворе с друзьями. Но, Пашка, не смей уходить далеко, будь всегда в поле зрения. Будь добрым, скромным и обязательно улыбайся, ведь от улыбки станет всем светлей. И пусть ты сам сидишь в темном углу. Но ведь нужно быть благодарным за то, что имеешь, и ни в коем случае не посягать на большее. Из-за ее слепого страха я и сам начал бояться. Боялся за всех. Задержалась она на работе, значит, убили за гаражами. Плачет вечером, значит, снова не выдали зарплату. А если вдруг в дверь кто-то стучит, то это непременно бандиты пришли, чтобы деньги последние отобрать и мать прирезать.

Ночью, когда желудок сводило от голода, я прижимался к ней горячей щекой. Все равно знал, что ей хуже, ведь последний стакан молока она мне отдала. Иногда даже водой разбавляла, чтобы побольше было. Я даже не знал до поры до времени, что молоко на вкус не такое водянистое. Чтобы утешить ее хоть немного, я обещал, что разбогатею и она больше никогда не будет работать на двух работах. Смеялась надо мной, но делала вид, что верила. Часто смеялась. Говорил, что лучше всех в классе или что выменял готовое домашнее задание на десять копеек. А она все смеялась и просила не выдумывать. Даже когда я ей под нос принес эти жалкие копейки, она решила, что я украл. За руку потащила, чтобы вернул. Нечестные деньги добра не принесут. Стыд и срам быть разбойником. Позор всему роду быть хулиганом. Быть бандитом – позор! А жить в нищете, насыщаясь водичкой из-под вареной картошки, – благодать.

Твердила мне изо дня в день, что я хороший мальчик. Такой послушный и порядочный, такой тихий и спокойный, что нарадоваться не может. Знала бы она, как было тошно. Начал собирать недокуренные бычки и продавать их старшеклассникам по две копейки. Если повезет, можно было отрыть целые сигареты. Их толкал по пять копеек. Как-то стащил у мамы пачку «Примы» и продал ее за пятнадцать копеек, что было на целую копейку дороже обычного. Но это так, надбавка за доступность. Матери про деньги не говорил, иначе опять расстроилась бы. Стал просто покупать незаметно продукты. Берет она, скажем, яйца поштучно. Купит пять штук, чтобы на неделю хватило. А я еще штуки две в пакет кладу, якобы ошиблись в магазине. Таких ошибок стало больше. Поначалу она расстраивалась, что кого-то обманула, а потом начала верить, что удача теперь на нашей стороне.

Учиться я не пошел, надо было продолжать работать. Деньги не щепки, на полу не подымешь. Тогда уже мало-помалу связи появились, да друзья начали посерьезнее делами заниматься. Бычки уже не пособираешь, когда усы выросли, да и потребности выше. Тогда-то мне мать и сообщила, что отец мой объявился. Видно, не хотела портить нашу «идиллию» тем, что батька мой – бандит. Но, видимо, совесть совсем ее грызть начала. Хотела убедиться, что я хороший мальчик и дам ему от ворот поворот. Честно признаться, я этого и хотел. Хотел плюнуть в его рожу, ибо нечего было нас одних оставлять, крошки с пола подбирать, пока сам сало уминал. Приехал он ко мне, когда матери дома не было. С шоколадом да с колбасой. Я тогда посмотрел на него, и челюсть чуть не свело от злости. Широкоплечий, мордастый, в пиджаке. И хватило ему совести заявляться в нашу коммуналку, когда сам себе дом уже отстраивал на местной Рублевке.

– Добрый вечер, Павел. – Он крепко пожал мою руку.

– Добрый.

На кухне сидели молча. Мне нечего было ему сказать. Он ничего не говорил. Справедливости ради, мы с ним были похожи: волосы цвета соломы, острый нос, словно клюв, и ямочки на щеках. Только вот он выглядел статным орлом, что уже состоялся в жизни и готов был бросить мне подачку. А я был похож на желторотого цыпленка, что хорохорился, изображая большую птицу. Мама всегда говорила, что я должен быть покладистым и скромным. Именно поэтому я сидел дальше. Мог бы, конечно, сделать вид, что я птица его полета, да только он человек неглупый и сразу поймет, что я его на понт беру.

– Кем быть хочешь, Павел? – Он сложил руки в замок. – На кого поступать собираешься?

– Никем. – Я пожал плечами и подпер щеку рукой. – Денег нет у нас на образование. А экзамены я вряд ли сдам.

– На днях я должок один стрясу, так что деньги будут, не ссы. – Гуров махнул рукой. – Ты, главное, выбирай. Остальное – не твоя забота.

– Не моя забота?! – Я даже подскочил от такой наглости. – А жрать ты что прикажешь? Пыль с пола подбирать и на ужин жарить? Или, может, оценками из зачетки завтракать? На одну зарплату не протянуть, мы с матерью пашем как проклятые.

Гуров усмехнулся, прикрыл рот рукой и долго изучающе меня осматривал, будто экспонат на выставке. Я и сам не заметил, как тогда подскочил с места, стукнул рукой по столу так, что кружка с чаем свалилась на пол. Думал, он сейчас развернется и уйдет от моей грубости. Ну и пусть бы уходил. Мне особо не приперлось, что он там про меня подумает. Его же не парило, какого мнения я о нем был. Он-то наверняка уверен, что я сейчас к нему в ноги рухну и буду лоб разбивать, мол, батька, как же я скучал.

– А знаешь, я могу предложить тебе работенку. – Он стучал пальцами по крышке стола. – Есть у меня в бригаде один селезень. Мальчишка мальчишкой, что с него взять. Думал его своим заместителем сделать, а теперь передо мной моя плоть и кровь сидит, так почему я должен кого-то со стороны брать. Если быстро учиться будешь, то далеко пойдешь.

– С вами работать?

– Да. – Гуров довольно улыбнулся. – Ты покумекай пока, не пали сгоряча. Только матери ничего не говори, а то прикроет нашу лавочку быстро.

Он поднялся с места, оставив гостинцы на столе. Прежде чем уйти, Гуров задержался в дверях.

– На днях звякну тебе, как с одним дельцем порешаю.

Не передать словами, как я тогда радовался. Набрасывал идеи, которые смогу воплотить под покровительством отца. Да даже просто бегая за ним собачкой, я смог бы подняться с колен и создать все то, о чем мечтал для нас с матерью. Как только за ним захлопнулась дверь, я тут же выскреб копилку с мелочью, чтобы решить, на что мне хватит сейчас, а сколько я могу предложить Гурову. Если явлюсь перед ним с голой жопой, то он никогда не воспримет меня всерьез. Что думают люди, когда видят парня в белой рубашке с зализанной челкой и в начищенных ботинках? Хороший мальчик.

Ожиданиям свойственно безжалостно разбиваться о суровую реальность. Так и мои ожидания разбились, когда Гуров оказался в тюрьме. Как только эта новость коснулась меня, то мир рухнул перед глазами. Еще вчера я строил планы по возведению новых дорог к лучшей жизни, а сейчас снова лежу в канаве. Оставлять это на самотек было глупо, и мне просто стало жизненно необходимо увидеться с отцом. Хотелось, чтобы он оценил мою причастность, что мне не безразлично и я хочу быть с ним близок. И пусть его не было в моей жизни, но сейчас он появился, и я хочу слушать его, учиться у него, стать как он.

– Что произошло? – Через потертое стекло с деревянными рамами на меня смотрел отец.

– Да тот перец молодой одного пацана убил. – Гуров поморщился. – В общем, сделка немного не по плану пошла. Моих людей хорошенько покромсали, и денег никаких с этого не поимели.

– А почему тогда сел только ты?

– Порядки такие. Остальные мои ребятки капитал мне организуют. Следователь на сделку пошел.

– И что это за сделка, когда ты сидишь, а остальные на свободе? – Я усмехнулся.

– Хорошая это сделка. Сам подумай, с чем я буду, если всех нас посадят на десятку? А так мои люди работают, я сижу и бабки получаю. – Он посмотрел куда-то в сторону. – Адвокат и так хорошо постарался.

– А что теперь со мной? Куда я?

Гуров вскинул брови, а после рассмеялся.

– А что ты? У тебя ничего не изменилось. Работай, радуйся, будь хорошим мальчиком.

Власть, что была так близка, ускользнула из моих пальцев, будто сырой яичный желток. Журавль в небе полоснул по моему лицу клинками, а синица в руках оказалась всего лишь горсткой камней. Не высовывайся, не привлекай внимания – все, что мне осталось после мечтаний о хорошей жизни. Желание видеться с Гуровым сменила полнейшая неприязнь и тошнота от мысли, что благодаря ему я мог подняться с колен. И именно из-за него этого не случилось. В моей жизни ничего не изменилось бы, если бы он не появился. А лучше бы не появился я сам. Я мог бы согласиться на достойную жизнь после провала, мог бы не высовываться, да вот только сладкий привкус власти так и ворошил все мои внутренности. От него было невозможно отказаться.

– Не думал, что ты явишься.

– Я и сам не думал. – Снова то же стекло, те же рамы и тот же телефон. – Чем я могу быть полезен? Может, у твоих людей есть какая-то работа для меня?

– Не смеши. – Он махнул рукой. – Мои люди сами сидят ровно и зарабатывают мизерные проценты. Их знатно запугали, так что им с тебя сейчас толку нет.

– Кто их запугал? Ты же был самым влиятельным.

– Выродок один. – Гуров рассмеялся. – Знаешь, глупо так выходит. Я уже потерял весь вкус от этих игр в войнушку. А тут появился… Пареньку двадцать лет от силы, но он чуть ли не зубами себе путь выгрызает. Скалится, как мы все в молодости. За своих грудью и на амбразуру. Красиво это было.

– Красиво?! – Я чуть не поперхнулся от неожиданности. – Из-за какого-то сопляка ты в тюрьме!

– Я за свои годы на многих насмотрелся. Были среди моего окружения и лизоблюды и предатели. Кого только не встретишь. Но эта перестрелка стоила того. Лицезреть малолетнего щенка, который обладает удивительной волей и силой. На секунду я даже пожалел, что не нашел его, прежде чем он встанет против меня. Таких людей мало.

– Ну, видимо, было, где учиться, – сухо усмехнулся я.

– Кого-то веками не обучишь, а кто-то с первых секунд схватывает. С таким внутренним стержнем можно только родиться. – Гуров щелкнул пальцами в воздухе. – Настолько я понял, он вообще беспризорник. Ты представь! Обычный человек уже бы дуло к виску, а он все кусается. Готов поспорить, когда выйду на волю, он уже будет весь город в ежовых рукавицах держать.

– Как жаль, что не он твой сын, правда?

Стало невыносимо обидно. Гуров сидел передо мной и восхищался каким-то парнем, который поспособствовал его заключению в тюрьму. Внутренняя сила, воля, мастерство, стержень – вот это да! А ты будь хорошим мальчиком, Паш. И главное не высовывайся. Так обидно не было, даже когда мечта о лучшей жизни ускользнула из моих рук. Какая-то дворовая скотина, научившаяся держать пистолет в руках раньше, чем писать прописи, вызывает такой восторг. А я – послушный сын и человек, работающий с детства, просто хороший мальчик. Только вот через десять лет никто даже не вспомнит, кто такой этот Паша Огинский. Но парня, что посадил самого Гурова в тюрьму, будут помнить. Смотреть в зеркало стало тошно. Слишком чистый, слишком приторный, слишком хороший. Вырвать бы из себя всю эту манерность, и пусть останется то, что останется. Пусть будет жалкий скелет, обтянутый кожей, да дневники школьные с пятерками за сочинения.

На работе все стало блеклым и обыденным. Пройдет лет десять, а я буду все здесь же торговать овощами в киоске. К Гурову я приполз только через полгода, когда ненависть к собственной жизни достигла апогея. Мысли о матери и благополучии остались за кадром, и я не мог избавиться от чувства никчемности. С чего было ему решать, что я хуже? С чего он взял, что я ничтожество? Он знать меня не знает. Так вот, пусть увидит, что я намного сильнее того парня. Пусть узнает, что его гены – это не только внешность. Я не маменькин соплежуй и еще с детства прознал, как и где можно денег нарыть. Так и чем я хуже? Тем, что пушки при себе не имею, так это дело поправимое. А если и нет, то я и без этого смогу с колен подняться. Если ему будет угодно, я докажу, что могу даже без врожденных способностей стать лучше и сильнее. Если это значит, что он так же будет мной восхищаться, то я сделаю.

– Как зовут того парня?

– У него нет имени. – Гуров пожал плечами. – Как-то по-птичьи, черт знает.

– Спорим, что я свергну его? Спорим, что я сильнее? – Когда я смотрел в его изумленное лицо, мне было приятно. – Ты будешь гордиться, когда увидишь, что я это смогу.

– Не говори глупости. – Он покачал головой. – Ты не создан для этого.

– А ты проверь.

Может, от скуки, может, от забавы, но Гуров согласился. Условием нашего договора было, что он не дает мне никаких наводок касаемо этого человека, но с любой другой информацией помогает. Несколько месяцев я рыскал по городу в поисках этого ублюдка, но так ничего и не нашел. Испугался, что он помер или, не дай боже, решил залечь на дно. Если так, я был готов, кромсая свои пальцы, отдирать его от этого дна, чтобы в конечном итоге заново его выбросить туда же. Всюду было пусто. Впадать в отчаяние было рано, ведь я только выбрался оттуда. Если нам все же суждено пересечься, то мы встретимся и через десять лет. Главное – попасть на одну дорогу, пусть и по разные стороны.

Благодаря отцу вышел на мелких дилеров, немного поработал с ними, а потом, кичась фамилией отца, связался с поставщиками. Свои руки марать мне не хотелось. Кто знает, как сложится завтрашний день и смогу ли я отмыться от этой грязи так рано. Вереница лиц и деньги заволокли мой взор, и на секунду я позабыл о своей цели. В конце концов, связи и бабло в кармане имеются. Два года жилось в радость, и даже смотреться на себя стало приятнее. Какая разница, что ты собой представляешь на самом деле, когда все видят в тебе потомка сильного человека. Но как же забавна наша жизнь, правда? Тот, на кого ты собрался вести охоту, сам выходит на тебя и еще скалит зубы. Вскоре моих коллег повязали, и нашу лавочку прикрыли. Благо мои руки чисты, а фамилия Гурова не моя. Тогда мне довелось увидеть его – объект восхищения моего отца. Одноглазый, подбитый и изуродованный жизнью. Наверное, кому-то может стать его жаль, но не мне. Я завидовал. Завидовал так сильно, что сводило зубы. У него была семья, такие же отбросы общества. Но, несмотря на весь этот жалкий образ, другие им восхищались. Жалкая псина, которая теперь по команде на людей кидается. Собака, которую в свое время мало пиздили, и она решила уважаемых людей укусить. Хорошо, пусть подойдет поближе, а там я ему шею и переломлю.

Работал этот пес с милицией, а значит, это та точка, куда мне нужно было бить. Ставки и так были слишком высоки, а я повышал все сильнее. Каждый день, когда я краем глаза видел какое-либо упоминание Сокола, вены прожигало изнутри, а кровь вскипала от обиды. Ты никто и должен был оставаться никем. Во мне течет кровь Гурова, но почему-то я должен бегать за тобой. Вот увидишь, однажды ты будешь бегать за мной. Наша игра развернет правила в мою пользу, а ты будешь слеп и несчастен. Партия будет сыграна безупречно, ведь все козыри будут у меня. Я буду рядом. Ты почувствуешь это, но не сможешь ничего с этим сделать. Я поддамся тебе, выдав за злодея бедолагу, что убил твоего брата, чтобы потешить твое эго, а после разобью его в пух и прах. Я хочу видеть тебя на коленях. Я хочу положить твою голову на плаху и взять в руки топор. Ты будешь мертв. Ты будешь несчастен. Ты возненавидишь себя. А я заполучу то восхищение, о котором всегда мечтал.

Все время, пока Гуров был в тюрьме, я строил по крупицам свой песчаный замок. Каждый день и каждая минута были выверены безупречно. Каждый человек, стоящий рядом со мной, выполнял мой приказ и жертвовал своим положением. Я не мог себе позволить светиться так рано и поэтому любезный Бульба стал моими руками, пока я сидел в тени. Он так боялся, что я сдам его милиции, что, не раздумывая, пошел против своего главного кошмара и снова встал против Сокола. Как же радостно, когда твоя добыча сидит перед тобой и просит о помощи. Он потерян, разбит и осталось совсем немного до момента, когда я его полностью уничтожу. После того как мне пришлось выдать ему Бульбу, я поехал к отцу. На протяжении двенадцати лет я посещал его каждый месяц. Гуров был моим живым дневником.

– Ну, здравствуй. – Я развел руки в стороны.

– По какому поводу такой довольный?

– Сегодня сдал Бульбу людям Сокола. Они пошли против него, чтобы выведать имя. – Невозможно было скрыть ликование в моем голосе. – Вообрази только, как я их запугал, что они бегут к моим же ногам.

– Ты сдал своего человека, чтобы прикрыть собственную задницу?

– И что с того?

– Грязно играешь, не по понятиям. – Гуров отвернулся от меня.

– У меня свои понятия. А чего ты хотел? Думал, я полезу с ножичком на твоего любимчика? Я же не идиот. – Я поморщил нос. – Хорошие мальчики тоже могут играть в войнушку. Даже не прикасаясь к оружию.

– Оставь ты уже их в покое. Я верю, что ты способен одолеть его. Ты все доказал.

– Слишком поздно. – Глупо было ему рассчитывать на то, что это сработает. – Мне понравилось.

Гуров смотрел на меня не как на послушного сына, но в этом взгляде не было и доли восхищения, о котором я так грезил. Он хмурился, словно я само зло во плоти, словно все это не сделано ради него.

– Что тебе опять не нравится?! – Я вцепился в трубку, желая раздавить ее. – Или, может, дело не в том, какой я, а в том, что я это я? Тебе противна сама мысль, что такой человек, как я, твой сын? Сделаю тебе подарок перед выходом на волю – не буду трогать твоего любимчика. Но знай, как только ты будешь на свободе, я раздавлю его, как букашку. Хочешь, прямо на твоих глазах прострелю ему голову? Или, может, хочешь, чтобы я тебе принес ее в качестве подарка? Ты только скажи.

– Ты с ума сошел. – Гуров потер переносицу.

– Возможно, когда не останется человека, которым ты восхищался, ты наконец восхитишься мной. – Я пожал плечами и поднялся со стула. – Помни, что все это я делаю только ради тебя. Весь этот путь – он только ради тебя.

Я ушел. Следующая наша встреча случится, уже когда отец будет на свободе. Я ждал этого двенадцать лет. Я ждал момента, когда смогу стоять наравне с ним. Теперь я достоин этого, и скоро он сам в этом убедится. Он увидит разбитого и несчастного Сокола, поймет, что это моих рук дело. Гуров разочаруется в нем и провозгласит меня своим любимчиком. Спустя столько лет он увидит во мне не просто боязливого бедняка, а достойного сына, о котором можно только мечтать.