…Жизнь бесполезна и черна. И в голове дурные мысли, сперва о смерти – до хрена, а после заново о жизни…

Серые здания, вымокшие от проливного дождя, возвышались со всех сторон и напоминали, что они и есть хозяева улиц, они – те, кто видит все. Они смотрели со всех сторон, словно софиты, и знали о каждом происшествии на улицах города. Они были величественны и беззащитны одновременно. Каково оставаться всевидящим и вечным, когда все, что осталось, – это наблюдать за происходящим без единой возможности вмешаться в череду событий? Словно Всевышний, они могли лишь сочувствовать отчаянным и обреченным и благоволить свободным и счастливым. В любом случае им всем светит лишь один путь.

Выйти в город требовали обязательства. Совесть изнывала от желания найти хоть что-то, что сможет помочь Птицам. Щегол не знал, что они ищут, но убедиться, что по улицам города не разбросаны трупы, на которых восседает Огинский, было просто необходимо. Пришлось переступать через себя, чтобы рискнуть высунуться из Гнезда, когда в прошлый раз их чуть не поймали в цепкие когти. Хоть что-то должно было остаться на своем месте. Даже если Птиц больше нет, а Гнездо – это просто домик в лесу, то история еще не закончена, и было просто необходимо найти решение, как ее завершить. Когда Щегол думал об этом, все было намного проще. Но со дня смерти Глухаря дорожка хоть и прояснилась от тумана, но идти по ней проще не стало. Щегол был в шаге от того, чтобы превратиться в агрессивного параноика, который за каждым углом видел силуэт человека, который приказал им играть в прятки. Ему чудилось, будто маска с Огинского слетела одним махом, и теперь на миловидном лице не осталось ничего живого. Когда карты были перевернуты рубашками вниз, то вся гниль полилась наружу. Щегол одновременно жаждал и боялся встречи с Огинским. Им нечего было друг другу сказать, а чистосердечное признание Сорока и Щегол получили еще пару дней назад в лесу. Теперь Щеглу оставалось лишь побороть свой страх и окончательно стереть с лица Огинского эту насмешливую улыбку.

– Я замерзла. – Сорока скрестила руки на груди.

– Возьми мою куртку. – Щегол обернулся на нее. – Или можешь подождать в какой-нибудь кафешке, пока я обойду здесь район.

– Да ладно. – Она слегка улыбнулась. – Я замерзла не так сильно. – Сорока подошла к Щеглу и взяла его под руку.

Каждый символ Птиц, что встречался им по пути, был закрашен черной или красной краской. Зрелище было не из приятных, особенно если вспомнить, как в первый день Щегол собирал по ним свою собственную карту для встречи с Соколом и Ласточкой. Его восхищало и будоражило происходящее вокруг, хоть и тоска расползалась по телу. Раньше Щеглу казалось, что Птицы надежно укрыли крыльями свой город, что никто не сможет изменить это и вывести из строя механизм, который прекрасно работал. Но Щегол ошибался. Нашелся человек, который долгие годы высчитывал свою стратегию. И этот человек был в шаге от победы. Сейчас не осталось ничего, кроме страха и звериного желания вгрызться в горло тому, кто все это рушит. Все, что они строили так долго, уничтожено буквально на глазах. Непосвященный человек даже никогда не узнает, что на его глазах рухнуло что-то важное. И только тот, кто был причастен к истории Птиц, мог видеть лишь лоскутки, разлетающиеся по ветру, которые когда-то были величественным полотном. Щегол задержал взгляд на сером здании с синей вывеской.

– Я зайду. – Он двинулся в сторону двери, но Сорока мертвой хваткой вцепилась в руку Щегла.

– Не смей! Он и тебя убьет. Ты забыл, что он окончательно ебанулся?

– Он ничего не сделает мне в милицейском участке. Он не настолько идиот, чтобы устраивать бойню на глазах у всех. – Щегол остановился перед Сорокой и обхватил ее за плечи. – Помнишь, что я обещал? Я тебя не оставлю.

Сорока отвела взгляд в сторону и позволила Щеглу уйти. Встретиться с Огинским в участке было спонтанным и даже импульсивным решением. Но Щегол не мог не поддаться ему и не пойти на поводу у собственных эмоций, что лились через край от одной только мысли об Огинском. Дверь протяжно скрипнула, и глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к слабому освещению. Мрачные коридоры, потертая краска на стенах и едкий запах пыли и железа сопровождали Щегла до самого кабинета, что находился в самом конце. Безо всякого плана и подготовленной речи, лишь с желанием осыпать Огинского обвинениями, Щегол влетел в кабинет. За столом его встретил чужой мужчина, что не меньше Щегла был удивлен внезапному появлению незнакомца.

– Я могу вам чем-то помочь? – Мужчина любезно поднялся из-за стола.

– Да, можете. – Щегол прервался, чтобы перевести дыхание. – Подскажите, где я могу найти Павла Викторовича Огинского?

– Здесь я вам абсолютно бесполезен. – Он пожал плечами. – Павел Викторович уволился на днях. Теперь я вместо него. А с каким вы запросом?

Щегол ничего не ответил, кивнул и вышел за дверь. Подчистил за собой все следы. Если раньше Огинский всюду бегал за Птицами и желал быть ближе к ним, то теперь, когда маски сняты, Птицы сами вынуждены искать встречи с Огинским. Такая игра в салки рушила всю картину, которую успел нарисовать в голове Щегол. Друг за другом можно было бегать сколько угодно, попутно теряя все больше людей. У Огинского определенно была какая-то цель, вот только Щегол так и не смог ее увидеть. Трудно бороться с кем-то, не зная его лица, но еще труднее сражаться с человеком, не понимая, ради чего это сражение. Разочаровавшись, Щегол вышел на улицу к Сороке.

– Эта гнида уволилась. – Он сморщил нос и передернул плечами.

Сорока подошла к нему сбоку и приобняла за руку, чтобы Щегла меньше трясло от нервов. Она и сама понимала, что пропажа Огинского с поля зрения не сулила ничего хорошего. Только вот Сороке было достаточно чувства того, что она не одна, а Щегол жаждал возмездия. Не того возмездия в привычном понимании, которое внушал Сокол, а возмездия справедливостью, без кровопролитий, ради того, чтобы больше никто не пострадал. Возможно, это и привлекало Сороку в Щегле. Он не был похож на Сокола, а значит, был безопасным. Щегол склонил голову и опустил подбородок на макушку Сороки.

– Мы прорвемся, – тихо сказала Сорока. – Прорвемся и найдем его.

– Я так хочу, чтобы все это закончилось.

– А что будет потом? – Сорока приподняла взгляд на Щегла. – Ты хочешь, чтобы мы нашли Огинского и отомстили ему, но что будет после этого?

– Я не хочу мстить ему. – Щегол отстранился. – Я хочу, чтобы все это закончилось, и неважно как. Посадят его, убьют или он сам спрыгнет с крыши. Это не имеет значения. Я не жажду крови.

– Я не об этом. – Сорока собиралась продолжить, но заметила краем глаза знакомый силуэт. – Постой, – она указала в сторону мужчины в зеленой спортивной кофте, что шел впереди. – Разве это не Матросов?

– Это он. – Щегол метнулся в его сторону. – Он должен знать, что замышляет Огинский.

Они бросились бежать за Матросовым, чтобы узнать у него хоть что-то. Матросов же, как только заметил Щегла и Сороку, кинулся в противоположном направлении. Надо отдать ему должное, бегал он быстро, несмотря на болезненный внешний вид. Щегол увидел, как Матросов готовится свернуть с улицы в переулок, и на секунду уже отчаялся, что они не смогут его догнать. Последние дни выдались непростыми, и сил на догонялки почти не осталось. Когда Щегол замедлился, чтоб выругаться, то заметил, как Сорока опередила его и прыжком набросилась на Матросова. Такого не ожидал не только Матросов – сам Щегол на мгновение остановился, чтобы убедиться в произошедшем. Она была намного меньше, легче Матросова, да и никогда не отличалась особенной физической подготовкой, и он бы мог запросто скинуть Сороку с себя и продолжить бегство. Но почувствовав на шее холодное лезвие ножа-бабочки, Матросов вскинул руки, признавая свое поражение. Сорока навалилась на него всем своим весом, не сводя взгляда с серого лица, обтянутого кожей. Коленкой она прижала к земле его руку, чтобы он даже не пытался сбросить ее с себя.

– Не дергайся, а то и моя рука дрогнет. – Сорока натянуто улыбнулась, водя ножом по коже на шее. – А я в последние дни особенно нервная.

Нож-бабочка едва прикасался к коже, но этого оказалась достаточно, чтобы напугать Матросова и заставить успокоиться. Щегол стоял рядом и наблюдал, как строптивый и наглый взгляд сменяется испуганным и встревоженным. Это было приятно. Приятно чувствовать власть и силу над чьей-то жизнью, распоряжаться ей, как заблагорассудится. Это приятное ощущение грозило превращением в монстра. Об этом говорила баба Зина после смерти Сизого. О слепой жажде крови, о становлении чудовищем, таким, в какого превратился Сокол.

– Чего хочет Огинский?

– А кто это? – Матросов улыбнулся, и Щегол заметил несколько отсутствующих зубов. – Ты про участкового, что ли? У него и правда такая фамилия странная? Поляк, что ли?

– Ты еще пререкаться будешь? – Сорока сильнее прижала нож к горлу. – Говори все, что знаешь!

– Я с самого начала тебе говорил, что бежать надо из этой клоаки. – Матросов усмехнулся, глядя на Щегла. – А теперь уже поздно, гайки закручены.

– Какая у него цель?

– А какая у всех нас цель? Лично у вас, думаю, выжить. А Огинский на Соколе вашем нездорово помешан. У него кукуха поехала еще давно, конечно, но сейчас фляга уже знатно свистит. Он этот план долго вынашивал, и вы сейчас, будто слепые котята, тянетесь к мамке, а мамка уже сдохла. – Матросов поморщил нос.

– Ты тоже часть плана?

– А как же. – Он посмотрел на Сороку. – Слезь с меня, пожалуйста, я и так уже говорю, или ты просто из любопытства мне в горло своей зубочисткой тычешь?

– Только попробуй выкинуть что-то. – Сорока встала с Матросова, а Щегол помог ему подняться.

– Огинский сказал, что я должен буду попасться вам на глаза, а вы, в свою очередь, должны будете принять меня за наркомана и пойти к нему, – он развел руками. – Как видите, все так и вышло.

– Значит, ему нужен Сокол, – Щегол вздохнул.

– Дата уже назначена. Тут ничего не поделаешь.

– Какая дата? – Сорока вздрогнула.

– Дата казни. Если Сокол явится, вы все будете свободны, а если нет, то Огинский продолжит по вам палить.

Холодный пот прошиб Щегла. Сокол наверняка уже знает об этом. А может, знал и до того, как сбежать. Теперь целью стало не найти Огинского, а спасти Сокола. Даже несмотря на едва зажившие побои, Щегол все еще восхищался Соколом, по-своему был предан ему и его идеям. Сокол был головой, на которую они с Сорокой все еще ссылались. Без Сокола не было этого всего. А сейчас кто-то снова целился Птицам прямо в голову.

– Когда и где?

– Нет. – Матросов развернулся. – Я вам не информатор. Делюсь тем, чем могу. – Он замешкался. – С рыжим своим свяжитесь.

– Чиж? – Сорока подбежала к Матросову. – Что он знает? Откуда?

– Я вам не информатор.

Матросов скрылся за зданием, оставляя Сороку и Щегла наедине со своими мыслями. Связываться с Чижом у них обоих желания никакого не было. После того, как Щегол с Сорокой выяснили, что истинное лицо Огинского могло открыться им уже давно – и, возможно, до смерти Сизого, они ужасно злились на него. Щеглу казалось, что он готов ударить Чижа, если они вдруг встретятся, что уж говорить о Сороке, которая считала побег Чижа за предательство их дружбы. Но стоит ли гордость жизни Сокола? Если придется, Щегол готов ползти на коленях до Чижа, чтобы тот помог в том, о чем говорил Матросов. Вся надежда была на то, чтобы Чиж горел хоть небольшим желанием отомстить за смерть близкого друга, помочь тем, кто считал его своей семьей, исполнить свой Птичий долг. Ну или испытывал чувство вины за то, что не узнал об Огинском раньше.

– Пошли домой? Завтра поедем к Чижу, а значит, нужно собраться с силами. – Щегол вздохнул и приобнял Сороку.

– Я не хочу с ним видеться. – Сорока нахмурилась.

– Я тоже не хочу, но у нас, к сожалению, больше нет вариантов. – Щегол погладил Сороку по волосам. – Переступим через себя разок?

– Ну а куда деваться. – Сорока вздохнула. – Надеюсь, это будет того стоить.

Сорока взяла Щегла под руку, и они направились в сторону Гнезда. В воздухе пахло порохом и скорой развязкой. Да вот только Щегол – все тот же Щегол, который лишь мечтает о силе. Сила опасна, она затмевает здравый смысл и превращает человека в животное. Он чувствовал, что она совсем рядом, да только если прикоснешься, то больше не сможешь отдернуть руку. Раньше Щегол и вообразить не мог, как Сокол мог жить лишь местью и получать удовольствие от насилия. Но сейчас, когда двое из семи мертвы, а Огинский все еще жаждет крови, Щегол чувствовал это желание собственноручно сбросить самопровозглашенного короля с пьедестала, раздавливая его грудную клетку ботинком. Это было страшно. И хочется и колется. Занять бы выжидательную позицию, чтобы знать наверняка, да вовремя предпринять нужное решение.

Уже на подходе к домику Щегол немного замедлился. Душа требовала исповеди и совета от кого-то, кто знает больше. Сорока поняла без слов и направилась за Щеглом по узкой тропинке за домом. Минуя громоздкие сосны и поваленные ели, через пни и муравейники они дошли до единственного дуба во всем лесу. У самого корня земля была рыхлой, и где-то под ней лежал Сизый. Под дубом, символом героизма и долголетия, похоронен тот, кто не дожил и до тридцати. Щегол сел на корточки и протер лицо рукой. Сорока осталась позади. Она хотела дать возможность Щеглу остаться наедине со своей скорбью.

Изливать душу и плакаться бездушному дереву не хотелось, но ноги будто вросли в землю и не позволяли подняться и уйти. Единственный вопрос, который мучил Щегла с самого дня гибели Сизого: был ли он счастлив и жалел ли, что пришел к Птицам? Даже если бы у Щегла была возможность спросить это лично у Сизого, то тот наверняка бы улыбнулся во все свои тридцать два зуба и похлопал Щегла по плечу, утверждая, что это глупые вопросы. Сейчас, когда сердце друга больше не бьется, а заразительный смех превратился лишь в эхо воспоминаний, Щегол больше всего надеялся, что все будет не напрасно. Сизый превратился в воспоминание, в котором сомневаешься. Человек, которого будто бы не должно было существовать. Просыпаясь ночью от кошмара, Щегол все чаще задавался вопросом: реально ли все это? Реален ли Сизый – человек, который всегда заражал своим позитивом и верил в неизбежность хорошего финала. Он единственный, кто верил, что все будет хорошо, а в итоге сейчас находится в числе тех, кто погиб. Щегол достал из кармана лист бумаги, на котором они с Сорокой предварительно написали список покупок, и свернул из него бумажный самолетик.

– Пусть в следующей жизни ты обретешь свое счастье. – Щегол положил самолетик к корням дуба. – Пусть в следующей жизни ты выберешь себя.

Щегол подошел к Сороке. Она молчала и, наверное, ждала, пока Щегол скажет ей что-то, вот только поперек горла встал ком и подступила тошнота. Невыносимо больно было от несправедливости и туманности будущего дня. Страшно и горестно было от мысли, что даже победа не принесет радости, ведь это не вернет Сизого и Глухаря, а Птицы не соберутся снова в одном доме. Им оставалось только бороться на руинах за справедливость, которая еще долгие годы будет горчить на языке. Победа повлечет за собой новые неопределенности, на которые сейчас попросту не хватит сил. Но перерыв они больше не могли себе позволить, ведь и так потеряно слишком много времени. Теперь им осталось лишь бежать по финишной прямой до самого конца. Не оглядываясь, чтобы обдумать, как можно было поступить иначе. Сейчас уже ничего не изменить, и нужно было работать с тем, что имеется. А кроме друг друга, больше никого и ничего не осталось. Сорока обняла Щегла и склонила голову ему на плечо. Так спокойно и тихо. Щегол провел рукой по светлым волосам Сороки.

– Пошли домой, а то пельмени в пакете скоро разморозятся.

Сорока встала перед Щеглом и подняла на него черные глаза. Она прищурилась, а после нахмурилась. Щегол помнил это выражение лица. Сорока так же хмурилась, когда они с Сизым попросили ее рассказать о символе птичьего черепа на остановке. Сорока и сейчас сомневалась, стоит ли.

– Мне нужно тебе кое-что показать. – Сорока поджала губы. – Я не должна, но тебе нужно это видеть. Я знаю, что это неправильно, но у нас ведь нет выбора, так ведь? Ты умный и хорошо соображаешь. Ты поймешь, что с этим надо делать.

– О чем ты? – Щегол нахмурился, испугавшись, какие еще карты ему сегодня раскроются.

Сорока не ответила, а лишь ухватила Щегла за руку, чтобы поскорее увести его в Гнездо. Деревянная дверь покосилась на петлях и готова была слететь с них со дня на день, а на столе стояла грязная посуда, до которой так и не дошли руки, чтобы ее помыть. Наспех скинув обувь у порога и бросив пакет с покупками на диван, Сорока повела Щегла наверх, в свою комнату. Щегол как завороженный остановился на пороге, словно он злой дух, чей путь преградила дорожка из соли. Сорока не просто впускала Щегла, а звала его за собой, хотела, чтобы он вошел. Он так долго мечтал, чтобы она разрешила ему стать частью ее жизни, а теперь боялся этого, словно подросток. Что его ждет за дверью? Ядовитые змеи, отрезанные пальцы или реки тоски и печали? Делать шаг назад уже поздно, ведь он стал частью жизни Сороки задолго до этого момента, и разрешение находиться рядом с ней тому подтверждение. Щегол уже стал частью этой сумасшедшей жизни Сороки, когда она рассказала ему сказку о маленьком мышонке. Сорока пустила его под свою колючую шкурку, позволяя обнимать ее и говорить о том, о чем не говорят с просто знакомыми людьми. Пока Щегол стоял на пороге, замешкавшись, Сорока рылась у себя в тумбочке и что-то искала.

– Нашла! – Она достала с самого дна стопку из тетрадей. – Ты почему не заходишь?

Щегол оперся на дверной косяк и разглядывал разрисованные стены. Они казались красочнее, чем в первый раз, а изображения намного интереснее. Щегол без шуток мог остаться здесь на целый день просто для того, чтобы рассмотреть каждую деталь. Заметив на стене, почти под самым потолком, маленького беленького мышонка, Щегол улыбнулся. Стать частью жизни Сороки было приятно. Намного приятнее, чем когда она пытается выклевать твои глаза. Он бы точно не хотел стоять против нее. Вспоминая их пьяную драку на ножах или даже, как она гналась за Матросовым, Щегол был, несомненно, рад, что они на одной стороне.

– Что там? – Он переступил через порог и сел рядом с Сорокой на кровать.

Это были старые толстые тетради, из которых уже сыпались пожелтевшие листы. Их было около пяти, и каждая была пронумерована. Щегол взял в руки тетрадь под номером один и открыл. Корявым детским подчерком была написана пара предложений о яблоне, доме и чем-то еще, что Щегол не смог разобрать. Позже, когда подчерк начал выравниваться, Щегол разобрал еще несколько слов, которые часто встречались в повествовании: Соловушка, Дрозд, Филин.

– Это дневники Сокола. – Сорока вздохнула. – Когда мы переезжали в Гнездо, он забыл их в здании, а я забрала. Знаю, что грубо с моей стороны отдавать их тебе, но, может быть, ты увидишь что-то между строк, что-то, что спасет его.

Щегол замер. В его руках лежала вся жизнь Сокола до Птиц. Кем он был и что с ним произошло, сейчас было буквально перед носом. В глазах потемнело, а сердце заколотилось сильнее, будто кто-то всучил ему немыслимые богатства, о которых мечтает каждый смертный. Ладони вспотели, а глаза жадно впивались в буквы, и Щегол насыщался близостью с человеком, который стал для него образцом лидера. Сильный и по-своему разбитый, он хранил рану глубоко внутри. И лишь после предательства Ласточки эта трещина пошла дальше и расколола его на тысячи кусочков.

Он с таким трепетом и любовью описывал детство, и теперь стало ясно, почему он так мечтал собрать собственную семью. Птицы стали для Сокола теми, кого у него отняли много лет назад. Когда Сокол писал о юности, Щегла трясло. Так сильно, что он несколько раз закрывал тетрадь, желая прекратить этот кошмар. Он тоже хотел, чтобы кошмар прекратился. Но кто будет слушать мальчишку и щадить его? Щеглу было трудно вообразить, что хоть один человек сможет сохранить рассудок после пыток. На последующих страницах он убеждался, что рассудок Сокола все же медленно, но верно покидал его. Он превратился в животное, которое питалось лишь ненавистью и мечтами о мести, но так сильно желало сохранить в сердце хоть маленький уголок для любви. Смерти, случавшиеся одна за другой, разрушили все то тепло, которое они с Соловушкой так и не смогли уберечь. Записи оборвались после встречи с мужчиной из леса. На последних страницах они все были счастливы. Как ножом по сердцу – читать это все спустя двенадцать лет, когда все стало только хуже.

Щегол закрыл лицо руками, захлопнув последнюю тетрадь. Сорока внизу варила пельмени, оставив Щегла в своей комнате читать дневники Сокола. Насколько нужно быть сильным духом, чтобы спуститься к ней и рассказать все, что он понял из записей? Насколько нужно быть бессердечным, чтобы объяснить ей, что тот, кого она считала самым близким человеком, собирается стать жертвой в решающем бою?

В жизни все циклично. Двенадцать лет назад Сокол решил стать для Сороки благодетелем, каким был для него Филин. И теперь, подобно этому благодетелю, наверняка решил с достоинством уйти, спасая своих Птиц от погибели. Не стоило даже читать между строчек, когда там открытым текстом написано:

«Филин мертв уже несколько месяцев. А я все еще ищу его во всем. Но единственное место, где я мог его отыскать, так это внутри себя. Он мертвым грузом лежит на моем сердце и становится частью меня. Я чувствую его, слышу, что он мог бы мне сказать. Мое рвение стать его копией никогда не оправдается, ведь я отныне и навеки останусь лишь подделкой. Жалким подобием лучшего человека, которого мне посчастливилось встретить в своей жизни. Каждое его слово, действие вросло мне в подкорку. Он был лучшим человеком в моей жизни, но оставил после себя лишь один-единственный вопрос: почему ты покинул нас, а после пожертвовал собой, чтобы дать нам лишние годы жизни? Боюсь, ответить на эти вопросы я смогу лишь тогда, когда сам пройду тот путь, который прошел Филин. Я никогда не смогу стать им, но, быть может, смогу почувствовать то, что чувствовал он».

* * *

Ночь обещала быть холодной. От костра хоть и веяло жаром, но на ночь все равно нужно было его затушить, чтобы ненароком не сгореть. Поэтому Сокол и Ласточка сидели у огня, стараясь нагреться вдоволь. Хоть это и было невозможно, но, когда вы вдвоем наблюдаете за игривыми языками пламени, на душе становится так спокойно. Казалось, что есть лишь костер, а в пламени появляются все ответы. Дрова звонко потрескивали, и этот звук заменял все то, что Сокол и Ласточка могли бы сказать друг другу. Будто бы костер взял на себя обязательство говорить и объясняться. Ласточка склонила голову на плечо Соколу и готова была уже заснуть. Он не смел ее будить. Пусть хотя бы Ласточка уснет в тепле и спокойствии, пусть хотя бы она чувствует себя в безопасности, пока есть такая возможность. Сокол мог бы просидеть так над костром всю ночь, охраняя сон Ласточки, но одна вещь не давала ему покоя. Она встала поперек горла и мешала дышать последние несколько дней. Сокол и раньше задумывался об этом, но только сейчас понял, как это было необходимо. Это бередило душу ему ровно так же, как и Ласточке.

– Ласточка, – тихо позвал Сокол. В глубине души он надеялся, что она не проснется, и слова так и останутся лишь мыслями в голове. – Спишь?

– Не сплю. – Она отозвалась почти сразу. Было неожиданно, что она позволяла себе быть настолько близко к Соколу в сознательном состоянии. Уже столько лет она сторонилась, избегала, будто зашуганный зверек. А сейчас словно чувствовала, пыталась насытиться угасающими искрами.

– Я должен был сказать это еще давно. – Сокол опустил голову. – Но я был трусом.

Он посмотрел в глаза-стекляшки и почувствовал, как эти стекляшки впиваются ему прямиком в сердце. Рвут каждый сосуд и капилляр, но отступаться уже поздно. Поздно останавливать машину, которая на полном ходу несется в стену.

– То обещание, которое ты дала мне много лет назад. Было жестоко требовать от тебя вечного присутствия рядом. – Он нахмурился, вспоминая о дне, когда Ласточка пообещала ему оставаться для Сокола светом. – Я хочу разорвать его. Ты свободна и можешь покинуть меня. Я меньше всего хотел, чтобы тебе было больно рядом со мной. Но так и не смог уберечь нас от этой печальной участи. – Грубые пальцы коснулись щеки Ласточки. – Ты не должна больше быть со мной. Ты свободна, и я буду лишь благодарен тебе за время, что ты убила на меня.

Ласточка молчала. Сокол все ждал, когда она поднимется и уйдет прочь. Или, может, скажет ему о том, как это было несправедливо с его стороны. Скажет о том, как ей было больно все эти двенадцать лет, и покинет его, расправляя свои крылышки. Ведь то, чего она жаждала так долго, наконец-то свершилось. Она столько лет мечтала о спокойной жизни, и теперь он освобождает ее. Но Ласточка сидела на том же месте и смотрела на Сокола. Без осуждения, обиды и злости, как она смотрела на него последние двенадцать лет. Соколу на секунду показалось, что они вернулись в прошлое и глядит она больше не на чудовище и не на убийцу, а на мальчика-подростка, который обещал ей сбежать вместе с ней и оберегать ее от зла.

– Я не уйду. – Она взяла руку Сокола в свою. – В самом начале, когда я хотела свободной жизни, это вовсе не значило, что я желала сбежать от тебя. Я хотела сбежать с тобой, как двенадцать лет назад мы сбежали в лесополосу. – Ласточка наклонила голову. – Каждый день я оставалась с тобой не потому, что должна, а потому, что я хочу этого. Каждый шаг за тобой был только из моего желания. И пусть мы злились друг на друга и делали много того, что ранило нас. Но моя жизнь связана с твоей с начала до самого конца. Даже если ты освобождаешь меня, я останусь с тобой. – Ласточка свела брови над переносицей.

– Прости. Прости меня за все эти годы. За все смерти, которые произошли по моей вине. За то, что я убил нас.

Ласточка провела холодными пальцами по его щеке, улыбнулась, и Соколу стало только больнее. Ее улыбка была болезненной, уставшей. Совсем не как у Соловушки, которая смеялась от шуток Скворца. Сейчас впервые Сокол прочувствовал в полной мере боль утраты не тех, кто покоится на кладбище, а тех, кого он уничтожил после. Только сейчас ему стало невыносимо оттого, что он своими руками убил Скворца и Соловушку. От них не осталось даже надгробия, и лишь горькие воспоминания до сих пор жгли сердце. От них остались лишь холодные измученные люди, который боялись снова согреться друг в друге.

– Что уж теперь. – Ласточка вздохнула и погладила Сокола по щетинистой щеке. – Каждый день, каждую минуту, Скворец ты или Сокол, я люблю тебя. И пусть любить тебя очень больно, я не могу отказать себе в этой боли, ведь лишь благодаря этому я жива.

– Ласточка. Моя милая Ласточка. – Он прикоснулся лбом к ее лбу и запустил пальцы в темные волосы. – Как бы сильно я хотел отпустить тебя, дать тебе нормальную жизнь и счастье, которое ты заслуживаешь. Как бы сильно я хотел, чтобы сейчас ты отказалась от меня. Но я не могу. Ты, и только ты. Больше никого. – Сокол поцеловал ее влажные от слез щеки. – Только сегодня. Завтра ты передумаешь. Завтра ты выберешь себя. Завтра ты расправишь крылышки. – Он коснулся ее обветренных губ, вкус которых уже успел забыться.

– Это будет завтра. Но сегодня я с тобой. Подари мне напоследок тепло своего сердца, которое было холодным двенадцать лет. – Ласточка прикрыла глаза.

Сокол, вцепившись в пальцы Ласточки в первый и в последний раз, мечтал так на всегда и остаться в этом здании. Окаменеть и не проживать следующий день, лишь бы чувствовать это тепло от костра и от ее губ, что так робко касаются кожи. Лететь к небу на немыслимой скорости, пытаясь сильнее ранить друг друга, чтобы теперь пасть камнем на землю, разбиваясь насмерть, зато рядом. Жить в одной комнате около двадцати лет и только сейчас почувствовать единение сердец, что окончательно превратились в одно-единственное. Сменить несколько имен, начиная каждый раз с чистого листа. Только вот в каждом новом предложении речь все об этом. Все те же чернила, все те же слова и чувства, заставляющие сердце биться чуть дольше дозволенного. Связав друг друга по рукам и ногам, они тянули в разные стороны, шли в одном направлении и только сейчас вырвали себе все конечности вместе с веревками, все равно оставаясь лежать рядом. Без сил, без угла, лишь с костром и жаждой восполнить упущенные годы за одну последнюю ночь. Еще так далеко до заката, но что значит пара часов против прожженных лет? Он знал, что она будет свободной. Она чувствовала, что это прощание.