…Пусть здесь меня и похоронят, где я обрел на время радость. С сырым безмолвьем перегноя нам вместе проще будет сладить, чтоб, возвернувшись в эту небыль, промолвить, раздувая ноздри: «Клочок земли под синим небом. Не приторный и чистый воздух».

Ласточка держала зонт над Сорокой, чтобы уберечь ее от холодного дождя, а впоследствии и от простуды. Как говорил Георгий Васильевич, со дня на день должен был выпасть первый снег, и именно поэтому погода решила выплакать все слезы, накопленные за засушливое лето. Ботинки противно хлюпали по лужам, а носки промокли насквозь, отчего ноги ужасно мерзли. Ласточка весь вечер провела за разговорами с Георгием Васильевичем и ушла спать далеко за полночь, когда остальные уже смотрели третий сон. Проводя с ним вечера после всех забот о доме, Ласточка чувствовала себя спокойно. Она могла смеяться с ним, плакать и жаловаться на Сокола. Георгий Васильевич принимал все это безотказно. По своей воле он стал кем-то вроде личного психолога для Ласточки и Сокола. Они по очереди изливали ему душу друг о друге, так и не сумев поговорить наедине.

В том разговоре Ласточка пообещала ему, что принесет из поликлиники хорошие ампулы, которые облегчат боль в ногах. Георгий Васильевич был еще полон сил и энергии, но подводили его только ноги, и поэтому большая часть работы давалась ему с огромным трудом. Ласточке и так было очень неловко из-за того, что они присосались к мужчине, будто паразиты, и поэтому она решила, что поможет ему, хотя бы таким незначительным поступком.

Ампулы в больнице Наталья Игоревна продала ей дешевле обычного. Это стало их секретом, который Ласточка пообещала сохранить. В аптеке эти ампулы выдавались лишь по рецепту, который необходимо периодически обновлять, чего Георгий Васильевич не делал. А их цена была настолько заоблачной, что от Ласточкиной зарплаты почти ничего бы и не осталось. За оказанную услугу она пообещала Наталье Чувашовой брать сверхурочные смены, но та лишь отмахнулась рукой, войдя в положение. Ласточка бы никогда не подумала, что ей понравится работать в больнице из-за Натальи. Она была доброй, веселой и позволяла Ласточке забыть о проблемах с Соколом. Наталья Игоревна сильно беспокоилась о здоровье Ласточки, о самочувствии Сокола и теперь волновалась и о Сороке тоже. За такой небольшой промежуток времени она стала для всех них матерью, которая помогала и подсказывала из-за кулис. Едва заметно Наталья заботилась о Ласточке как о родном человеке, любила ее и искренне волновалась за каждый прожитый день. Наталья Игоревна отдавала Ласточке всю свою заботу, а Ласточка не могла дать ей ничего взамен.

Сорока была знакома с Натальей Игоревной. Пару раз вечером они приходили вместе с Соколом встречать Ласточку и видели ее знакомую. Она приветливо улыбалась им и даже подарила Сороке пачку печенья. И если Сокол уже был хорошо знаком с Натальей Игоревной, помнил ее безусловную заботу, то Сорока относилась к ней настороженно. В маленькой голове ребенка родились глупые, но очень крепкие мысли, которые никак не отпускали Сороку. Наталья Игоревна однажды заберет Ласточку. Ласточка бросит их и сбежит к ней. У Натальи Игоревны есть дом, нормальная работа, пачка печенья. А у них с Соколом ничего нормального нет.

Вот и сегодня, оказавшись в больнице вместе с Ласточкой, Сорока всего лишь перекинулась взглядом с Натальей Игоревной, а потом вышла на улицу, ожидая Ласточку там. Уж лучше она будет мокнуть под дождем, чем стоять рядом с той, кто украдет ее Ласточку. После больницы Ласточка с Сорокой возвращались в домик в лесу по серым лужам и грязным дорожкам.

– Я замерзла. – Сорока протяжно застонала.

– Потерпи, скоро придем.

Сорока, нахмурившись, посмотрела на нее, а потом шмыгнула носом и продолжила идти под зонтом. Она глубже засунула руки в карманы и опустила голову, шлепая ногами по лужам.

– А когда вернемся, ты почитаешь мне сказку про Алису?

– Мы же читали ее уже раз пять. – Ласточка усмехнулась. – Тебе уже пора самой читать, вон какая большая.

– Я умею! Просто не хочу.

– Иногда приходится делать то, что ты не хочешь. Не всегда нам только развлекаться.

– Тогда, может, поиграешь со мной и с Чапой? – Ее голос стал тише и настороженнее.

Ласточка остановилась и посмотрела на Сороку. Она вздохнула и слегка улыбнулась, поправляя на девочке шарф. Прежде тем, кто играл с Сорокой то в пиратов, то в разбойников, был Сокол. Ласточка же заставляла ее саму читать и писать, учила математике и прочим скучным вещам. Она следила, чтобы девочка хорошо питалась и была тепло одета. Возможно, она тоже хотела бы не становиться матерью чужому ребенку в шестнадцать лет, а так же веселиться и бегать по лесу, ловя ящериц на стволах деревьев. Но взваливать на чужого мужчину роль опекуна она не собиралась. Пусть и слова о том, что она не собирается брать ответственность за ребенка, до сих пор сидели в горле, но оставить все на волю случая Ласточка не могла.

– Поиграешь с Соколом, хорошо? – Она протянула ей руку, чтобы идти дальше. – Я обещала помочь Георгию Васильевичу с ужином.

– Я так и знала! – Сорока дернулась в сторону. – Я так и знала, что ты нас не любишь. Ты никого не любишь. Злая! Злая и холодная. Уйдешь потом от нас, да? Сбежишь, потому что мы такие неправильные и ненормальные?

Рука Ласточки дрогнула, и на голову Сороки упали дождевые капли, что до этого момента собирались на зонте. Она быстро заморгала, стараясь переварить услышанные слова, но Сорока продолжала:

– Ни Сокола не любишь, ни меня. – По щекам покатились горячие слезы. – И бросишь нас.

– Кто тебе такое сказал? – Ласточка опустилась на корточки перед Сорокой.

– Догадайся. – Она утерла нос.

Ласточка хотела начать тираду о том, что их отношения с Соколом никак не отразятся на Сороке. Они могут любить друг друга или ненавидеть, но к Сороке это не имеет никакого отношения. Сороку она любит, безусловно, и ничто этого не изменит. Ласточка не была ей матерью и не должна была ей становиться, но она, без сомнения, отдала бы Сороке всю любовь, на которую способна. Сороке это было нужнее. Она хотела обнять девочку, чего она почти никогда не делала, прижать к себе и сказать все то, что мечтает услышать каждый ребенок. Но только она протянула руку к Сороке, как в лесу прогремел выстрел. Ласточка вздрогнула и инстинктивно грубо прижала девочку к себе. Из-за лесного эха казалось, будто звук исходит отовсюду, и невозможно было понять, насколько он близко.

– Останься здесь, – Ласточка зашептала на ухо девочке. – Садись под этим деревом и закрой уши, если будет страшно. Как только все будет спокойно, я вернусь за тобой. В случае чего, ты помнишь дорогу до нашего домика. Я скоро буду.

Ласточка еще раз мельком взглянула на Сороку, чтобы убедиться, что она делает так, как ей сказали, и побежала в сторону домика. Ей нужно было знать, что все живы, что стреляли не по ним, что это просто хулиганы. Какие-то шутники, которые так жестоко играют с ее триггерами. По спине пробежала дрожь, которую Ласточка проигнорировала, чтобы не поддаться панике. Она должна сохранять лицо, чтобы не стать жертвой эмоций, как тогда в заброшенном здании завода. Тогда Ласточка позволила страху взять верх над собой и распоряжаться ее действиями. Больше она не совершит такой ошибки. Чтобы выйти из игры победителем, нужно четко видеть каждую клетку, на которую вот-вот шагнешь.

Ласточка ворвалась в гостиную – пусто, на втором этаже тоже. Выровняв дыхание, она снова вышла на крыльцо. Куда теперь бежать, она не знала. Лес был огромен, и обойти его весь было невозможно, а отыскать стрелявшего и жертв стрельбы – просто из разряда фантастики. Можно было бы начать кричать, чтобы свои нашлись, но так Ласточка рисковала привлечь лишнее внимание к домику. Вдали из туманной дымки показался чей-то силуэт, и у Ласточки сердце ушло в пятки. Определить человека по тени было сложно, но у этого человека походка отличалась и имела свой шарм. Как только она поняла, что это Георгий Васильевич, то тут же бросилась к нему. Она могла бы бежать и дальше, пока не столкнется с ним лицом к лицу, но, увидев, как его шаг замедляется, а руки дрожат от веса, что он взвалил на себя, она остановилась.

Только бы не Сокол. Только бы не он.

Ласточка не представляла, что с ней будет, если однажды перед ней предстанет его бездыханное тело. Пусть он совершает необдуманные поступки, пусть ведет себя самым отвратительным образом, пусть делает то, что ему вздумается, но только будет живым. Пусть они будут ненавидеть друг друга всю оставшуюся жизнь, пусть молчат, находясь в одном помещении, пусть он никогда не станет прежним, только бы он дышал. Она готова была упасть коленями на мокрую землю и молить Всевышнего о том, что отдаст что угодно ради его жизни. Но тело будто окоченело. Ласточка не могла пошевелить даже пальцем, а лишь самые отвратительные мысли летали в голове на немыслимой скорости.

– Убили… – Голос Георгия Васильевича донесся из тумана.

Это стало спусковым крючком. Ласточка бросилась к нему, чтобы успеть. Успеть сказать хоть что-то. Подбежав к мужчине, она не увидела то, о чем думала. На руках Георгия Васильевича лежала Чапа, у которой из пасти сочилась кровь. Она хрипела, стараясь ухватиться за жизнь. Черная шерсть лоснилась от крови, что уже пропитала одежду Георгия Васильевича. Ласточка увидела собаку вместо Сокола, и ее охватили рыдания. В своей голове она уже вообразила самые невозможные сценарии, а сейчас, оказавшись в реальности, где он все еще жив, она не смогла справиться с эмоциями, которые так усердно подавляла. Георгий Васильевич опустился на колени, укладывая едва дышащую собаку на землю.

– Ей всегда интересно с людьми было. Подбегала ко всем, играть хотела. А тут прогадала, девочка моя, не к тем людям пришла. Не тем людям поверила.

– Почему? Кто? Зачем? – Ласточка шептала это в плечо Георгию Васильевичу.

– Вообразили себя охотниками. Кучка молодых людей. Они, как только меня увидели, так сразу сбежали. – Чапа издала последний вздох, жалобно заскулила и закрыла глаза. – Спи спокойно, милая, ты стала мне лучшим другом и семьей.

Ласточка провела рукой по черной шерсти, и ее ладонь окрасилась в цвет крови. Она уставилась на свою руку, как завороженная. Она казалась чужой, словно кто-то пытается дотянуться до нее. Пальцы дрожали, а рука неподвижно зависла в воздухе. Изуродованная, чужая, но такая знакомая. Ласточка сжала ладонь в кулак и зажмурилась, желая стереть этот фрагмент из памяти. Но даже с закрытыми глазами она видела кровь на своих руках.

– Что произошло? – позади них раздался голос Сокола. – Георгий Васильевич? Ласточка?

Он подошел ближе и разглядел мертвую Чапу, что лежала на мокрой земле, и людей, склонившихся над ней. Ласточка подняла взгляд и уставилась на Сокола, словно видела его впервые. Буквально несколько минут назад она готова была сделать все, что угодно, лишь бы он жил. А теперь он снова стоял перед ней живой и здоровый. Сокол сделал шаг навстречу, чтобы подойти ближе. Ласточка подскочила на ноги подбежала ближе к нему. Она хотела броситься ему на шею и рассказать все, что таилось у нее на сердце. Попросить его никогда не умирать и не оставлять ее. Рассказать ему, что без Сокола она не выживет, не сможет без него ни минуты. Но вместо этих слов Ласточка сказала совсем другое.

– Какого черта ты говоришь обо мне всякие гадости Сороке?! – Хлесткой пощечиной она оставила красный след на щеке Сокола. – Какого черта, Сокол?! Зачем ты снова начинаешь эту междоусобицу?!

– Что? – Он сделал шаг назад и схватился за щеку. – О чем ты вообще?! Какая усобица? Что ты несешь?

– Она считает, что я вас не люблю. Что я тварь последняя, а ты весь такой белый и пушистый. Что ты ей такого сказал, что она так на меня обозлилась? Я ношусь с вами целыми днями, ног под собой не чувствую, лишь бы мы нормально жили. А оказывается, что я злая и ненавижу вас? Что ты ей сказал?! – Ласточка толкнула его.

– Все не так! – Он схватил Ласточку за плечи. – Ее волновало, что у нас с тобой происходит. Она не понимала и была напугана. Что я должен был сказать? Как ей все это объяснить? Я сказал, что раньше мы любили друг друга и были счастливы. А потом… Все стало иначе.

– Иначе? – Сердце Ласточки заплясало в бешеном ритме, и казалось, что грудная клетка вслед за ним начала ходить ходуном. – Что в твоем представлении значит «иначе»?

– Мы семья. – Его голос стал звучать тише, а взгляд был прикован к земле. – Этого не изменить, я всегда считал и буду считать тебя своей семьей, но… ты же ушла бы, если бы не обещание? Ты не осталась бы рядом со мной. Ты бы выбрала нормальную жизнь. Теперь мы с тобой связаны только так. После смерти Дрозда между нами не осталось… ничего, что было раньше.

Стало больно. Так больно, словно Ласточке вонзили между ребер нож. Его вонзили еще несколько месяцев назад, но каждый раз Сокол находил все более изощренный способ провернуть его. Раз за разом Сокол прикасался к этому ножу, чтобы сделать еще больнее.

– Я тебя ненавижу. – «Пощечина» от Сокола оказалась сильнее любых ударов, и поэтому, чтобы защититься, ей пришлось зарыть глубоко в себе все, что только недавно вырвалось наружу. – Но слово свое я держу. – Она развернулась, чтобы уйти, но увидела сзади Сороку, глаза которой покраснели от предстоящих слез.

– Лжецы! – Девочка взглянула на Георгия Васильевича и мертвую собаку. – Лжецы! Зачем тогда позвали жить с вами? Вы только ругаетесь постоянно, как и мама. Ругаетесь, деретесь и уходите. Зачем вы забрали меня от нее, если ничего не изменилось? Зачем вам я, если вы такие… – Сорока развернулась и направилась в сторону города.

Никто не побежал за ней, чтобы успокоить или убедить в обратном. Ласточка лишь приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но слов больше не осталось. Она чувствовала себя пережеванной несколько раз, и хотелось закричать так громко, как только можно.

– Нам всем нужно остыть. – Сокол едва коснулся ее плеча. – Я разберусь со всем этим. Иди, проветри голову, а я помогу похоронить собаку.

Ласточка повернулась к нему, кивнула и побежала в противоположную от города сторону, в самую чащу леса. Злость и бессилие смешались воедино, и чтобы хоть как-то помочь себе, она сбежала из этого кошмара. Мысленно она навеки прикована к Соколу, этим людям и проблемам, но если удастся хотя бы на несколько минут расправить онемевшие крылья, то она ухватится за эту возможность зубами.

Ласточка бежала, не разбирая дороги, оставляя в голове лишь шум ветра и картинку мелькавших перед глазами сосен. Представить бы, что сосны – это плохие дни, будто они также мимолетно остаются позади без следа и не несут свою тень в завтрашний день. Ласточка почувствовала невесомость и облегчение, которых не хватало, как воздуха легким. Кто-то спасается из суровой реальности алкоголем, Сокол – причиняя боль близким словами, Георгий Васильевич – уходя в себя. А Ласточка выбрала бег до изнеможения. Так, чтобы ноги онемели и перестали двигаться, так, чтобы горло горело, а по всему телу пробегала колючая дрожь. Она упала на мокрую землю и закрыла лицо руками, чтобы никто не слышал ее крика. Ее плечи содрогались, а ноги не позволяли подняться, заставляя полежать подольше. Остаться бы навсегда среди этих сосен, превратиться бы в еще одно дерево и больше не переживать о сказанном и о том, что никогда не будет произнесено вслух.

На плите свистел чайник, и это был единственный звук, что хоть как-то разряжал тишину. Георгий Васильевич сидел за столом, глядя в одну точку, и, казалось, даже назойливый свист чайника не тревожил его. Сокол снял чайник и разлил кипяток по кружкам. Одну он поставил перед Георгием Васильевичем, а вторую оставил у себя. Над кружками поднимался медленный пар, извивался в воздухе, а потом растворялся. Сокол сел напротив и взглянул в бледное лицо мужчины.

– Вы как? – тихо позвал он.

– Тяжело, но я справлюсь. Она была мне другом на протяжении долгих лет. А теперь оставила после себя лишь воспоминания. Знаешь, я ведь ее совсем щенком подобрал. Тогда моя любимая скончалась, а через пару дней я нашел Чапу. С этого момента мы с ней всегда вдвоем. А теперь она меня оставила одного тешиться событиями прошлого. – Он слегка улыбнулся. – «К старости живешь воспоминаниями о годах расцвета»[13], как говорил Майкл Слэйд. Моя жена любила его книги. Я пережил множество хорошего и плохого, и теперь мне осталось лишь вспоминать об этом.

– Не обязательно жить прошлым. – Сокол опустил взгляд. – Неважно, сколько вам лет, никогда не поздно начать с чистого листа. Вы же сами мне говорили, что никогда не поздно научиться подтягивать петли. Так вот так же никогда не поздно начать новый чистый лист. Каждый чистый лист – это как новая маленькая жизнь, как новая глава в книге, которая может быть только интереснее предыдущей.

– Как чистый лист? – Георгий Васильевич усмехнулся. – Я начал другую жизнь в лесу и не собираюсь менять ее.

– Иногда не стоит отказываться от кусочков прошлого, чтобы сделать шаг в настоящее. – Он наклонил голову набок. – Помните, что я рассказывал о своей деятельности? О семье, что представляет собой сборную солянку? Присоединяйтесь к нам, и мы будем вместе помогать избавлять город от грязи. Станьте частью нашей семьи, потому что я в этом нуждаюсь не меньше вашего. Вы сказали мне в нашу первую встречу, что мы можем помочь излечить друг друга. Случайные встречи неслучайны, так, может, мы встретились для того, чтобы в итоге стать частями одного механизма?

Георгий Васильевич нахмурился и посмотрел куда-то за спину Соколу. Яркая амбициозность парня, что иногда скакала из крайности в крайность, пугала, но и влекла за собой, как маяк влечет одинокий в море корабль. Этот маяк мог оказаться простым костром на берегу, о который предстоит разбиться, или единственным верным решением для спасения одинокой души. Георгий Васильевич собрался что-то ответить, но в домик ввалилась обессиленная Ласточка. В ее волосах остались листья и хвоя, но такой спокойной ее давно не видели. Она медленно прошла по гостиной, а после развалилась на диване рядом с Соколом.

– Я согласен, но при одном условии. – Он посмотрел на Ласточку, что удивленно изогнула брови. – И вы наречете меня, как только согласитесь его соблюсти.

– Какое условие? – Сокол мельком взглянул на Ласточку.

– Отныне, если мы – это семья, то мы – это одно целое. Неделимое и дружное. У нас у всех одна цель – следить за изнанкой города, о которой не напишут в газетах и не скажут в новостях. На этой изнанке нужно слушать, вникать и чувствовать то, что не почувствуют приезжие. Мы – глаза на затылке, что видят все. Ваши птичьи глазки будут повсюду, и никто не посмеет укрыться от этого взгляда. – Георгий Васильевич стукнул кружкой о поверхность стола. – Все наши проблемы остаются в стенах этого домика, а ваши проблемы – в стенах вашей комнаты. Раз уж мы вместе такие отрешенные и неприкаянные, то должны оставить после себя след чего-то светлого.

Сокол посмотрел на Ласточку и протянул ей руку, заключая новое перемирие, на этот раз молчаливое, спокойное и вечное, поскольку от него зависела судьба Гнезда. Теперь Соколу предстоит взять на себя роль лидера, что доведет свою команду до намеченной цели. А сохранять необходимый климат в их странной семье поможет Георгий Васильевич, что с удовольствием принял кличку Глухарь. Ласточка, хоть сама этого не подозревала, так и останется тем единственным светом и любовью Сокола, что помогут ему не увязнуть во тьме. Привязанность и ссоры останутся за кадром, а тишина и недомолвки прозрачной завесой опустятся на их взаимоотношения, создавая иллюзию безразличия.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Сорока. Хмурясь, она окинула всех взглядом, а после развернулась всем телом, показывая то, что принесла из города. Белый комок сидел в ее руках смирно и ожидал, пока его представят новой семье. Черные пуговицы глаз, как и у Сороки, удивленно смотрели на гостиную, а розовый язык вываливался из пасти. Глухарь медленно поднялся с дивана и подошел к девочке. Щенок радостно взвизгнул и быстро завилял хвостом.

– Я знаю, что это не Чапа. И она не заменит ее. Но я надеюсь, тебе будет не так грустно, если у тебя появится новый друг. – Сорока поставила белого щенка на пол.

– Спасибо. – Глухарь положил руку на плечо Сороки. – А у меня для тебя тоже есть хорошие новости. Теперь я тоже птица. И я договорился с ними, чтобы они больше не ругались. Теперь мы заживем большой и крепкой семьей.

– Спасибо, добрая мудрая птица. – Сорока грустно улыбнулась и коснулась рукой чужой бороды. – Только они все равно будут, я это знаю. – Она нахмурилась, а потом удивленно взглянула на Глухаря. – Если ты теперь птица, это значит, что ты с нами навсегда?

– По крайней мере, до самой смерти. – Глухарь потрепал щенка за ухом. – Придумаем ей кличку?

– Она похожа на плюшевого медведя. У меня был такой в детстве.

Гнездо ожило, задышало и словно зажило собственной жизнью. Оно перестало походить на дом Филина и уж точно не имело ничего общего со зданием. Оно стало больше, чем просто дом. Гнездо питало энергией, дарило новые силы и являлось чистым полотном для лоскутного одеяла, которое Сокол начинал шить. Собрать эти четыре кусочка между собой было непросто, и нитка рвалась уже несколько раз. Но пока игла остается целой, а пальцы на месте, он будет продолжать шить. Лоскутки подходили не все, и еще много лет он не сможет найти подходящие. Каждый лоскуток должен быть особенным – по-своему изувеченный, тот, который нуждается в том, чтобы стать частью этого одеяла. Ради того, чтобы стать его частью, лоскуту придется оставить все позади и оборвать старые нити. Но иногда это стоит того, чтобы хотя бы на немного почувствовать себя частью этого безобразного, но теплого одеяла. Однажды Соколу повезет, и он найдет двойной лоскуток, что так отчаянно жаждет оторваться от прошлого. А более десяти лет спустя он подберет лоскуток от домашней пижамы, что станет последним куском картины. Ну а сейчас Сокол все еще пытается надежнее пришить к себе три разных лоскута, что не подходят ни по размеру, ни по материалу.