…Пусть разрушатся наши скорлупы, геометрия жизни земной, – оглянись, поцелуй меня в губы, дай мне руку, останься со мной. А когда мы друг друга покинем, ты на крыльях своих унеси только пар, только белое в синем, голубое и белое в си…

Нужно было выбираться из этой ямы для погребения. Но как ни пытайся карабкаться вверх, все равно возвращаешься на исходную точку, скатываясь по влажной земле. Бегом или ухватываясь за скользкие корни, но в конце концов, все равно остаешься в луже смотреть на солнце, которое еще так далеко. Следовало бы остановиться, перевести дух, а после броситься вперед с новыми силами, с уверенностью на удачный исход. Но как же тяжело взять паузу, когда за спиной клацают зубы охотничьих псов, что наконец-то поймали свою добычу. Щегол сидел на полу у комнаты Сороки и, припав щекой к двери, умолял ее выйти.

– Сорока. – Он водил пальцами по резному узору. – Выходи. Уже два часа дня. Пора вставать. – Щегол ударился лбом в дверь и прикрыл глаза. – Пожалуйста, выходи. Я знаю, что тебе тяжело, но прошу тебя, не запирайся.

Тишина. Щегол был уверен, что она проснулась по меньшей мере час назад, потому что он барабанил под дверью уже давно. Но Сорока не выходила, боясь столкнуться с реальностью. В этой реальности не осталось никого, в этой реальности она одна, как и во всех своих кошмарах. В этой реальности на них охотится тот, кто уже убил двоих из Птиц. Как бы сильно Щегол ни хотел помочь, но заставить Сороку поверить в то, что он никуда не денется, было сложно. Глухарь тоже обещал ей быть рядом, но состав Птиц изменяется по воле судьбы, и никакие клятвы не заставят ее пересмотреть свой выбор. Щегол отпрянул от холодной двери и спустился вниз. У него тоже не осталось никого, кроме Сороки, и жить в Гнезде по разным полюсам, словно друг друга не существует, было просто невозможно.

Пусть сегодня они не сделают ничего полезного. Пусть проведут целый день в Гнезде. Но если это время поможет восстановить силы и после они вернутся полными решимости, то один день не сыграет роли. Щегол бегом спустился по лестнице и, прихватив магнитофон, вернулся под дверь Сороки. Наспех вставив в него нужную кассету, Щегол сделал шаг назад, чтобы его не убило дверью.

– «Я отключил телефон, завел на восемь будильник»[10]. – Щегол постарался петь как следует, но выходило не слишком хорошо.

Хоть эту песню они и слушали почти каждый раз, как Сороке попадал в руки магнитофон, но слова все еще путались на языке, а голос скакал по нотам, словно воробей по забору. Щегол мог бы сломать дверь в комнату, но вспоминая разговор с Глухарем о том, что для Сороки ее комната – это ее душа, он решил не врываться туда силой, а дождаться, когда его впустят добровольно.

– Твои соленые слезы, кислые мины, душные речи! – Щегол кричал так, чтобы Сороку разозлило его пение и она вышла хотя бы ради того, чтобы заткнуть ему рот.

Маневр не сработал, и Щегол снова сел на пол, потому что надрываться на весь альбом он был точно не готов. Этот позор он прибережет на черный день. И пусть последние их дни все окрашены в черный, Щегол был уверен, что еще не все потеряно и могут настать дни еще темнее. Песня переключилась на ту, которую Сорока не слишком любила, и поэтому Щегол просто вытащил кассету, чтобы не тратить батарейки попусту. Он опустил голову, опираясь подбородком о магнитофон, и прикрыл глаза. Просиживать целый день у двери он не мог, и надо было хотя бы приготовить завтрак, который уже плавно перетек в обед и вскоре намеревался стать ужином. Надо было наколоть дров, пока погода стояла не слишком дождливая и морозная, ведь через месяц уже ударят морозы, а готовых дров хватит разве что до декабря.

– Это было ужасно.

Дверь скрипнула и из-за нее показалась Сорока.

– Я знаю. – Щегол не понимал, почему радуется появлению Сороки так сильно, словно все его желания исполнились и Гнездо снова полно Птицами. – Выбирайся из комнаты. – Он вскочил на ноги и подбежал к Сороке, чтобы она снова не заперлась. – Сегодня устроим себе выходной, будем делать, что твоей душе угодно. А завтра, когда соберемся с силами, будем воевать пуще прежнего.

– Моей душе угодно запереть эту дверь и не слушать больше твой вой.

– Пошли вниз. – Щегол протянул ей руку, но Сорока лишь недоверчиво посмотрела на Щегла. – Возьми руку, не будь букой. Мы остались с тобой вдвоем против Огинского, а значит, должны держаться друг друга, как и прошлой ночью. – Щегол сам взял Сороку за руку и заглянул ей в глаза. – Я не отпущу тебя, слышишь? Пока мы бежали, я тебя не отпускал и вот теперь тоже не отпущу.

Сорока ничего не ответила, но и не стала цепляться за дверной косяк, чтобы остаться в комнате против воли Щегла. Возможно, она поверила этому сомнительному обещанию, а возможно, решила не перечить решительному настрою Щегла, который сейчас был не намерен отступать от своего решения достать Сороку из печали и скорби. Он хотел посвятить целый день тому, чтобы Сорока пришла в себя, занимаясь любимыми делами, но поймал себя на мысли, что не знает ничего, что она любит, кроме «Сплина» и ножа-бабочки. Стало досадно, но в то же время жутко интересно.

– Что приготовить? – Щегол открыл холодильник, но там была лишь пачка молока и сливочное масло. – Что ты любишь?

– Корректнее будет спросить, что у нас есть. – Она тоскливо подперла щеку рукой.

– Нет. Я спрашиваю, что ты любишь. – Щегол наставил на нее ложку. – Отвечай.

Сорока задержала взгляд на Щегле, а потом шумно выдохнула и уткнулась носом в крышку стола. Имеют ли значение ее предпочтения, когда главным желанием остается выжить? Имеет ли значение она сама, когда вокруг – смерти?

– Я не знаю.

– Ну как так. – Щегол сел напротив нее и положил подбородок на руки. – Например, я люблю гренки с омлетом. Помню, когда в детстве я болел и не шел в школу, то мама каждый раз готовила их на завтрак. – Щегол коснулся пальцем локона светлых волос. – Что хочешь ты? Приготовлю что угодно.

– Гречку. – Сорока улыбнулась и спрятала нос в сгибе локтя. – Ласточка часто варила гречку, когда мы жили в здании.

– Будет гречка! – Щегол радостно подскочил с места, потому что гречки в Гнезде было полно.

Глухарь запасался крупами вдоволь и покупал их целыми мешками, чтобы хватало дольше. Пусть у Сороки и специфические предпочтения по любимой еде, но, если это доставит ей хоть немного радости, Щегол сделает. В конце концов, кто-то любит и теплое молоко с пенкой. Пока кастрюля с гречкой кипела, Щегол снова сел перед Сорокой.

– Расскажи мне что-нибудь еще, что тебе нравится.

– Что за глупости, – фыркнула Сорока. – Не надо носиться со мной, как с ребенком.

– Не обязательно быть ребенком, чтобы делать то, что тебе нравится. – Щегол наклонил голову набок. – Я хочу, чтобы сегодня день прошел спокойно. Чтобы ты поняла, что плохие дни есть, но они проходят. А еще, – он осекся, а после продолжил: – я хочу узнать тебя. Узнать, кто ты на самом деле.

– Хорошо. – Сорока поджала губы. – Узнаешь, но только если у тебя не сгорит гречка.

Щегол радостно кивнул и подбежал, чтобы перемешать крупу в кастрюле. На дне еще была вода, но буквально с минуты на минуту она могла выкипеть, а вся гречка сгореть.

– Как твои раны? – Сорока приподнялась из-за стола.

– Что? Какие раны?

– Вчера, когда мы убегали от Огинского, ты сильно поцарапался. Я видела. Ты обработал?

– Нет, я даже забыл об этом. – Щегол провел рукой по торсу, чувствуя, как саднят увечья.

– Ну и придурок. Пойдет заражение, и опухнет все. Вот сдохнешь, и что мне с этим делать? – Она подошла к шкафчику на кухне и достала бутылек и вату. – Выключай гречку и иди сюда.

Щегол послушно сел на шаткую табуретку и посмотрел на Сороку. На нахмурила светлые брови, пока открывала перекись, а потом удивленно посмотрела на Щегла.

– Ну и чего ты уселся? Я тебя поить, что ли, буду этим? Раздевайся.

– Слушаюсь. – Щегол снял кофту и поежился от холода. – Надо потом печь затопить. – Он улыбнулся Сороке.

Вчера он знатно проехался животом по холодной земле и теперь от груди до пупка простирались мелкие царапины, которые уже успели начать заживать. Только вот из-за грязи они воспалились и сильно болели, мешая Щеглу нормально двигаться. Вчера он не придал этому значения, потому что думал, что умрет скорее от пули Огинского, чем от заражения. Но теперь понимал, что следовало бы все обработать.

– А что лицо такое довольное? – Сорока села на корточки перед Щеглом.

– Мне приятно, что ты заботишься обо мне.

– Еще чего удумал… – Сорока цокнула языком. – Просто не хочу, чтобы ты помер. – Она смочила ватку перекисью. – И не вопи только от такой заботы.

Сорока хоть и выставила снова свои иголки во все стороны, но все равно старалась протирать царапины Щегла очень бережно. Перекись шипела и щипала, но боли Щегол не чувствовал. Чувствовал только, что где-то внутри ему становится очень тепло. Какая глупость… а стало так горячо и приятно. Сорока волнуется за него, заботится о нем, она здесь, и она делает шаги навстречу. Щеглу снова захотелось ее обнять. Прижать к себе и молчаливо отблагодарить за то, что она есть, за то, что подпускает его все ближе к себе. Прикоснуться бы к ней не ради утешения, а просто потому, что хочется. Провести бы рукой по щеке и сказать, какая она удивительная. Сделать хоть что-то, чтобы Сорока поняла, как много значит для него. Щегол дотронулся до ее руки, которая обрабатывала его раны. Сорока удивленно подняла взгляд на Щегла.

– Спасибо. – Он не смог сказать ничего больше, чтобы не спугнуть ее.

– Говно вопрос. – Сорока улыбнулась и опустила взгляд. – Вечером сам обработаешь, чтобы не загноилось. – Ты на гитаре играть умеешь? – спросила она.

– Не умею, а что?

– Я, к сожалению, тоже. – Она опустила голову на руки и вздохнула. – Глухарь в детстве часто играл мне на гитаре. Я раньше даже подпевать пыталась, но голоса у меня нет, а песенки его слушать мне нравилось.

– Давай вечером на магнитофоне послушаем? Это, конечно, не гитара, но все равно.

– Давай. Только больше ни ты, ни я петь не будем. Это ужасно. – Она рассмеялась.

* * *

Ласточка возвращалась в здание с пачкой сигарет для Сокола и банкой консервов. Жизнь здесь была так привычна, словно они не сбежали отсюда двенадцать лет назад, а просто уснули на пару часов и проснулись там же. Каменные стены, спальные мешки и котелок, в котором Ласточка готовила на двоих. Двенадцать лет назад осенью они ушли из здания и обрели дом, а теперь, опять осенью, они снова выживают в заброшенной постройке. Совсем скоро наступит зима, но в этот раз она не пугала, а скорее радовала. Ведь если зима настанет, значит, они дожили до нее. Каждый день, даже самый ужасный, напоминал о том, что они все еще живы. Ласточка все чаще начала задумываться, что то, как они выжили за все эти годы, можно называть настоящим чудом. Сокол уже два раза должен был погибнуть, если не считать раннего детства и побоев в детском доме. Зная все это, было так радостно видеть, что он рядом и он дышит. Уже далеко не ребенок, а скорее ворчливый мужик, который может запросто извести своим молчанием. Но это не такая уж и большая цена.

Ласточка не успела подняться на второй этаж здания, как ее телефон завибрировал из-за сообщения от Щегла. Она зарекалась не связываться с ним, не принимать звонков, не читать сообщений и не искать встречи. Это все можно было бы оправдать тем, что Ласточка испытывала к нему симпатию. Но как оправдать то, что он помогал ей уходить от реальности? Благодаря ему она пряталась, представляла себя той, кого больше не существует. Но он однажды сам сказал, что выберет горькую правду, нежели спрячется за завесой лжи. С самого начала было слишком глупо искать в Щегле кого-то другого, того, кого теперь не существует. За счет этих поисков Ласточка окончательно потеряла связь с настоящим миром и решила спасать не Щегла, а того, кто не смог спастись уже много лет назад. Ласточка мельком взглянула на текст сообщения, но не смогла не прочесть его полностью после первых слов.

«Вчера убили Глухаря. Это Огинский. Он сын Гурова. И он продолжает свою охоту. Надеюсь, вы знаете, что с этим делать. Потому что мы – нет».

Ласточка несколько раз вчитывалась в одни и те же слова, прогоняла их по кругу, и никак не могла заставить себя поверить в то, что это правда. Глухаря убили. Ей стали абсолютно безразличны остальные слова, потому что первые три слова без перерыва звенели в голове. Убили Глухаря. Когда Ласточка уходила из Гнезда вслед за Соколом, то была спокойна за Сороку, ведь та остается с Глухарем. Еще с самого детства они прекрасно ладили и создавали картинку нормальной семьи. Теперь все потеряно. Теперь разрушена еще одна деталь, которая позволяла поверить в то, что еще есть выход. Потеря Сизого, побег из Гнезда и смерть Глухаря – три фактора, которые разворачивали все на сто восемьдесят градусов и заставляли молниеносно менять план действий. И вот снова нужно думать быстро. Что, если следующий этап станет решающим? Что, если после него будет уже бесполезно что-то менять?

Пусть это эгоистично, пусть глупо и инфантильно, но единственное, о чем мечтала Ласточка уже более десяти лет, так это о тишине и спокойствии. И пусть они с Соколом не созданы для тихой и мирной жизни как у людей, но даже уютный быт без смертей в сыром здании стал бы для нее лучшим подарком. Она готова была возвращаться в эти холодные стены со спальными мешками и помятым котелком, если Сокол будет ждать ее там. Ласточка вбежала вверх по лестнице. Сокол сидел на корточках перед импровизированным кострищем и стругал ножом щепки для костра.

– Глухарь мертв. – Ласточка положила покупки на пол. – Виноват во всем этом Огинский. Он же сын Гурова.

Сокол замер, задержав нож в воздухе. Словно мыльная пленка спала с лица, и теперь стало ясно все. Каждое слово и действие Огинского вставали поперек горла, и Сокол списывал это на свою паранойю. Он впервые решил попытаться противиться этому чувству и оказался в числе проигравших. Сил, чтобы рвать и метать, у Сокола не осталось. Все, что было, – злость на самого себя и недоумение. Снова он оступился, снова не успел вовремя разгадать загадку и заплатил за это чужой жизнью. Шансов на еще одну ошибку не было. Теперь нужно действовать четко и ровно. Слишком много людей пало не в своей войне. Хоть картинка и стала проясняться, но до сих пор было не ясно, зачем Огинский так рьяно старался быть белым и пушистым котенком, когда под этой шкуркой скрывался ядовитый паразит.

– Откуда информация? – Сокол нахмурился.

– Тебе не понравится мой ответ, но будь уверен, источник достоверный.

– Щегол. – Он усмехнулся. – Так, значит, это недоделанный участковый – выродок Гурова. Он же совсем сопляк… как? Как это возможно? Я даже сомневаюсь, что он пистолет сможет в руки взять. – Сокол сжал зубы до скрипа. – Идем до Красикова. Это он нам свинью подложил. Уж надеюсь, что не специально.

Ласточка кивнула. Сокол был прав. Как Красиков, зная ненависть Сокола к Гурову, мог поставить на свой пост его сынка? Сокол с самого начала был прав, осторожничая с Огинским. Возможно, из-за своего чутья, а возможно, из-за почти неуловимой схожести Гурова и Огинского повадками, внешностью, манерой речи. У обоих был точеный профиль, светлые волосы и слишком миловидная внешность для таких тварей. Но если не знать наверняка, то догадаться об их кровной связи было почти невозможно. Может быть, если бы у Сокола остались четкие воспоминания о Гурове в молодости, то он бы с первых секунд разгадал эту головоломку. Однако перед глазами мелькал лишь старый сухой мужчина, который предпочел смерть от руки Сокола, нежели долгую жизнь на свободе. Даже после смерти Гуров умудрился насолить Птицам, оставив после себя потомство. Ласточку настораживало спокойствие Сокола, ведь узнай он о таком пару лет назад, так тут же устроил бы бурю, как тогда, в Гнезде. Неужели предательство Ласточки и вправду надломило в нем что-то?

С уходом из Гнезда пришлось заново привыкать к прогулкам. Сложнее всего было не идти пешком до нужного места, а сохранять невозмутимое выражение лица в абсолютной тишине. Разве это похоже на людей, что прожили бок о бок почти двадцать лет? Они словно стояли за стеклом и смотрели друг на друга, ожидая, кто первый разрушит это стекло, а в кого полетят осколки. Так, кроме тишины и присутствия в жизни друг друга, больше не осталось ничего. Ведь кто бы ни решился сделать шаг навстречу, боль он причинит второму. Сокол ценил молчание родного человека сильнее слов поддержки от любого другого, а Ласточка выбирала живое напоминание о прошлом вместо кромешного одиночества.

Дом Красикова находился не так далеко от здания, всего в двадцати минутах ходьбы. С Романом Ивановичем они не виделись больше года с момента его выхода на пенсию. Сокол уже начал сомневаться, не окажется ли Красиков волком в овечьей шкуре, что долгое время ждал, как бы испортить жизнь Соколу. Отбиваясь от слепой паранойи, Сокол остановился у подъезда, доставая из пачки сигарету, чтобы хватило сил поговорить с Красиковым не на повышенных тонах. Как бы сильно сейчас он ни злился, но Роман Иванович – это тот, кто много лет назад показал Соколу верный путь и не позволил свалиться в бездну из убийств и крови. Пусть и не удалось полностью миновать этой скользкой дорожки, но одно дело пластом ползти до чистого воздуха, а другое – лишь вскользь замарать подошву. Телефон непривычно завибрировал, и Сокол открыл раскладушку, чтобы прочитать сообщение.

«Ну, здравствуй, Сокол. Пора бы нам встретиться, чтобы начистоту решить все вопросы. Захочешь сбежать – я продолжу убивать твоих Птичек. Две уже в клетке, сколько еще осталось?

Хотя знаешь, глупо называть это встречей для переговоров. Не хочу давать тебе надежду. Это казнь, Сокол. Самая настоящая казнь. В понедельник на площади Жукова. Символично, правда? Жду тебя, иначе снова полетят головы»._Сизый.

Имя отправителя горестно кольнуло в груди. Сизый стал разменной монетой в разборках, которые тянулись уже несколько лет. Стоило бережнее относиться к Птицам, как только все это началось. Даже отречение от Гнезда не помогло сохранить жизнь Глухаря, поскольку как бы далеко Сокол ни был от Птиц, он всегда будет оставаться Хищной Птицей, что породила эту семью. Как бы быстро он ни бежал, чтобы обезопасить оставшихся, Огинский будет охотиться на его людей, убеждая Сокола в безысходности.

– Все в порядке? – Ласточка коснулась его плеча.

– Да, пришло сообщение о штормовом предупреждении. – Сокол улыбнулся. – Пошли к Красикову?

Ласточка задержала взгляд на Соколе, надеясь уличить его во лжи, но, не заметив никаких признаков, кивнула и пошла вверх по лестнице. Даже если он в чем-то и солгал ей, Сокол не умел слишком долго хранить секреты, тем более от Ласточки. Поэтому она свела это все на нет. Они оба выпили друг у друга немало крови, чтобы продолжать эту войну даже сейчас. Сокол специально сближал Ласточку и Щегла, чтобы она отказалась от обещания, а Ласточка поддалась на это. Снова ничья. Но на новый раунд у них уже не осталось сил.

Красиков жил на втором этаже старенькой пятиэтажки и открыл дверь сразу же, как увидел, кто к нему пришел. Он поседел и стал ниже, но все так же был рад увидеть Ласточку и Сокола, словно они были родственниками. Будто бы дети, которые давно разъехались по разным городам, соизволили навестить родного человека. К сожалению, такие визиты не бывают без повода, но Красикову нравилось думать, что он нужен Соколу и Ласточке просто так. Роман Иванович широко улыбнулся и тут же пригласил их войти, чтобы попить чаю.

– Ох, давненько мы с вами не виделись. – Он воткнул вилку в розетку, и электрический чайник зашумел. – Какими судьбами? Соскучились небось?

– Соскучились, Роман Иванович. – Сокол барабанил пальцами по крышке стола. – Но вы же знаете, не бывает у нас все так просто?

– Ну, выкладывайте, что там? – Красиков сел напротив и сложил руки в замок.

Он делал так всегда, когда был готов внимательно слушать. Пусть даже сейчас Роман Иванович был не на службе, а уже год как на пенсии, но повадки не спрячешь, а привычки не сотрешь. Ему бы вернуть форму, поставить письменный стол, и все будет так, как много лет назад. Будто ничего не изменилось. Будто бы не пролетело двенадцать лет, а они все еще находятся в комнате для допросов и решают, как поступить после перестрелки на площади Жукова.

– Уж простите, но времени любезничать у нас немного. – Ласточка пожала плечами. – Роман Иванович, вы знали, что Огинский Павел Викторович – сын Гурова?

Красиков не понял. Он долго смотрел на Ласточку, а когда заметил, что на ее лице не дрогнул ни мускул и это вовсе не шутка, то выражение его лица изменилось. Он изумленно замер, распахнув глаза, а после прикрыл рот ладонью.

– Твою ж мать, – Красиков стукнул кулаком по столу. – Вот сукин сын. Вы не думайте, я знать об этом не знал. Один намек, что этот курсант связан с криминалом, так его выперли бы с института, а я бы на шаг не подпустил к посту. Все плохо, да?

– Плохо. – Сокол кивнул. – Как он вообще к вам попал?

– Да как, – Красиков пожал плечами. – В группе порядочным был, исполнительным. Я еще внимание обратил, что он старше своих одногруппников. Они все зеленые ребята, а ему уже за двадцать пять. Говорил, что поздно надумал учиться. Ну а я счел это за хороший знак. Мол, взрослый, сознательный паренек, значит, то, что нужно. – Он оперся руками о стол. – Умолял меня, скотина такая, с работой помочь. Фуфайку мне в ухо вкручивал, что людям помогать хочет, вот я и повелся.

Сокол тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. То, что речи Огинского сладко льются да так и хочется в них поверить, он понял уже на своем опыте. Сложно было разобрать, что это не просто мальчик с улицы, который дорвался до власти, а циничный стратег, который долго вынашивал свой план. Неужели Огинский еще со времен учебы выбрал свою траекторию, чтобы бить? И с чего бы ему так жаждать смерти Сокола с такого давнего времени? Даже месть за Гурова звучало слишком натянуто и неправдоподобно, но тут явно что-то большее, какая-то необъяснимая ненависть за что-то, о чем Сокол не знал.

– Нам пора, Роман Иванович. – Ласточка поднялась из-за стола. – Спасибо вам за чай и за историю.

– Ты спускайся, я тебя догоню, – бросил Сокол в спину уходящей Ласточки.

Дверь хлопнула, но он все еще не знал, что сказать Красикову и какие слова подобрать, чтобы объяснить. Вывалить бы как есть, и пусть думает, что хочет, да только у самого в голове не сложилась еще целостная картинка, чтобы вот так ее показывать кому-то. Сокол облокотился на стол и запустил пальцы в волосы. Сейчас ему нужна была не просто исповедь, как это случилось после смерти Сизого. Сейчас Соколу была нужна помощь. И эту помощь мог оказать только Красиков.

– Я так долго мечтал стать похожим на Филина и только сейчас замечаю, что иду по его дорожке. – Сокол тяжело вздохнул.

– Ты о чем?

– Выродки заканчивают все за отцами, поэтично ведь? – Он слегка улыбнулся. – Роман Иванович, одна просьба к вам. Не дайте Ласточке пропасть.

– Я не понимаю, – Красиков нахмурился.

– Понимаете, – Сокол рассмеялся. – Я сколько лет ее таскаю за собой, но в могилу она за мной не пойдет.

– А ну-ка перестань. – Красиков сел за стол. – Что за пессимизм?

– Я двенадцать лет не мог понять, почему Филин тогда сбежал от нас. А недавно сам сбежал от своих Птиц, чтобы защитить их. – Сокол пристально посмотрел на Красикова. – Вы помните, чем закончилась та история. Все циклично, и этого, к сожалению, нам не избежать.

Красиков долго смотрел на Сокола, а после тяжело вздохнул и взъерошил волосы. Невольно он стал свидетелем принятия нелегкого решения, от которого бы по-хорошему отговорить Сокола, да только ни одно слово не уменьшит желания Сокола быть ближе к Филину. Он больше не молодой парень с горячей кровью, что мечтает отомстить своим недоброжелателям, а человек, готовый поступиться своими принципами ради других. Это восхищало и ранило одновременно.

– Когда?

– В понедельник. – Сокол вскинул голову. – Но это неважно. О Ласточке позаботитесь?

Красиков кивнул. Большего Соколу и не требовалось. Хоть на сердце и было неспокойно, а голова будто погрузилась в туман после сообщения Огинского, но после того, как Сокол излил душу Красикову, стало полегче. И пусть будущее все еще оставалось туманным, если его Ласточка наконец-то освободится, то это победа.

Ласточка сидела на лавочке у подъезда и водила носком ботинка по асфальту. Заметив Сокола, она поднялась и скрестила руки на груди.

– Что за тайны?

– Просто обсудили дела былых лет, – он пожал плечами. – Да и не тебе про тайны рассказывать.

– Понятно. – Ласточка развернулась, чтобы уйти вперед. Меньше всего ей хотелось в очередной раз выяснять отношения с Соколом и бросаться друг в друга обвинениями.

– Я понял, что все в нашей жизни циклично. – Он шел рядом и словно говорил сам с собой. – Люди, события, поступки. И как ни пытайся идти иным сценарием, все равно совершаем все те же ошибки. В детстве нам кажется, что мы будем другими, будем умнее, сильнее и честнее, а в итоге наступаем на те же грабли. – Сокол наклонил голову набок и слегка скривил уголки губ. – Можешь ответить мне честно? Почему ты хотела спасти Щегла? Потому что он напоминал тебе Дрозда?

Ласточка замерла. Честность поранит его и ее. Признание истинных мотивов вслух разрушит все оправдания, которые она так долго себе искала. Она могла выбрать привычную тактику и промолчать, оставляя их обоих за стеклом до конца прожитых дней. Но Сокол решил бить. Бить метко и резко, чтобы разрушить эту многолетнюю преграду. Разбивая стекло, он не только обрушит на Ласточку шквал осколков, но и сам изувечит себе все руки.

– Нет. – Ласточка обернулась на Сокола. – Щегол напоминает мне не Дрозда. Щегол решительный, отчаянный и преданный. Дрозд не был таким. Таким был Скворец. Человек, которого я любила и не смогла спасти. Я надеялась, если спасу Щегла, то смогу смириться, смогу простить себя и тебя. Я искала в Щегле Скворца, потому что все еще не могу отпустить его. Но Скворец умер, когда убили Дрозда.

Сокол кивнул и прикрыл глаза. Продолжать смотреть в глаза Ласточке значило бы уничтожить маску непоколебимого и сильного лидера, которую он сам нацепил на себя. Это значило бы признаться ей в том, что его сердце до сих пор принадлежит девочке-кошке с глазами-стекляшками. Этого допустить нельзя, ведь обстоятельства сделали все, чтобы оборвать между ними эту ниточку. Хотелось закричать, что он все тот же Скворец. Тот же мальчик, что так жадно любил свою Соловушку. Тот же человек, которого лишь слегка исказило время. Но стоило ему вспомнить все те события, после которых Скворец растворился внутри, а на замену ему пришел холодный и жестокий Сокол… Скворец полез на амбразуру, чтобы спасти свою любовь, а Сокол своими руками заставил Ласточку отказаться от самой себя. Ему не стать прежним и больше никогда не отыскать в душе этого маленького мальчика, которого так сильно любит Ласточка.

– Скворец умер, когда впервые убил человека, – ответил Сокол, отводя взгляд в сторону.

* * *

Из магнитофона играли песни с диска, который Щегол подарил Сороке на Новый год. Они еще не были заслушаны до дыр, и поэтому Сорока молча лежала на полу и внимала исполнителю, словно давнему знакомому. Щегол лежал рядом с ней и смотрел на прикрытые глаза и напряженное выражение лица Сороки. Он видел, как ее губы жадно хватают воздух. Но не позволял себе вытащить Сороку из этого транса. Ему доступно просто смотреть на нее. Сначала идея лежать на холодных досках Щеглу не понравилась, и он даже попытался уговорить Сороку расположиться на привычном диване, но сейчас это перестало доставлять дискомфорт, и было даже удобно.

Весь день можно было поделить на фрагменты, которые сначала казались Щеглу полнейшим бредом, а потом приносили только радость. Ему бы никогда и в голову не пришло, что будет так здорово лежать на холодном полу, слушая «Сплин» или читая вслух какую-то детскую сказку в потрепанной книжке. А еще зажечь все свечи в доме, чтобы обедать гречкой с молоком в романтическом полумраке. Все это звучало до ужаса глупо, но на деле Щегол уже и не помнил, когда ему было так комфортно и уютно в обществе другого человека. Впервые за год с Птицами Щегол почувствовал, что проводить время с Сорокой наедине не страшно и даже приятно. Она больше не кидалась на него, не пыталась уколоть иголками, а просто позволяла Щеглу видеть то, что видели лишь самые близкие. Даже сейчас, когда Сорока молча лежала рядом, Щегол ощущал горячий поток энергии, что разливалась изнутри. Он протянул руку к Сороке. Не чтобы прикоснуться, а чтобы ощутить невесомое тепло ее кожи.

– Хочешь, расскажу сказку? – Сорока повернула голову и посмотрела на Щегла, не замечая, как он отдергивает руку.

– Хочу.

– Появился однажды на свете мышонок. Жил он среди крыс, больших и маленьких. Большая крыса часто дралась с маленькой крысой и рвала шкурку мышонка. Мышонок просил маленькую крысу сбежать вместе с ним, но маленькая крыса не хотела уходить. Ей нравилось бегать с большой крысой по полям и питаться жучками, даже несмотря на то что потом большая крыса лезла драться к маленькой.

Один раз маленькому мышонку вырвали клок шерсти. Он испугался и убежал от крыс. Маленький мышонок никогда не бывал один в городе и поэтому очень боялся. Он нашел других мышат и подумал, что там его примут. Но он не знал, что те мышата были с крысиными повадками. Они забирали у мышонка еду и снова рвали ему шкурку. Когда добротная белая шкурка превратилась в рваную серую, мышонок решил вернуться к крысам, ведь там у него была еда. Когда мышонок вернулся, то его не пустили, чтобы больше не делиться с ним едой. Мышонок остался совсем один в большом городе. Он воровал еду у других животных, за что его часто обижали.

Однажды за мышонка заступился большой пес. Он накормил мышонка и привел домой – к черной кошке. Они пообещали мышонку, что с ними он будет в безопасности и тут его никто не обидит. Мышонок очень обрадовался и начал отращивать новую белую и красивую шкурку. Черная кошка часто брала мышонка в свои лапы, выпускала когти и рычала. Она не обижала мышонка, но ему все равно было страшно. Потом мышонок увидел, как черная кошка дерется с большим псом. Мышонок очень испугался и спросил у пса, почему черная кошка их обижает. Пес рассказал мышонку, что черная кошка очень злится на большого пса, но на самом деле они любят друг друга. Мышонок решил, что если когда-нибудь черная кошка разозлится на мышонка, то тоже будет с ним драться, несмотря на то что любит мышонка.

У мышонка только начала отрастать красивая шкурка, и он больше не хотел, чтобы его обижали. Ночью он пришел к черной кошке и вырвал ей все когти. Мышонок думал, что после этого черная кошка и большой пес будут дружить и перестанут обижать друг друга. Но когда черная кошка увидела, что сделал мышонок, то навсегда отвернулась от него. Спустя время мышонок понял, что черная кошка выпускала когти не чтобы обидеть мышонка, а чтобы расчесать ему шкурку. И она вовсе не рычала, а мурлыкала, чтобы мышонку крепче спалось. Без когтей черная кошка больше не подходила к мышонку, но продолжала ругаться с большим псом. Они так сильно ругались, что однажды забыли про маленького мышонка и ушли. Маленький мышонок снова остался один, а серая рваная шкурка так и не превратилась в красивую белую.

Сорока смотрела на Щегла, ожидая какой-то реакции, резкой фразы в ответ на грустную сказку. А может, проверяла, насколько он недалек, и понял ли, о чем на самом деле история. Щегол не мог отвести взгляд от Сороки, ища ответ где-то в ее черных глазах. Ответ нашелся, но не в глазах Сороки, а где-то изнутри. Словно само нутро шептало то, что желает услышать Сорока.

– Давай поищем хороший финал для твоей сказки? – Щегол прокашлялся, а после закинул руки за голову. – Маленький мышонок познакомился с другим мышонком. Домашним мышонком, которого всегда кормили с руки, а спал он лишь в клетке на тумбочке. Мышата сначала ругались, а потом очень подружились. И тогда домашний мышонок понял, что хочет защищать маленького мышонка, расчесывать ему шкурку и быть рядом, чтобы тот больше никогда не чувствовал себя одиноко.

Сорока едва заметно улыбнулась, а после посмотрела на потолок и рассмеялась. Не ядовито, как было в первый день, а по-дружески, по-доброму. Она взглянула на Щегла, и на ее щеках появились ямочки.

– Ну знаешь, я тебя всегда с тараканом ассоциировала.

– Пусть будет таракан. – Щегол пожал плечами.

– Знаешь, я кое-что поняла. – Сорока сказала это так тихо, как будто бы только самой себе. – «Жаль, что все остальные разбежались по норам, нас оставив на самом краю»[11].

– Что это значит? – Щегол нахмурился.

– Да так. Всплыло одно детское воспоминание. Не бери в голову.

– Хорошо, но тогда подымайся с пола.

На магнитофоне заиграла последняя песня на диске. Щегол встал на ноги и подал руку Сороке. Она сперва не поняла, зачем Щеглу это потребовалось, но она все равно последовала его примеру. Сорока встала напротив и удивленно посмотрела на Щегла, который расправил спину и улыбнулся.

На площади полки, Темно в конце строки, И в телефонной трубке эти много лет спустя Одни гудки.

И где-то хлопнет дверь, И дрогнут провода. Привет! Мы будем счастливы теперь, И навсегда[12].

Щегол взял руки Сороки в свои ладони, и они медленно начали шагать в такт музыке, изображая что-то наподобие вальса. Мелодия была грустной, как и погода за окном, как и состояние души всех оставшихся Птиц. Пусть завтра все будет плохо, пусть завтрашний день разобьет все то, что они строили так долго, но сегодня они могут позволить себе эту минуту счастья. Этот день был глотком свежего воздуха перед долгим заплывом. Щегол шагал медленно, чтобы Сорока поспевала в ритм и не путалась в ногах. Танец получался неумелым и нелепым, но прекрасно продолжал день, когда они ели гречку при свечах и лежали на холодном полу. День, когда Щегол пообещал не оставлять маленького мышонка в одиночестве.

* * *

Когда Сокол с Ласточкой вернулись к главному зданию, уже вечерело. Небо стало серее, и будто бы опустилось еще ниже. Прохладный ветер трепал волосы, но холодно не было. Сокол шел впереди, и Ласточка смотрела на его силуэт, который вот-вот должен был пропасть в проеме старого разрушенного здания. Сейчас он войдет внутрь, и до самого утра у них на двоих останется только тишина и костер, который слабо будет трепетать тенями на стенах. Задержать бы его хотя бы на минуту. Ей бы вывести его на еще один разговор, без обид и подколов. Еще час назад у Красикова они могли говорить, смотреть друг другу в глаза и не бояться режущей тишины. А потом Сокол сказал что-то такое – сейчас Ласточка уже не могла вспомнить, что укололо в самое сердце ощущением, что такая тишина однажды может превратиться в бесконечную.

– Стой. – Ласточка побежала к Соколу и схватила его за плечо.

– Что случилось?

– Помнишь, что ты сказал мне много лет назад? – Она закрыла глаза, чтобы воспроизвести те слова как можно точнее. – Если я буду злиться или испытывать какие-то еще эмоции, то я могу прийти к тебе, чтобы выплеснуть свою злость в наших тренировках.

– Ты злишься?

– Какая разница?! – Ласточка вздохнула. – Так ты согласен со мной… в последний раз?

Сокол не ответил ей. Еще несколько секунд он просто смотрел в ее глаза-стекляшки и пытался прочесть в них что-то еще. Он знал Ласточку наизусть. Он видел и понимал, когда она злится. Он чувствовал, если она расстроена или огорчена чем-то. Но сейчас в ней было что-то еще. Что-то такое, что она не стала бы ему говорить или показывать. Сокол помнил, что она всегда ненавидела их совместные тренировки, считала его ненормальным, когда он сам предлагал ей подобного рода занятия, и мечтала избавиться от всего этого. А сейчас сама пришла к нему и просит. В последний раз.

Ласточка сочла молчание за согласие и занесла руку для удара. Не так, как она это делала обычно. Раньше Ласточка била резко и внезапно, чтобы победить Сокола, заставить его упасть и доказать ему или самой себе силу. Но сейчас она ждала, что он заблокирует этот удар. Так и случилось. Сокол перехватил ее руку в воздухе и непонимающе вскинул брови – он тоже знал, что Ласточка действует не так, как обычно. Она стала мягче, спокойнее и будто бы жалела Сокола, давала ему фору. Он не мог позволить, чтобы Ласточка задумала это внезапное сражение лишь для того, чтобы потешить его эго. Нельзя было этого допустить, и поэтому он ударил в ответ. Хотя раньше только отражал удары Ласточки. Так она лишь выпускала на него все то, что накопилось за долгие годы. Если бы Сокол дрался с ней на равных, то Ласточка разгоралась бы только сильнее, и толку бы в этих тренировках никакого не было. Но сейчас Ласточка не злилась. У нее был совершенно иной мотив, который Сокол никак не мог разобрать. А значит, теперь все было иначе.

Это оказалось куда интереснее. Это было куда более чувственнее, чем просто отражать удары Ласточки и ждать, пока она выдохнется или бросит Сокола на землю на пике своей ненависти. Сейчас она была наравне с ним и так же отражала его удары, искала новые стратегии для борьбы. Ей наконец-то не было скучно. Ласточка пыталась предугадать дальнейшие действия Сокола и анализировала каждое его мимолетнее движение. В ней осталась привычка полагаться на чувства, а не на разум. Ласточка часто отдавалась эмоциям и поддавалась им так же легко, как наносила удары по корпусу Сокола. Сейчас это не работало. Сейчас она должна была думать, считывать все сигналы и действовать на опережение. И если Ласточка смотрела на движения Сокола, то он не мог оторвать свой взгляд от ее холодных глаз, над которыми хмурились тонкие черные брови.

Ласточка, как и на последней их тренировке, занесла правую ногу для удара, а Сокол поймал ее в воздухе. Он знал, что это автоматическое поражение, потому сейчас она снова толкнет его вперед, и он будет вынужден упасть на землю. Но Ласточка не действовала однообразно. Она могла бы сохранить равновесие и сбить Сокола с ног, но решила, что если падать, то им вдвоем. Она согнула ногу в колене, ухватила Сокола за плечи, а потом завалилась назад, заставив его нависнуть над собой. Сокол не ожидал этого, но успел вовремя подставить руки, чтобы упереться ими в холодную землю. Он непонимающе посмотрел на Ласточку. Она улыбалась.

– Что-то новое. – Он опустил взгляд и улыбнулся. – Я рад, что ты не действуешь однообразно.

Ласточка молчала. То ли потому, что выдохлась от таких нагрузок без подготовки, то ли не хотела ничего говорить. Ей хватало такой холодной и жестокой близости с Соколом, чтобы быть спокойной. Он здесь, он не ненавидит ее за предательство.

– Что с тобой происходит? Сколько тебя знаю, ты всегда не любила это. Говорила, что это бред сумасшедшего и издевательство над тобой и надо мной. А теперь сама пришла с просьбой. – Сокол лег рядом с Ласточкой и посмотрел на нее.

Она смотрела на серое низкое небо и, казалось, даже не собиралась отвечать ему. Ее ресницы трепетали на ветру, а губы были приоткрыты, чтобы легче дышалось. Ласточка затеяла это все лишь для того, чтобы побыть с Соколом наедине как близкие люди, а не как сожители, чуть дольше дозволенного. А теперь боялась вступать в диалог, как будто после этого ее рассекретят. Будто бы такой разговор скинет с нее панцирь и обнажит нежную кожу, которую Ласточка так отчаянно пыталась скрыть. И сейчас, когда осталось совсем чуть-чуть до ее разоблачения, ей стало страшно. Словно после такой искренности, которая лишает любой защиты, ей вонзят нож на поражение. Но прошло уже двенадцать лет, как этот панцирь давил на Ласточку со всех сторон. Сжимал все органы и мешал свободно дышать. Она устала носить его на своих плечах. Она устала, и ей нужно было облегчить свою ношу.

– Так мне легче. – Ласточка положила свою руку на руку Сокола. – Легче жить в этой бесконечной неопределенности, когда не знаешь, что приготовит завтрашний день. Ты и твои заскоки – это мое постоянство и моя стабильность. – Она посмотрела на Сокола. – И не обольщайся. Иногда ты меня так сильно раздражаешь, что хочется тебе голову снести. Но это тоже своего рода равновесие. Быть с тобой рядом, но ненавидеть это все.

– Без тебя бы не было всего этого. – Ласточка вздрогнула, и Сокол поспешил объяснить. – Я не про все эти события, которые произошли с нами. А про то, что не произошло. Пока ты рядом со мной, я чувствую почву под ногами и помню наше прошлое. Если бы тебя не было, то у меня не осталось бы ничего того, что должно быть у нормального человека. Я знаю, что звучит это эгоистично, но это правда.

– Прости меня. – Ласточка закрыла глаза.

– За что?

– За предательство. За то, что пошла против тебя в Гнезде. Знаешь же, что это было сделано не для того, чтобы насолить тебе. Просто… – она вздохнула, – в моменте показалось, что так будет правильно. Но я ошиблась. Я с тобой, на твоей стороне. С первой встречи и до последнего вздоха. И мне жаль, что я так поступила с тобой.

– Ты ведь говорила, что сделала это ради Щегла. Я понимаю.

– Нет, не понимаешь. Плевать на Щегла. Плевать на все остальное. Мы с тобой столько лет идем бок о бок. Я не имела права подрывать твое доверие.

Сокол замер, глядя в грязное лицо Ласточки и чистые, как воды, глаза. Хотелось вырвать себе сердце и вручить ей без остатка. Ласточка, милая Ласточка, задавила все принципы и желания и шла за ним столько лет, когда он вел их прямиком в могилу. И сейчас, когда у них на двоих осталось лишь несколько дней и старое здание, она продолжает отдавать Соколу все, что у нее имеется. Ласточка подарила ему свою верность двенадцать лет назад и ни разу не отступилась от своего обещания. А Сокол так и не смог дать ей того, чего она заслуживала сильнее всего, – безопасность.