…И устройте фонтан. Хоть на час. Хоть на миг. Чтоб, когда образуется пруд, вышло солнце, послышался крик детворы. Сей к фонтанам положен пейзаж – утомленное солнце и шепот листвы. Но колышатся уши у вас, словно флаги. Уходите вы…

Ласточка хмурилась, вспоминая свой недавний разговор с Георгием Васильевичем. С самого начала она собиралась относиться к нему со скепсисом, не привязываться к чужой жизни и уж точно не сравнивать его с Филином. Но Сокол был прав. Было в нем что-то магически притягательное, заставляющее изливать душу до иссушения. Все началось с пары фраз о ней и Соколе, а закончилось слезами о Дрозде и отце. Наутро ей было стыдно, будто она натворила что-то из ряда вон выходящее, будто это был не просто разговор, после которого стало легче. Георгий Васильевич не играл в одни ворота, он не выбирал роли хитрого манипулятора, который лишь выпытывает информацию, а Ласточка не желала использовать его лишь как психотерапевта.

Он рассказал ей об уходе из церкви. О том, как они с женой попали в аварию, где и погибла его супруга, а он остался с травмой ноги. О том, как водителя не посадили из-за связей. О том, как он собственноручно избил этого человека и лишился сана. Георгий Васильевич не жалел о своем поступке, но ушел в лес, чтобы больше не поддаваться соблазну излить на кого-то свой гнев. Со временем этот гнев притупился, а любовь к лесу осталась. Признаться честно, Георгий Васильевич не был похож на человека, которого можно легко вывести из себя, да и в принципе его сложно было представить разгневанным. Но Сокол был прав. С ним все казалось безопасным, спокойным и, наконец, правильным.

Капли осеннего дождя стучали по крыше и мешали сосредоточиться. После переезда в домик в лесу стало спокойнее, но многие вопросы так и остались открытыми. Денег с подработок Сокола и Ласточки не хватало на содержание троих человек, а пенсия Георгия Васильевича оставляла желать лучшего. Сокол уже не раз поднимал вопрос о том, чтобы взять хотя бы часть денег Филина, чтобы покрыть базовые расходы, но Ласточка уперлась, что к этим деньгам они не притронутся. Сейчас она стирала в общей комнате в тазу вещи, чтобы развесить их на бельевой веревке в бане. Она могла бы задуматься о том, что девушки в ее возрасте занимаются совершенно другими вещами. Они получают образование, гуляют и ходят на дискотеки, а не думают, как бы выжить на последние копейки и найти время позаниматься с девятилетним ребенком. Ласточке не хотелось об этом думать. Она могла бы бесконечно долго причитать о несправедливости судьбы и обвинять всех вокруг, что хотела она на самом деле тихой и спокойной жизни, а не этот бесконечный кошмар. Но в этом не было смысла, когда нужно искать методы выживания. Ласточка уже была благодарна за то, что у них есть крыша над головой, по крайней мере, до весны. Если Сокол был согласен и на это, то Ласточке хотелось больше определенности в этом изменяющемся мире. Сокол счел этот домик в лесу победой и финальной точкой, пропуская мимо ушей то, что они здесь всего лишь на несколько месяцев. Ласточку до ужаса злило его равнодушие к таким базовым вещам и чрезмерная увлеченность идеей отомстить Гурову через двенадцать лет.

– Мы сейчас с Чапой по лужам бегали! А потом она на меня прыгнула, и я упала. А еще там так красиво. Листья такие желтые, и я нашла дерево с красными ягодами. Они невкусные и горькие, но все равно красивые. Мне холодно. Что мы будем есть? – От непрерывного потока слов Сороки голова Ласточки заболела только сильнее.

– Сорока! Я только постирала вещи! У тебя опять все грязное. – Она подскочила с дивана и покрутила девчушку. – Ты в чем сейчас ходить будешь? Я тебе только с утра дала чистую одежду.

– Я не виновата! Это все Чапа!

– У тебя своя голова на плечах есть? Ты зачем вообще на улицу пошла? А если бы в лесу потерялась? Кто тебе разрешил?

– Сокол! – Сорока вырвалась из хватки Ласточки и побежала к лестнице.

– Стой! А ну стоять! Мне потом за тобой еще и полы мыть?

Ласточка помчалась следом за Сорокой и схватила ее за шиворот, когда та уже была на лестнице. Сорока изворачивалась и визжала, а Ласточка тащила ее вниз. Сорока была промокшая насквозь от носков до волос, и мокрая дорожка дождевой воды тянулась теперь от лестницы до самого порога. Ласточка устало вздохнула, поставила Сороку на порог и строго посмотрела на нее.

– Ты издеваешься надо мной? Я не успеваю стирать, так ты снова в лужах извозишься. Ты понимаешь, что у нас нет столько одежды?

– Без одежды, значит, буду ходить! Или в грязном! Мне вообще пофиг. – Сорока надула губы. – Пойдем книжку почитаем? Или давай я тебе помогу с готовкой? Я еще могу помочь белье вешать.

– Нет. Сорока, я быстрее закончу со всем, если ты не будешь меня отвлекать. – Ласточка нахмурилась. – Стой здесь. Сейчас принесу тебе свою футболку, будешь в ней как в платье ходить.

– Почему ты такая злая?

Дверь за спиной скрипнула, и в общую комнату вышел Георгий Васильевич. Он посмотрел на Сороку, у которой в уголках глаз уже выступили слезы, и тепло улыбнулся. Мужчина подошел к девочке и присел перед ней на корточки. Большой горячей рукой он потрепал ее мокрые волосы.

– Опять вы с Чапой резвились? Ну, она у меня, конечно, невоспитанная собака. На всех прыгает, ей только повод дай. – Георгий Васильевич кивнул сам себе. – Знаешь, а мне вот очень сильно нужна твоя помощь. Ты сильно занята? Уделишь мне время?

– А чем помочь? – Сорока тут же оживилась.

– Нам с тобой надо как-нибудь украсить твою комнату. Ты не против? А то она такая скучная и серая… совсем на тебя не похожа.

– Да! Давай! – Сорока запрыгала на одном месте. – Я только переоденусь, и можем начинать. – Она выхватила футболку из Ласточкиных рук и забежала в их с Соколом комнату.

– Одежду на кровать только не кидай! – крикнула ей Ласточка вслед, а после прикрыла глаза и вздохнула. – Что за несносная девчонка…

– Она ребенок. Они все такие. – Георгий Васильевич улыбнулся. – Я побуду с ней до вечера. Ты можешь отдохнуть за это время.

– Нужно еще развесить белье и приготовить ужин, но спасибо вам за помощь. Если вы займете Сороку на пару часов, это будет просто замечательно. – Ласточка села на корточки и уткнулась носом в себе в руки. – Я больше не вывожу. Меня не хватит на все это.

– Ну что ж ты, милая. – Георгий Васильевич сел рядом с ней и положил руку на плечи. – Тебе нужно отдохнуть немного. Ты слишком большую ношу на себя взвалила. Такую даже взрослому человеку иногда не по силам нести, а ты совсем еще молодая. За Сороку не переживай. Я с ней позанимаюсь, а завтра помогу тебе с едой. – Он улыбнулся. – Ты не одна, а значит, можешь разделить этот груз со всеми нами.

– Спасибо вам. Правда, большое спасибо.

Георгий Васильевич еще раз улыбнулся Ласточке и поднялся наверх, чтобы вместе с Сорокой преобразить ее маленькую комнату. Ласточка вздохнула и вытерла лицо от слез. Нельзя было плакать и сдаваться. Все только начинается, а значит, дальше ей никто не даст поблажек, и нужно брать себя в руки уже сейчас. Завтра ее ждет смена санитаркой в больнице, а там будут совсем другие хлопоты и дела. Там Ласточка полностью отключит голову и погрузится в эту грязную работу с головой. Ей нужны были не столько деньги, сколько смена обстановки и новые лица. Когда год за годом проживаешь вдали от людей, то иногда общество становится просто жизненно необходимо. А еще Ласточке нужна была Наташа.

Эта женщина, которая когда-то спасла Сокола после пыток, а потом их двоих после перестрелки, в которой погиб Дрозд. Ласточка могла говорить с ней так долго и много, что сама иногда удивлялась, сколько в ней накопилось слов. Наташа всегда дежурила вместе с Ласточкой. Именно она предложила ей подработку и, можно сказать, взяла под свое крыло. В перерывах Наташа всегда звала Ласточку посидеть немного с ней в маленьком кабинете и попить чаю, который они заваривали с помощью кипятильника в трехлитровой банке. У такого способа заварки были свои нюансы, которые Наташа объясняла Ласточке, чтобы та могла самостоятельно делать себе чай, когда пожелается. Нужно было следить, чтобы вода не вскипела и чтобы кипятильник не соприкасался со стенками банки.

Наташе Ласточка могла рассказать все. Она знала про детство, Филина, Дрозда и обо всем, что происходило сейчас. Ей Ласточка доверяла свое сердце и не боялась, что Наташа как-то ранит его. Наоборот, та помогала затянуться старым и новым порезам. После смен в больнице, на которых Ласточка изрядно уставала и буквально волочила ноги в лес к домику, она все равно чувствовала себя спокойно. Наташа слушала Ласточку и не перебивала. Она не спешила что-то советовать, пока Ласточка сама не попросит Наташу указать верный путь. У нее была фраза, которую Наташа повторяла из раза в раз:

– Не бывает верного пути, милая. У каждого свой путь.

– Тогда скажи, как поступила бы ты сама, – Ласточка нахмурилась.

– Я бы простила его. Но знаю, что ты этого не сделаешь.

– Это еще почему? Может, я его давно простила.

– Ты хочешь простить. Я это вижу по тебе. – Наташа вздохнула. – И то, что любишь его, я тоже вижу. А простить не можешь. Думаешь, что это он виноват в том, какую жизнь вы сейчас живете. Пойми, тебя никто за руку не приводил. Ты могла принять мое предложение и переехать ко мне, пока не заработаешь денег.

– Я не могла.

– Солнце, я тебя не осуждаю. Ты поступила так, как хотела. Только не вини его за свое решение.

– Я стараюсь. Когда вот так с тобой думаю, то кажется, что вроде и простила. А потом прихожу домой, вижу его, и все вскипает внутри. Я не хочу этого. Мы ведь в одной комнате живем. – Ласточка запустила пальцы в волосы. – У нас перемирие, но мне все еще больно на него смотреть. Кажется, будто бы…

– Тише. Не говори того, о чем пожалеешь. – Наташа положила ладонь на руки Ласточки и вздохнула. – Лучше оставь это при себе.

Ласточка уже не раз прогоняла эту мысль в своей голове. Ненавидела себя за это, но все равно возвращалась ко дню смерти Дрозда. Если бы Сокол тогда не выскочил, защищая Филина, и не началась бы перестрелка, то Дрозд был бы жив. В тот день они могли потерять только одного, но из-за Сокола потеряли обоих. Ласточка все думала, что было бы, если бы тогда умер Скворец. Была бы она счастливее? Жила бы спокойно без ненависти к себе и ко всем вокруг. Что с ней было бы, если бы рядом все еще был любимый брат, который всегда подставлял плечо и защищал Ласточку от всех невзгод? Если бы рядом был Дрозд, она все еще осталась бы Соловушкой и не взяла бы в руки оружие. Но об этом нельзя думать. Ласточка запрещала себе думать о том, что уже не могла изменить. Все сложилось так, как должно было сложиться. Этого уже не изменить, а значит, больше не о чем сожалеть.

* * *

– Ну что, Сорока, как будем твою комнату украшать? Что будем делать? – Георгий Васильевич стоял посреди комнаты, упершись руками в бока.

– Можем кровать передвинуть, – Сорока пожала плечами. – Хотя мне и тут нравится.

Комната, которую Сорока выбрала себе, была небольшой. Белые зашпаклеванные стены казались совсем бледными и давящими. Сбоку стояла самая обычная кровать и небольшая тумбочка. Георгий Васильевич посмотрел на комнату свежим взглядом и решил, что надо бы Сороке смастерить письменный стол.

– Только кровать? Ну что же ты, Птичка моя. – Он еще раз осмотрелся по сторонам. – Ты рисовать любишь?

– Люблю.

– Так давай мы с тобой разукрасим эти скучные белые стены? Хочешь? Я принесу краску из бани, а ты пока думай, что хочешь нарисовать.

– Хорошо. Давай.

Георгий Васильевич ушел, а Сорока осталась одна сидеть на полу белой пустой комнаты. У нее впервые в жизни появился свой уголок. В этот уголок никто другой не смел заявиться по собственному желанию. В этих белых стенах Сорока была защищена, как в своей крепости, ото всех нежеланных гостей. Теперь ей нужны были верные стражи. Они смогут защищать Сороку по ночам, когда ей становилось страшно от лесных звуков. Сорока – большая девочка, она привыкла справляться со страхом сама. Когда ей было страшно, она обнимала себя руками и напевала под нос какую-нибудь выдуманную песенку. Так ей было легче уснуть, а во снах обычно монстры к ней не приходили. Во снах было так же пусто и спокойно, как и в этой комнате.

– Придумала, кого будем рисовать? – Георгий Васильевич поставил банки с красками на пол.

– Да, над кроватью хочу рыцаря вместе с красивым замком. Еще пусть он будет на коне. И в поле!

– Замечательно! Давай, я пока вынесу мебель, чтобы мы с тобой ее не испачкали, а ты надевай поверх футболки пакет. – Георгий Васильевич сел на корточки перед Сорокой и прошептал: – Чтобы не замарать одежду Ласточки. А то она сильно расстроится, если мы с Чапой будем тебя два раза в день пачкать.

Сорока подмигнула ему и выхватила пакет из крепких рук. Рисунки получались не такими, как представляла себе Сорока. Контуры были кривыми, а цвета слишком однообразны. Но это нисколько не портило впечатления от проведенного вместе с Георгием Васильевичем времени. Он рассказывал Сороке какие-то сказки. Она не знала наверняка, выдуманные ли они или прочитанные где-то, но это было неважно, потому что Георгий Васильевич рассказывал их с таким энтузиазмом, будто бы Сорока была на самом настоящем спектакле. Когда были напряженные моменты, Георгий Васильевич замолкал, а потом продолжал тише и грознее. Сорока в какой-то момент перестала рисовать и просто уселась на пол, чтобы послушать истории, которые были намного интереснее. Теперь ей хотелось разукрасить каждый уголок комнаты в образы Георгия Васильевича. Пусть под потолком обоснуются Жар-птицы, а у самого пола живет богатый крот из «Дюймовочки». А еще Сорока обязательно нарисует Чеширского кота. Вот только они купят побольше красок, а она еще хотя бы капельку подрастет.

– Красиво так. – Сорока стояла в дверном проеме и смотрела на одну разукрашенную стену. – У тебя хорошо получается рисовать. И сказки рассказывать. А что ты еще умеешь?

– На гитаре умею играть. И чуть-чуть петь.

– Покажи! Сыграй мне что-нибудь!

Георгий Васильевич принес старую гитару из своей комнаты, сел на пол перед Сорокой и вздохнул. Он ухватился за гриф, дернул по очереди каждую струну, настраивая инструмент, а потом заиграл какую-то грустную мелодию. Сорока завороженно смотрела, как грубые пальцы перебирают струны, и слушала, как по комнате льется мелодия. Георгий Васильевич прокашлялся и сказал:

– Я давно не играл и не пел, не суди строго, Птичка моя. – Он посмотрел на гриф гитары. – Я услышал эту песню в городе. Вышла она совсем недавно, но мне кажется, она сильно подходит всем нам.

Ни окна, ни пролета, ни двери – Только черная мертвая ночь, В ней, забыв о грядущем, спят усталые звери, Отовсюду ушедшие прочь. Расскажи мне, о чем твое горе. Я приму твою боль, как свою. Жаль, что все остальные разбежались по норам, Нас оставив на самом краю. Спой мне песню про крест и про купол, Про надежду и веру всех вер, А любовь – это клетка, я опять загнан в угол, Как беспомощный раненый зверь[9].

– Красивая песня, – тихо сказала Сорока, укладывая подбородок на руки. – Мне нравится, как ты играешь и поешь. Делай так почаще. – Она перевернулась на спину и нахмурилась. – А почему она о нас? Мы же Птички, а не звери.

– Это хорошо, что ты сейчас этого не видишь. – Георгий Васильевич потрепал Сороку по волосам. – Может быть, однажды поймешь. Но лучше бы так и не поняла. Это грустная песня, Сорока. А ты грусти как можно меньше.

– Я постараюсь. Зачем мне грустить? У нас появилась крыша над головой, есть еда на столе и такая крутая собака. Что еще нужно для счастья? Еще и комнату мне так красиво раскрасили.

– Ты права. Больше нам ничего не нужно.

Дверь на первом этаже хлопнула, и Сорока услышала, как в дом зашел Сокол. Она не могла быть уверена, что это он, но будто бы почувствовала. Она тут же подорвалась с места и помчалась по лестнице вниз. Стоило Соколу только переступить порог домика, так Сорока тут же повисла на нем, словно они не виделись целую вечность, а не несколько часов. Сорока ничего не говорила, а просто молча обнимала Сокола, боясь, что он снова пропадет.

– Ты чего, Птичка? Как с Чапой погуляли утром? – Он подхватил ее на руки. – Чем занималась сегодня?

– Мы с Георгином мою комнату разукрасили! Ну, пока только одну стену, но потом и остальные раскрасим. Хочешь посмотреть? Пошли, я тебе все покажу.

Сокол рассмеялся, опустил Сороку на пол и тут же столкнулся с холодным взглядом Ласточки. Она стояла у кухни, с взъерошенными волосами в старой растянутой футболке. Сокол пропустил Сороку вперед, а сам задержался рядом с Ласточкой.

– Тяжелый день?

– Можешь уже перестать спрашивать меня об этом? Последний год я каждый раз отвечаю одинаково.

– Злишься?

– Да. Злюсь.

– На что?

– Я не знаю.

Сокол улыбнулся и легонько прикоснулся к напряженному плечу Ласточки. Она напоминала один сплошной доспех, металл без швов от сварки. Сокол знал, что Ласточке не просто в новых условиях, но пока что он не мог предложить ей ничего лучше. С появлением Сороки на ее плечи упало еще больше дел и обязанностей. Сокол мог перенять их на себя в свободные от работы дни, но этого было недостаточно, чтобы губы Ласточки хотя бы содрогнулись в улыбке. Она устало подошла к Соколу и уткнулась лбом ему в грудь. Она редко позволяла себе прикасаться к нему. В такие моменты Ласточка точно не могла его ненавидеть. Так она рисковала расплакаться ему в плечо и рассказать обо всем, что болит у нее на душе. Этого делать было нельзя. Если она расскажет Соколу все это, то он поймет, как ей плохо, как она устала и как сильно скучает по брату. Сокол поймет, что Ласточке до ужаса больно смотреть на его лицо и осознавать, что все могло сложиться иначе. Сокол поймет, что ей до ужаса больно находиться рядом с ним, но она не может иначе.

– Пойдем в лес? – Сокол погладил ее по темным волосам. – На далекую поляну. Там ты можешь выплеснуть на мне всю свою злость. Можешь кричать и бить со всей мочи, пока тебе не станет легче. – Сокол заглянул в ее глаза-стекляшки. – Ты говори, если тебе это нужно. Я всегда рядом.

– Пошли. Прямо сейчас.

Сокол накинул куртку на плечи, и они с Ласточкой вышли из домика. Там, на далекой поляне им станет легче. Ласточке от того, что Сокол узнает, как она зла на него. А Соколу от того, что Ласточка согласилась провести время с ним наедине. Они уходили прочь от домика быстрым шагом, не оборачиваясь, чтобы никто не передумал. Через минуту они перешли на бег и скрылись между широких сосновых стволов.

– Он так и не посмотрел на наши рисунки. – Сорока вздохнула и отпрянула от окна. – Они опять куда-то ушли и оставили меня одну.

– Милая, у них сейчас тяжелое время. Я уверен, что скоро все наладится. – Георгий Васильевич подошел к Сороке. – И ты не одна. У тебя есть я и Чапа. В этом домике ты никогда не окажешься одна.