…Навязали свои дневники, письма, комплексы, ветви сирени. За моею спиной у реки вы толпитесь, печальные тени.

Уходите, вы слышите гул – вроде грохота, грома, раската. Может быть, и меня полоснул тонким лезвием лучик заката…

Сорока лежала на коленях Щегла и тихо плакала. У него уже не осталось слов, чтобы сказать ей хоть что-то. Все, что он мог дать ей сейчас, – это просто возможность оплакать потерю дорогого сердцу человека. Щегол не знал, нужны ли были Сороке его пустые слова, которые ничего не меняли, или она и правда хотела тишины. Он надеялся на второй вариант. Он надеялся, что все делает правильно. Щегол не умел поддерживать людей, особенно когда ему самому нужна была эта поддержка. Он еще не успел оправиться от смерти Сизого, как день за днем его добивали новые события. Они хлестко били по щекам и не давали возможности дать сдачи. Птицы только успевали подставлять щеки и надеяться, что этот удар будет последним. Щегол пытался закрыть глаза и отмотать события обратно, представить, как поступили бы те, кто знал, что нужно делать. Но этих людей больше не было рядом, а вся ответственность, которая равно лежала на Сизом, Глухаре и Соколе, теперь рухнула на плечи Щегла. Она давила прессом на слабые плечи, ставила на колени и прижимала его к земле. Щегол был готов встать ползти, неся весь груз ответственности за чужие проступки, но только не упасть бы замертво. Он не мог позволить себе оказаться раздавленным, ведь ему под руку подвязана Сорока. Нельзя было больше позволять себе ни минуты траура, когда убийцы сняли маски и начали действовать еще более зверски.

Щегол погладил Сороку по волосам и прикрыл глаза. Теперь они с ней связаны, чтобы идти до конца. Так внезапно и сильно. Щегол даже не успел понять, в какой момент это произошло и что он сделал для этого. Почему-то сейчас он вспомнил слова Сокола о том, что Щегол всего лишь умеет слушать. Может быть, чтобы найти с Сорокой общий язык, ему всего лишь нужно было ее слушать. Вникать в смысл, который она вкладывает между строк, и больше наблюдать за ней. Она ведь колючая не потому, что хочет уколоть, а потому что боится. Щегол научился слушать, и она спрятала свои иголки, чтобы подпустить его ближе к себе. Сейчас это казалось таким обыденным и привычным, словно это не Сорока при первой встрече готова была вырвать Щеглу глаза, лишь бы он не остался в Гнезде. Будто бы это кто-то другой говорил, что Щегол никогда не приживется и не станет своим. А сейчас они жмутся друг к другу, как мокрые маленькие птенчики, выпавшие из своего гнезда, и оплакивают потерю большой птицы.

Разве на это Щегол готов был пойти, когда только пришел в Гнездо? Если бы он только знал, что все эти события за год приведут его к кровавой битве, где он стоит рядом с Сорокой за все Гнездо, то сбежал бы при первой возможности. Но не сейчас. Сейчас Щегол рискнул всем ради Гнезда и своей семьи, от которой почти ничего не осталось. Он знал, что, возможно, все это затянется еще на несколько месяцев и спокойная жизнь перестанет быть обыденностью. Щегол знал, что, скорее всего, дни в страхе и ожидании следующего удара могут запросто стать самым обыкновенным вторником. Но это не было так страшно, когда в этот вторник есть кто-то рядом.

Из обилия чужих голосов в домике и лиц, которые стали самыми родными, ему досталась маленькая птичка с подбитыми крыльями. Она уже исклевала ему все руки, но в самую страшную минуту все равно прижималась к Щеглу, моля о безопасности. Они остались одни в пустом доме, вынужденные решать непосильные вопросы и двигаться куда-то против течения. Не осталось больше ни кусочка от старого Гнезда, от привычных Птиц. Щегол еще раз посмотрел на Сороку и решил, что они так одиноки, но еще не сломлены, пока могут дышать.

Печь в Гнезде грела, но ни капельки не согревала, и Щегол вздрогнул от холода. Надо бы укрыть Сороку. Он потянулся за пледом, но та вздрогнула и встала с колен Щегла. Она подняла на Щегла заплаканные глаза и зажмурилась. Сорока совсем была не похожа на ту инфантильную и стервозную Птичку, которую Щегол встретил в первый день. Разве он мог тогда рассчитывать на то, что они вот так останутся с ней наедине? Разве думал о том, что Сорока сама потянется к нему за поддержкой? Она смотрела на Щегла буквально секунду, а потом снова прильнула к нему и обняла. Никогда прежде она себе не позволяла такой близости. Щегол как-то задумался, как бы сильно он хотел обнять Сороку, упереться подбородком в ее макушку и провести рукой по спине, почувствовать ее запах леса и сигарет. Только вот сейчас это объятие скорее обжигало своей беспомощностью, чем согревало, как и положено объятиям.

Он догадывался о том, что Глухарь для Сороки был ближе и дороже остальных Птиц. Их отношения напоминали скорее отношения отца и ребенка, чем просто сожителей. Сорока хоть и не показывала ему всей любви, которая на самом деле таилась внутри, но и не вела себя грубо, как обычно поступала с остальными. Щегол лишь частями видел их взаимоотношения, которые на самом деле были куда глубже и сложнее. За столько лет не осталось потребности в теплых словах и поддержке, но даже так последнее наставление Глухаря Щеглу были о том, чтобы он позаботился о Сороке.

– Мне страшно. Господи, мне так страшно, – шептала Сорока куда-то в грудь Щеглу. – У меня больше ничего не осталось. У меня никого не осталось. Все, чего я так боялась, случилось по щелчку пальца. Его убили. Убили. Убили. Еще и его убили. За что? Что он сделал? Он был мне роднее любого другого человека. А теперь… что осталось теперь? Этот мертвый дом и абсолютная неизвестность? Зачем оно нужно, если его больше нет. Мне так страшно.

– Мы что-нибудь придумаем. Мы не сдадимся. – Щегол продолжил гладить Сороку по волосам, приговаривая хоть что-то. – Мы переживем это. Обещаю, что переживем. Чуть-чуть перетерпеть и переживем. Мы с тобой со всем справимся.

Ему не найти правильных слов, которые успокоили бы Сороку. Щеглу не подобрать их навскидку и не найти путем долгих размышлений. Любые слова перестали иметь хоть какое-то значение, когда убили близкого человека. После Глухаря не осталось ничего. После смерти Сизого остался печальный дуб, хранивший несчастное тело молодого парня. Щегол один раз был там. Он сел у корней и просто молчал. Но после Глухаря остался лишь телефонный звонок, который стал фатальным. Щегол мог бы задаваться разными вопросами, что произошло и почему случилось именно то, что случилось. Но эти вопросы не дали бы ничего и оставили бы после себя только большую дыру. Она не заживет ни завтра, ни через месяц, ни через год. Она будет разворошена до самого последнего вдоха, и время никак не сможет залатать эту рану. Щегол знал по себе, что рана просто-напросто покроется коркой, но стоит мимолетно коснуться ее, как она заноет невыносимо сильно, напоминая о каждой минутке горя, которое они проживали с Сорокой на двоих.

– Я так устала. – Сорока взвыла с новой силой. – Почему они бросили меня? Почему оставили здесь совсем одну? Они ведь обещали, что не покинут меня и не обидят. Лжецы! Лжецы! Лжецы! Они бросили меня и сбежали. Даже не думают обо мне. Даже не знают, что из-за них погиб Глухарь. Это они во всем виноваты.

– Сорока, милая, я уверен, что они не со зла. Не могу судить, поскольку не знаю всей истории. Но, думаю, они любили тебя.

– Тогда почему они меня бросили?! Почему оставили как ненужную вещь и ушли? Я ведь не игрушка. Я не зайка, которого бросила хозяйка. Я живая! А они все равно бросили.

Щегол впервые задумался о том, что до этого никогда не приходило в голову. Сокол не был так глуп и эмоционален, чтобы сбежать из-за обиды. Он не был таким человеком. У Сокола всегда все рассчитано наперед, он знает, что делает. Он уверен в своих действиях, и даже если они кажутся неразумными, то им определенно можно найти логическое объяснение.

– Они хотели защитить тебя. Отвести удар от Гнезда на себя, – сказал Щегол, и сам удивился тому, насколько это правильно звучало.

– Но не получилось. В итоге они спасены, а мы на открытом поле, где по нам палят из автомата. Мы снова проиграли. Мы снова на дне.

– Это значит, что Огинский слишком хорошо знает Сокола. Он знал, что Сокол решит спасти нас.

– Что нам это дает? – Сорока запустила пальцы в волосы. – Я понимаю, что надо думать и попытаться разгадать это все, но я ничего не понимаю. У меня так сильно болит голова.

– Мы придумаем и разгадаем. Я тебе обещаю. – Щегол положил руку на плечо Сороке. – Хочешь, я сообщу Ласточке о том, что произошло?

– Нет! Не смей. Не знаю. – Сорока снова закрыла глаза. – Не сейчас, пожалуйста.

Щегол кивнул. Он знал, что Сорока попросит его потом написать Ласточке. Но сейчас в ней боролось стремление оградить их с Соколом от опасности и желание самой оказаться в безопасности хотя бы на один день. Но даже так она все равно хотела бы, чтобы Ласточка и Сокол знали о смерти Глухаря. В конце концов, они вчетвером прожили слишком долго вместе, чтобы поступать так жестоко друг с другом. Сороке не хватило бы наглости оставить в неведении тех, кому она однажды доверилась и вручила свою жизнь в неумелые руки. Она не смогла бы всадить нож в спину молчанием о гибели Глухаря. Так жестоко она бы точно не поступила. Сорока могла плеваться ядом, отворачиваться, но по-настоящему больно она бы никогда не сделала. Даже за маской неприязни она все еще слишком сильно любила Сокола и Ласточку.

Телефон противно зажужжал от сообщения, и Щегол вздрогнул. Он уже успел понадеяться, что сообщение пришло от Сокола или Ласточки. Щегол уже успел обрадоваться, что сейчас они вернутся, и все вместе придумают план действий. Если бы Птицы смогли еще раз собраться все вместе, то обязательно победили бы. Вместе они – мозг и сила. А поодиночке их убивают. Но пришедшее сообщение лишило Щегла надежды. Оно заставило сердце пропустить пару ударов и пожелать больше никогда не смотреть в экран маленького кнопочного телефона. Новая пощечина, после которой отлетаешь в сторону и разбиваешь лицо. Никакой передышки, никакой подготовки. Просто очередной удар, чтобы добить, выбить всю надежду и оставить ползать в ногах и умолять о пощаде. Лицо мгновенно побледнело, а руки задрожали. Сорока встрепенулась и посмотрела на Щегла. Она не стала дожидаться, пока Щегол покажет ей сообщение, а сама вырвала телефон из его рук и все прочитала:

«Сыграем в прятки? Прячьтесь, птички. Я иду искать».

Сообщение было отправлено с номера Сизого. Не стоило даже строить догадок о том, кто мог прислать его. Огинский решил бить, не теряя ни секунды, и теперь на очереди были Сорока и Щегол. Теперь их очередь уворачиваться от его цепкой руки. Теперь им предстояло стать добычей и уносить ноги как можно быстрее, чтобы не пасть жертвой еще до начала войны. Щегол испуганно посмотрел на Сороку, а потом вцепился в ее руки, давая молчаливый сигнал. Он не знали, сколько у них времени, но действовать нужно было прямо сейчас. Бежать нужно было прямо сейчас. Прямо сейчас принимать правила игры и прятаться, как маленькие мышата от большой кошки.

* * *

Они медленно шли вдоль старых домов плечом к плечу. В тишине, как и прожили последние несколько лет. Слова были не нужны, они ранили их обоих, поэтому проще было просто молчать. Ласточка смотрела под ноги и считала осколки разбитых бутылок, которые встречались ей на пути. Их было слишком много, и она уже пару раз сбилась со счету, но даже так число точно переваливало за тридцать. Рядом с разбитыми бутылками лежали этикетки, фантики и пустые пыльные пачки из-под чипсов и семечек. От вида этого мусора, который пестрел на темной влажной земле, кружилась голова и становилось тошно. Испоганили даже такое отдаленное и чистое место. Запятнали его своими пьянками и гулянками. Между тонкими стволами деревьев виднелся просвет, и она замерла. Двенадцать лет она не была на этой тропинке, не видела поля, которое когда-то было родным, и этого дома. Она бы его ни за что не узнала. Дом остался в ее памяти теплым и светлым детским воспоминанием. И пусть наяву этого уже давно не было, но Ласточка пыталась сохранить его хотя бы в своих мыслях. А сейчас они снова разобьются.

– Помнишь эту поляну? – спросил Сокол будто бы не своим голосом.

– Конечно помню. – Ласточка прикрыла глаза.

На поляне, куда они с Соколом сбегали много лет назад, осколков было намного больше. Раньше это была девственно-чистая лесополоса, где можно было послушать птиц и погреться на весеннем солнышке. Сейчас здесь было место для вечеринок и костров. Птицы больше не пели и, казалось, что солнце давно отвернулось от этой части пригорода, как и от тех, кто проводил здесь свое детство. Сокол остановился у затушенного кострища.

– Раньше здесь было уютнее и чище. Все разворошили, уроды. Помнишь…

– Хватит. Я все помню. – Она закрыла глаза, словно у нее болела голова. На самом деле болело все остальное тело, и что-то внутри напоминало о себе, как только они вышли из дома. Оно жгло, пекло и разрасталось все сильнее. Ласточка бы с удовольствием осталась дома, в тишине. Но Сокол не позволял ей одиночества, тащил ее за собой, будто бы у них и правда была одна душа на двоих. Одно разбитое сердце, одно прошлое и одна дорога, с которой они так и не смогли сойти.

Сокол посмотрел на Ласточку, кивнул. Даже несмотря на то что тот день закончился убийством и полным крахом беззаботной жизни, Сокол все равно с теплом и любовью хранил воспоминание о его Соловушке и тех часах на поляне вдали от дома Филина. Тогда Сокол видел лишь светлое будущее со своей любовью. Его сердце грело осознание взаимности. Весь он целиком и полностью принадлежал девушке, которая была рядом с ним. Это было так давно, будто бы происходило совершенно с другими людьми, и Сокол был лишь наблюдателем этой сцены, но никак не участником. Будто бы это вовсе не он боялся, если обо всем узнает Филин, прижимал Соловушку к себе так сильно, словно она могла улететь прямо из его рук. Это было со Скворцом. Сокол уничтожил его так давно, а потом подло украл все воспоминания, чтобы представить, будто бы они его собственные. Но Сокол не сидел на этой поляне и не целовал Ласточку так робко, как Скворец когда-то целовал Соловушку. Они с Ласточкой были всего лишь отголосками красивой истории двух подростков, которая оборвалась в неизвестный момент. Это случилось задолго до смены имени и переезда в Гнездо. Соловушка и Скворец так и остались на этой поляне, похороненные под затушенным кострищем.

– Зачем тебе понадобилось идти сюда? – Ласточка вытащила Сокола из размышлений. – Двенадцать лет ничего, и тут внезапно ностальгия проснулась?

– Тянет к истокам. – Сокол подошел к Ласточке, и они двинулись дальше.

– Эта лесополоса связывает меня не только с тобой. Я бежал этой дорожкой до вас. Думал, что за мной гонятся и вот-вот поймают. Так страшно было, что обратно вернут. Сейчас-то я понимаю, что никому не сдался малолетний беглец, но тогда все ощущалось иначе. – Он улыбнулся. – Деревья казались выше, земля злее, а будущее таким неизбежным…

– В последнем ты не ошибся.

– Помню, тогда еще боялся, что ветками выколю себе все глаза. Забавно, согласись?

– Нет. Это не забавно. – Ласточка бросила на него грозный взгляд и пошла дальше.

За тонкими кленами показался старый заброшенный дом. В нем не осталось ничего от дома Филина, который Ласточка помнила. Она помнила, как они с Дроздом маленькими детьми въехали в него. Вокруг было раздольное поле и абсолютная свобода. Ей тогда казалось, что это финальная точка перед нормальной жизнью. Этот домик вдали от людей и отшельническая жизнь с настоящей семьей будет для Ласточки наградой за все страдания. Она тогда сказала Дрозду, что они заслужили эти счастливые годы, пусть и взаперти. А потом появился Скворец. Он не был похож на часть спокойной жизни, его тянуло к приключениям и к борьбе. Ласточка это видела еще тогда. Знала, что с ним ей не видать того, о чем она всегда мечтала. Со Скворцом ей не светило ничего, кроме вечной погони. И она все равно шагнула ему навстречу. Ласточка посмотрела на Сокола. Она не могла объяснить себе это решение следовать всегда за ним, будто бы оно было единственно правильным. Еще до того, как она осталась без семьи, Сокол стал для нее маяком, путь к которому сулил лишь крушение об острые скалы. Она не жалела о своем решении. Сейчас Ласточка и не могла представить себе иной жизни. Только рядом с Соколом она чувствовала себя на своем месте. Только рядом с этим параноиком с бесконечной жаждой борьбы и погони Ласточке спокойно.

– Зачем ты вообще пошла за мной?

– Издеваешься? Ты мне сам сказал собираться на «вечернюю прогулку». Я хотела пораньше лечь, но у тебя опять шило проснулось. Не сидится же на одном месте, вечно какие-то приключения ищешь.

– Я не об этом. – Он улыбнулся. – Тогда, когда мы ушли из Гнезда. Ты ведь могла остаться, могла пойти на все четыре стороны. Но ты выбрала следовать за мной. Зачем?

– Глупый вопрос. – Ласточка не посмотрела на Сокола, а лишь пошла вперед.

Сокол взглянул ей вслед. Когда он уходил из Гнезда, хлопая дверью, он надеялся, что Ласточка отправится следом за ним, и одновременно хотел, чтобы она осталась, отпустила его наконец-то и перестала мучить себя. Сокол прекрасно понимал, что сейчас буквально насилует Ласточку глупым детским обещанием, которое попросил дать взамен на то, что останется жить. Неужели ему нужно умереть, чтобы освободить любимого человека от глупых обязательств? Только спустя двенадцать лет он задумался о том, что правильно было бы уже давно отпустить Ласточку. И пусть ему с ней привычно, хорошо и спокойно. Да только птичка в клетке не может быть счастлива.

Дом Филина встретил их разбитыми окнами и оторванной дверью. Может быть, это были подростки, которым только подай заброшенное место, чтобы окончательно его разворошить, а может, пьяницы, которые опорочили лесополосу. Сокол и сам не знал, зачем ему понадобилось возвращаться сюда спустя столько времени. Но Ласточке он не соврал, его и правда в последнее время все сильнее тянуло к истокам, а мысли сами по себе возвращались в детство. Он засыпал, вспоминая самые беззаботные годы с Филином, когда тот еще не всучил ему оружие и не наградил званием бойцовской собаки. Сокол не мог понять, с чем это связано, но и противиться этому не собирался. Он посмотрел на кухню. В свой первый день в этом доме Скворец сначала увидел стол с едой, и это подкупило его остаться здесь. Взгляд сам собой переметнулся на диван, и Сокол скупо улыбнулся.

– Помнишь, как мы пришли сюда вдвоем после всего, что случилось? Ты тогда спела мне ту старую песню.

– А потом ты рассказал мне о тренировках с Филином. – Ласточка даже не переступила порога дома. – И мы дали друг другу обещания.

– После того дня я больше не слышал, чтобы ты пела.

– В этом больше нет надобности. – Ласточка отвернулась.

Сокол вздохнул и посмотрел на нее. Пела для него Соловушка. Она и была с ним по собственной воле. Больше нет Соловушки, так было бы правильнее сказать. Ласточка не певчая птичка. В ней нет того света и любви к миру, которые были частью Соловушки. Сокол не смел даже заикнуться об этом, потому что сам убил свою Соловушку, вытравил бедную птичку и заставить ее обрасти стальными перышками. Филин давно предупреждал его, что Соловушка и Дрозд никогда не возьмут в руки оружие. Дрозд не дожил до этого дня, а Сокол всучил пистолет Ласточке. Но сейчас, когда вечная война преследовала Сокола уже двенадцать лет и никакая месть не смогла вытравить этот яд из сердца, он так мечтал еще хотя бы раз услышать пение своей Соловушки и почувствовать тепло холодного тела. Сокол всеми силами пытался сделать из нее бойца, второго себя, чтобы не быть одним против всего мира. Но сейчас борьбы вокруг ему стало достаточно. Сейчас Соколу нужна была его Ласточка, Соловушка, его первая и последняя любовь.

– Как думаешь, кто сын Гурова? – Ласточка все так и стояла, опершись на дверной косяк.

– Я не знаю. – Сокол сложил руки в замок. – Не думаешь, что это слишком прозаично, что человек решил мстить нам за смерть своего отца, который последнее десятилетие провел в тюрьме?

– Да, было бы логичнее прибить нас, когда мы его туда посадили.

– Нужно быть последним психопатом, чтобы ждать столько лет.

– Забавно, правда? – Ласточка вскинула брови.

– Не язви, – Сокол цокнул языком. – Я-то все думал, в кого Сорока такой стервой выросла.

– Повезло, что от тебя в ней ничего нет. Я бы тогда давно удавилась.

Сокол снова посмотрел на Ласточку. Они давно не препирались. Последний раз это было, когда они только въехали в Гнездо. А потом тишина все громче звала их за собой. Но теперь Гнезда не осталось, старые раны надрывались с новой силой, а Ласточка тоже возвращалась к истокам. Бросать друг в друга ножи было приятнее, чем душить молчанием и ждать, пока второй подберет правильные слова, чтобы быть услышанным.

– Думаешь, весь этот цирк с рисунками и Бульбой это его рук дело? Забавно, что нам дали почувствовать вкус победы, а потом оказалось, что сожрали мы битое стекло.

– Оба варианта кажутся мне странными. Если это и правда, то я не понимаю, зачем это было нужно. Вслепую играть по чужим правилам некрасиво.

– Это определенно месть. Долгая, расчетливая и жестокая. – Ласточка вздохнула. – Я-то думала, это мы с тобой жертвы обстоятельств. Но, видимо, кто-то думает иначе. Представляешь? Мы с тобой плакались о том, какие мы несчастные, а для кого-то в итоге оказались злодеями.

– Мне плевать, кто и что думает. Я знаю, что мы действовали так, как должны были. Никто не смеет осуждать нас за действия и методы, которые мы выбрали. Никто не проживал то, что прожили мы. – Сокол поднялся и подошел к Ласточке. – Правда субъективна. А герои и злодеи могут легко меняться местами – зависит от положения зрителя.

– И какое сейчас имеет значение положение зрителя, если у нас завязаны глаза?

– Не думай об этом. Я начал эту войну, а значит, мне ее и заканчивать.

– Ты о чем? Решил единоличника включить? Вот это новости, конечно. Двенадцать лет постоянно были «мы», а сейчас вдруг «я» и «мое».

– «Мы» никуда не делось. – Сокол улыбнулся. – Пойдем в здание. Уже почти утро.

Ласточка нахмурилась, но согласилась. Она уже привыкла, что Сокол мог ненароком сказать что-то такое, а потом свести разговор на нет. Если захочет, то в итоге договорит до конца. Это всегда работало безотказно. Сокол вышел из дома Филина и пошел к лесополосе. На секунду Ласточке показалось, что она уже видела эту картинку далеко в прошлом. Она определенно помнила, как смотрела из этого самого дома в окно и видела, как высокий мужчина уходит куда-то к лесополосе поздней ночью. Ласточка прищурилась, но не стала ловить это ощущение, а просто отогнала его подальше.

* * *

Ветки сосен хлестали по лицу, но нельзя было останавливаться. Им нельзя было оставаться в Гнезде, потому что так они рисковали попасть в ловушку, но и ночевать в лесу уже не казалось такой хорошей идеей. Ружье Глухаря, которое Щегол схватил наспех, мешало бежать быстрее, но с ним было намного спокойнее. Они потратили бы слишком много времени, если бы решили искать другое оружие в Гнезде, поэтому пришлось довольствоваться тем, что было под рукой. Но Щегол уже несколько раз выругался: как же неудобно бегать с ружьем! Его рука так крепко держала руку Сороки, что на секунду показалось, что Щегол может запросто ее оторвать. Он не знал, куда им идти и с какой стороны Огинский настигнет их. Щегол даже днем еще не научился до конца ориентироваться в лесу, а ночью так вообще не разбирал дороги и бежал просто, чтобы бежать. Тоска и печаль исчезли сразу же, как только на телефон пришло сообщение. Щегол за пару секунд схватил ружье, Сороку, и они понестись прочь. Теперь осталось место лишь страху и жгучей ярости за всех, кто просто попал под горячую руку Огинского. Как бы сильно Щегол ни хотел встретиться с ним лицом к лицу и расплатиться за Сизого и Глухаря, страх оказался сильнее. Он не мог действовать так опрометчиво, когда рядом с ним была Сорока, которая только что потеряла самого дорогого человека. Сил бежать не осталось, и Сорока со Щеглом рухнули на землю у крупного куста барбариса. Нельзя больше стоять в полный рост, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание. Щегол упал так, что куртка задралась, и мелкими веточками ободрало весь живот. Он поморщился и посмотрел на Сороку. Она зажимала рот рукой, чтобы не было никаких звуков, и подтягивала колени к груди.

– Не бойся, мы прорвемся. – Щегол положил руку ей на плечо. – Надо всего лишь пережить эту ночь.

– Это какой-то бесконечный пиздец.

– Помнишь, что я тебе говорил? Я тебя не оставлю.

– Помню, – Сорока кивнула. – Я тебе верю.

Раздался громкий выстрел, и Щегол сильнее прижался к земле, прикрывая голову Сороки. Игра началась. Осталось всего лишь пережить эту ночь. Из-за эха в лесу было почти невозможно разобрать, с какой стороны шел Огинский. Шелест листьев и веточек раздавался отовсюду и заставлял сердце биться только сильнее. Щеглу показалось, что он слышит не только стук своего сердца, но и сердце Сороки. Ему казалось, что этот стук такой громкий, что лишь по нему их можно отыскать. Будто бы Огинский чует биение их сердец и идет прямо на звук, чтобы остановить поток крови в их жилах. Он не человек, а вампир, который падок на кровь и хочет выпить все до последней капли, убить всех, до последней Птички. Щегол зажал себе рот и нос, чтобы не дышать так громко, но начинал задыхаться от ужаса, который холодным потом пробежал по спине. Только бы пережить эту ночь.

– Раз, два, три, четыре, пять! – раздался голос Огинского. – Я иду искать! Кто не спрятался, я не виноват.

Раздался еще один выстрел в воздух, и Щегол услышал, как всхлипнула Сорока. Он погладил ее по волосам и уткнулся носом в макушку. Щегол мог бы включить героя и рвануть на передовую, чтобы отвести Огинского от Сороки. Но он уже знал на примере Сокола, что изображать мишень – плохая идея, и в итоге план может запросто провалиться. Еще Щегол понимал, что одиночество сожрет Сороку быстрее, чем злодей окажется повержен. Щегол видел, что она нуждается в нем сильнее, чем Щегол нуждался в расплате. Следуя словам Чижа про глупый альтруизм, Щегол тут же отложил эту идею и снял ружье с плеча. Он положил его под себя, чтобы было проще стрелять в случае чего.

– Кис-кис. – Огинский кричал где-то далеко, но слышно его было хорошо. – Ой. То есть гули-гули. Хер знает, как вас звать. Но вы поняли. Короче, пошли сюда, пернатые! Я вас перебью, как воробьев из рогатки.

Огинский был пьян. Щегол это еще по голосу распознал. Он был сильно пьян, и теперь было отчетливо слышно, что все его шаги сделаны с такой тяжестью и спотыкается он слишком часто. Щегол не знал, на руку им это или нет. С одной стороны, пьяный человек менее расторопен, и они, возможно, смогли бы легко от него убежать. Но с другой – Щегол даже не представлял, что творится в его голове и какие рамки алкоголь раздвинул еще сильнее. Одно он понимал точно: Огинский опасен. Намного опаснее, чем они предполагали. И как только они могли с Сизым довериться ему и проводить столько времени в милицейском участке? Как Огинскому удалось скрыть все это безумство, которое сейчас извергалось из него с особой силой под влиянием алкоголя.

– Минус два уже есть. Сколько там вас еще осталось? Да похуй! Я всех прибью, гаденыши. – Он рассмеялся, и по коже пробежали мурашки. – Ни одну тварь не оставлю. Потом доберусь до главного и посмотрю в его глаза. То есть в глаз.

Щегол вспоминал, как Огинский согласился помочь им с Сизым и рассказал о Бульбе. Все это было одной большой ловушкой, в которую они радостно попались и решили, что это победа. Огинский этого и добивался. Ему нужно было полнейшее отчаяние Птиц, чтобы те приползли к нему за помощью. Теперь Щегол видел все его действия и слова так, как они выглядели на самом деле. Только все еще не понимал, чего он добивается? Что ему сделали Птицы, раз он питает к ним такую животную ненависть? Почему он сейчас охотится на Щегла и Сороку?

– Хотите расскажу, как это было? Ну-ка ответьте мне! Хотя можете не отвечать. – Судя по звукам, Огинский сел на землю. – Он так наивно ко мне пришел, решил, что я снова могу вам помочь с какой-то там хуйней. Видели бы вы его лицо, когда я ствол достал! Это надо было видеть, жаль не сфотографировал. Такой удивленный, потерянный. Ну просто сказка. А потом бах – и все. Птичка сдохла. Классная история? Вам понравилось? У меня таких много. Выходите, и все вам расскажу.

Это была последняя капля. Щегол сделал рывок, чтобы подняться с земли. Он не имеет право так говорить про Сизого. Огинский не имел никакого права говорить хоть что-то о человеке, который сделал для Птиц слишком много и оказался убит. Не может смеяться над ним за то, что тот поверил. Поверил участковому, а в итоге оказался убит им же. Сизый был слишком искренен, что даже и представить не мог, что к его голове приставят пистолет за доверие. Щегол одним махом перезарядил ружье и выстрелил в пустоту. Это было глупо и не оправданно, но стало легче.

– Зачем? Это же просто провокация, – прошипела Сорока на ухо и дернула Щегла за куртку.

– Знаю! Я все это знаю! – Щегол дернулся в сторону.

Лес затих. Щегол даже не надеялся, что мог попасть в Огинского. Даже при свете дня с пистолетом в руках и обезоруженным Огинским у Щегла было мало шансов попасть.

– Опа! А вот и мои курочки. Ну-ка, цып-цып-цып. – Он с трудом поднялся на ноги. – Еще и стреляют. Давайте тет-а-тет поговорим? Лицом к лицу слабо на перестрелку? Или только в воздух можем палить? – Огинский закричал так громко, что Щеглу показалось, будто он стоит уже за спиной. – Вы – слабые выродки, которые возомнили себя пупом земли! Долбоебы несчастные! Сдохните! Сдохните уже просто! Просто уже закончитесь и не мотайте мне нервы. Чтоб вас всех и прикопали в этом ебаном лесу. Чтоб вас черви сожрали, а ваш сраный дом сгорел на хуй! Я ненавижу вас всех и этого уебка одноглазого! – На секунду он замолчал, чтобы отдышаться.

Огинский стрелял без разбора и прицела. Стрелял во все стороны, чтобы дать волю гневу. Вот только Сорока и Щегол не были объектом, куда направлялся этот гнев. Они, как и Сизый, просто попались под руку, пока у Огинского не было возможности добраться до лакомого кусочка. Щегол задержал дыхание и сильнее прижал к себе Сороку. Сейчас она под его грудью и пальцами цеплялась за воротник куртки. Щегол чувствовал, как она дрожит от холода или от страха. Свободной рукой он сильнее приобнял ее за плечи. Хотелось прошептать, что скоро все закончится, что все будет хорошо, но сейчас Щегол не был в этом уверен.

– Блять. Все. Пиздуйте, куда хотите. Но запомните, что еще ничего не закончилось. Я вернусь и на кусочки вас разрежу. И этому пидору без глаза так и передайте. Всем и каждому передайте, что я вас захуярю! Уничтожу до последнего перышка.

Щегол слышал, как Огинский снова пошел. Он несколько раз споткнулся, громко ругаясь, а потом все затихло. Даже в лесной тишине было страшно пошевелиться лишний раз, ведь, возможно, это просто очередная ловушка, и на самом деле Огинский ждал их у Гнезда. Щегол больше не был уверен ни в чем. Любая деталь последнего года могла запросто оказаться фальшивкой, и Птиц просто вели за нос в новый капкан. Когда шаги затихли, Щегол прижал Сороку сильнее к себе. Они выжили. Они пережили эту ночь. Война не окончена, но теперь они могли придумать, как действовать дальше и куда двигаться. Это был перерыв, Щегол это знал. Следующая их встреча будет фатальной для кого-то одного. Осталось лишь добиться того, чтобы Огинский оказался в проигрыше.

– Все закончилось. Мы пережили эту ночь. Скоро уже рассвет. Сейчас мы его дождемся и пойдем до дома, хорошо? Все будет хорошо, Сорока. – Щегол говорил это ей, но будто бы утешал сам себя. – Завтра все наладится, и мы придумаем, что делать дальше. Завтра все будет намного лучше.

– Он ненормальный. Он совсем ненормальный.

– Да, я знаю. Но я уверен, что в ближайшие дни он не побеспокоит нас. – Щегол перекатился с живота на спину. – Он сделал свой ход, и теперь будет ждать наших действий.

– А какими будут наши действия? Что нам делать, кроме как запереться в Гнезде и прятаться?

– Я пока не знаю. Но мы что-то придумаем, хорошо? Мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Господи, я так устала. – Сорока прижалась лицом к земле. – Я больше не вывезу.

Между сосен показались проблески рассвета, и теперь можно было точно выдохнуть с облегчением. Они пережили эту ночь. Всего лишь осталось пережить главную встречу с Огинским, и тогда все станет нормально.

– Пошли в Гнездо. Надо хотя бы немного поспать. Это был слишком ужасный день.