…мимо цветов, решеток, в платье строгом вперед, где в тоне дерзком и жестоком ты будешь много говорить о многом со мной, я – с Богом…

Сорока резво перескакивала через пни и поваленные деревья, она уносилась куда-то вперед, и Сокол то и дело окрикивал ее, чтобы не упустить из виду. После этого она снова шла рядом, но надолго ее не хватало, и она вновь уносилась вперед, хоть и не знала дороги. Сорока напевала под нос какую-то детскую считалочку и поглядывала на Сокола, чтобы хотя бы так обратить его внимание на себя. Но мысли Сокола были далеко от Сороки, от леса и от сегодняшнего дня. Он все еще прокручивал в голове детство, которое в последнее время все сильнее начало всплывать в воспоминаниях. В этих воспоминаниях Филин смотрел на него. Сокол не мог понять, злится ли он, или же, наоборот, восхищается Соколом. Филин просто смотрел, наблюдал и не давал никаких подсказок, когда они были так нужны. Сокол закрывал глаза и все надеялся, что Филин хотя бы кивнет ему. Но ничего не было. Это всего лишь воспоминания, которые сами собой появились на поверхности. В них не было потайного смысла и знака, который Сокол так сильно ждал. В конце концов, он просто вздохнул и вернулся обратно в лес.

Неизвестно как, но Сокол запомнил дорогу к загадочному домику в лесу и, направляясь туда второй раз, уже ориентировался в тропинках и полянах. Он шел спокойно, будто бы между деревьями была натянута тонкая леска до самого дома. Сокол не видел ее и лишь чувствовал, что это правильный путь. У Ласточки сегодня стояла смена в поликлинике, поэтому к лесному священнику они шли вдвоем с Сорокой. Ласточка недоверчиво отнеслась к рассказу Сокола о странном мужчине, но ничего не сказала. На улице и вправду стало еще холоднее, но благодаря теплой одежде это не ощущалось так резко, как сам приход осени. На душе было спокойно, как в безмятежную летнюю ночь, а компания Сороки добавляла этой безмятежности детскую игривость.

– Давай наперегонки до той березы. – Сокол похлопал Сороку по плечу.

Девочка радостно кивнула, довольная собой, что наконец-то смогла привлечь внимание Сокола, и понеслась к тонкому деревцу, что означала финишную прямую до домика. Она старалась изо всех сил, и именно поэтому Сокол позволил ей выиграть этот глупый детский спор, который для Сороки не был таким уж и глупым. Как только детская рука коснулась ствола березы, девочка радостно вскрикнула и подскочила на месте.

– Я победила!

– Еще бы! – Сокол побежал к ней и потрепал по макушке. – Мчалась как угорелая. Прям метеор.

Они свернули немного влево, и тут же показалась опушка с жилищем мужчины. Сокол застыл на месте, всматриваясь в опушку, как в старое воспоминание из детства. Он словно испытал невесомое дежавю, глядя на картинку, которая так давно мелькала во снах. Сорока шумно охнула и медленными шагами подошла к деревянной покосившейся дверце. Сокол осторожно постучал, дожидаясь новой встречи с новым Филином. Дверь распахнулась, и мужчина, что стоял на пороге, приветливо улыбнулся. Заметив Сороку, он присел перед ней на корточки и протянул свою ладонь.

– Здравствуй, давай знакомиться? Меня зовут Георгий Васильевич.

– Меня зовут Сорока. – Она пожала грубую ладонь мужчины.

Мужчина удивленно посмотрел на Сокола, но, встретившись с равнодушным взглядом, оставил вопросы на потом. Георгий Васильевич проводил их в свой дом, что сегодня в компании Сороки казался еще более привлекательным. На секунду Соколу почудилось, что он знает это место как свои пять пальцев. Красные занавески, печь, что была жарче вчерашнего, и четыре кружки с красными петухами. Дом невозможно было почувствовать, если в нем нет таких мелочей, которые воплощают собой его душу. В каждой кружке и пылинке таились кусочки души этого места. Они настороженно смотрели на Сокола, который уже давно позабыл тепло дома, и звали его за собой.

– Сорока, хочешь, я тебя кое с кем познакомлю? – Получив удовлетворительный кивок, мужчина крикнул: – Чапа, ко мне! – со второго этажа по кривым ступеням спустилась большая черная собака, походившая на оборотня.

Заметив Сокола, она больше не скалилась, а когда Георгий Васильевич указал ей на Сороку, то она завиляла хвостом и медленными шагами подошла к девочке. Собака села прямо перед той и посмотрела своими глазами в черные глазки Сороки. Она наклонила голову набок и вывалила розовый язык из пасти.

– Протяни ей свою ладонь. – Мужчина показал на своем примере. – Чтобы познакомиться с тобой, ей нужно узнать, чем ты пахнешь. Тогда она поймет, что ты хороший человек, и вы станете с ней друзьями.

Сорока вытянула крохотную ладошку навстречу собаке, и та осторожно понюхала ее руку. Она долго водила влажным носом по ладони Сороки, а после довольно облизнула. Сорока слегка вздрогнула и расплылась в улыбке, после этого собака сама подлезла под ее руку, чтобы ее погладили.

– Это значит, что мы с ней теперь друзья? Она поняла, что я хороший человек?

– Да, теперь вы можете с ней поиграть. – Георгий Васильевич сел на корточки перед Сорокой. – На втором этаже есть игрушки Чапы, можешь там покидать ей мяч. Она будет очень рада поиграть с тобой. – Он указал на лестницу. – Только будь осторожна, не упади с лестницы и не обожгись о трубу, которая наверху. А твой друг пока поможет мне дверь починить, а после мы все вместе пообедаем.

Сорока довольно кивнула и помчалась на второй этаж следом за Чапой, которая тоже поняла слова мужчины и без лишних команд побежала играть с Сорокой. Девочка звонко смеялась от того, как собака нетерпеливо перебирала лапами по ступенькам и иногда спотыкалась. Георгий Васильевич улыбнулся, наблюдая за этой картиной, а после посмотрел на Сокола.

– Почему Сорока?

– Когда я нашел ее, она воровала деньги и все, что криво лежит. Ей это к лицу. – Он посмотрел на мужчину и понял, что это не тот ответ, которого он ждал. – Мой отец завел эту традицию – давать птичьи клички. Так же он нарек меня, давая шанс на нормальную жизнь. Сам не знаю, но рассказывали, что в детстве его родители держали птицефабрику. Оттуда и пошло. Для нас это символ чего-то нового, своего рода чистый лист.

– А сам ты?

– Сокол. Это мой второй лист. – Он нахмурился и вздохнул, вспоминая, как похоронил Скворца. Он не был уверен, где находится это захоронение. Был ли Скворец зарыт в старой квартире Ласточки, в которой они взяли себе новые клички, был ли он похоронен на площади Жукова, где убили Филина и Дрозда или же Скворец растворился в старом домике Филина, когда им пришлось бежать.

Мужчина кивнул, но ничего не ответил, погрузившись в размышления.

– Вам с дверью нужно помочь? Что мне делать?

– Да, это было бы славно. – Георгий Васильевич оживился. – Она немного просела, нужно петли подтянуть. Инструменты у меня в бане, пошли, покажу.

Сокол последовал за мужчиной в сторону бани, вдоль узких проходов между пустыми грядками, с которых уже давно собрали урожай. Теперь они напоминали рыхлую землю, которая обычно лежала под крестами Дрозда и Филина. Сокол потряс головой, чтобы выбросить прочь удручающие мысли. Баня Георгия Васильевича представляла собой небольшое строение с комнатой для инструментов, с предбанником и самой баней, где находилась печка и куча тазиков. Там пахло еловыми ветками и березовыми вениками, что висели в предбаннике под потолком. Георгий Васильевич взял ящик с инструментами и протянул его Соколу.

– Умеешь петли подтягивать? – спросил он.

– Только в теории, – Сокол пожал плечами.

– Пошли, покажу. – Мужчина пошел в сторону дома. – В жизни всякое пригодится. Даже такие мелочи, как подтягивание петель на старой двери. Пока молод, надо разному учиться.

– Да у меня как-то не было возможности, чтобы таким мелочам обучаться. Не до этого было.

– Так никогда не поздно. – Георгий Васильевич посмотрел на Сокола. – Какие планы у тебя вообще на жизнь?

Сокол задумался. Единственное, что было у него в планах, так это дождаться Гурова и отомстить ему. Гуров, как призрачная мишень, манила его к себе и терзала длительным ожиданием. А что было по дороге к этой мишени? Не будет же Сокол сидеть, как девица у окошка, и ждать двенадцать лет. Туман вокруг Сокола начинал рассеиваться, и вот он уже четко видел рядом с собой Ласточку, что вечно недовольна принятыми решениями, Сороку, что хихикает от его шуток, а сам он старается изо всех сил пойти на сделку с совестью. Сделка эта заключалась в том, что если сейчас он будет творить добрые дела, то потом убийство Гурова не будет так сильно давить на него.

– Я хочу помогать тем, у кого есть в этом нужда, таким, какой я сейчас. Хочу семью, которая принесет свет в завтрашний день. Пусть это будет не кровная семья, но главное ведь не это? Сорока, Ласточка и я… мы никто друг другу по крови, но я все равно считаю их своей семьей. – Сокол снял дверь с петель и опустил ее рядом с собой.

– Это планы хорошего человека. – Георгий Васильевич подал отвертку Соколу, чтобы тот подтянул петли.

– Я не хороший человек, не образец для подражания. Я хочу убить того, кто лишил меня моей семьи. – Он сморщил нос. – Но пока это не случилось, быть может, у меня получится сделать для кого-то что-то хорошее. Собрать вместе людей, которые не знают, куда примкнуть, подарить им цель – действовать вместе против разной грязи в городе.

Георгий Васильевич ничего не ответил, а просто кивнул. Сокол не мог понять, принимает ли тот его или, наоборот, осуждает. Против осуждения он ничего не имел, ведь сам Сокол себя осуждал и за принятое решение, и за его последствия, которые ему еще предстоит встретить. Сокол не ждал, что первый встречный одобрит его планы, цели и мысли. Сокол знал, что его извращенное понятие нормальной жизни и семьи сильно разнится с представлениями любого другого человека, но все равно открыл свою душу нараспашку. Почему вдруг его подбило на подобные откровения с мужчиной, которого он знает два дня, Сокол не понимал. Высматривая отцовскую фигуру в незнакомом человеке, он настолько забылся, что чуть не назвал Георгия Васильевича Филином.

– Извините за очередную исповедь. Я не для этого же пришел. Не чтобы снова жаловаться.

– Спасибо за откровение, потому что именно этого я от тебя хотел. – Он немного потупился. – Идем в дом ужинать?

Дома было тихо и спокойно. Сокол уже начал привыкать к этому, и это одновременно терзало его и пугало. Нельзя привязываться к тому, что тебе не принадлежит, ведь именно это и случилось с домом Филина, Дроздом, Соловушкой. Сокол так сильно поверил в то, что у такого человека, как он, и правда может быть настоящая семья, что до сих пор терзал себя за то, что так внезапно потерял названого брата и отца. Он так крепко полюбил Ласточку, что насильно привязал ее к себе до конца жизни. Теперь она будет следовать за ним, следовать, но ненавидеть. Это пытка для них обоих, но уж лучше так, чем навечно потерять остатки семьи. Сокол никак не мог себе представить ни дня, чтобы рядом с ним не было его Ласточки. Она была якорем, напоминанием о некогда прекрасной жизни. Сокол эгоистично цеплялся за нее холодными грязными руками, чтобы сохранить хотя бы кусочек прошлого. Он не смог сохранить эту часть внутри себя, поэтому из последних сил цеплялся за девушку рядом с ним. Пусть ненавидит, пусть бьет и кричит на него. Но, пожалуйста, пусть она будет рядом.

Сначала тишина дома была притягательной, а после гнетущей и пугающей. О какой тишине может идти речь, если в доме Сорока? Сокол соскочил с места и побежал на второй этаж, чтобы убедиться, что все в порядке. Георгий Васильевич сразу понял, почему так взволновался Сокол и тут же пошел за ним. Бежать так резво он не мог из-за того, что хромал на левую ногу. Поднявшись на второй этаж, Сокол замер на месте, не решаясь сделать шаг. Сорока свернулась в комок и мирно спала, уложив голову на собаку, что тоже уснула под ребенком. И с чего бы это она вдруг решила поспать днем? Тут всего-то теплее и уютнее, чем в их здании. В этом домике она всего лишь могла быть в безопасности. Чапа едва слышно проскулила и зевнула, дальше погружаясь в сон. Сорока подтянула колени к груди и… улыбнулась. Сокол поджал губы, понимая, что сейчас придется будить ее и говорить: мы уходим. Мы уйдем и больше не вернемся, потому что это место слишком похоже на дом, которого у нас нет.

– Я сейчас разбужу ее, – тихо сказал Сокол мужчине за спиной.

– Не нужно. – Его рука опустилась на плечо. – Оставайтесь у меня.

– Это слишком нагло. Все не так плохо у нас. Я не хочу вас утруждать. – Сокол вдруг понял, что выглядит до боли жалко. – Я не для этого приходил к вам. Не для того, чтобы напрашиваться.

– Три комнаты пустуют, и дом у меня немаленький. Будете жить, как раньше, своей семьей, просто соседствуя со мной. – Заметив угрюмый взгляд Сокола, он вскинул руки. – Денег просить не буду, не нужны они мне. За кров будешь иногда помогать мне по хозяйству, да продукты покупать. Пойми, я уже не молод, а здоровые руки для хозяйства мне бы очень помогли.

– Георгий Васильевич, – Сокол устало потер переносицу. – Я хочу остаться, правда. Это было бы просто прекрасно, но только если переждать зиму. Обещаю, в свои проблемы мы вас втягивать не будем.

* * *

Выглядело одновременно комично и трогательно, как Сокол и Ласточка катили садовую тележку, доверху забитую вещами, которыми они успели обжиться в здании. Котелок то и дело сваливался с самой верхушки, и поэтому Ласточка решила нести его в руках. Сороку они оставили в доме, чтобы лишний раз не таскать ее за собой, ведь много вещей она не унесет. Ласточка шла молча, лишь изредка пиная камешки на дороге.

– Как прошла смена в больнице? – Сокол попытался разбавить липкое молчание.

– Неплохо, на следующей мне заплатят.

– Это хорошо. – Он замолчал.

Каждое слово между ними в конечном итоге превращалось в режущий меч, который они не щадя бросали друг в друга. Когда-то они могли разговаривать часами и наслаждаться тишиной наедине. Но теперь тишина и слова били больнее, чем удары по лицу. Сокол вздохнул. Раньше еще можно было что-то исправить, заметить эту разрушенную идиллию и собрать по кусочкам хотя бы часть. Но теперь все превратилось в руины, которые уже никогда не станут прежним замком.

– Я сегодня научился петли подтягивать. – Сокол сказал это совсем как ребенок, который решил похвастаться перед родителем своими достижениями в детском саду.

– Круто. Теперь хотя бы есть где их подтягивать.

– Тебе там понравится. В этом домике хорошо, правда. – Сокол говорил, а Ласточка все молчала. – Ласточка, – он позвал ее тише, – давай перемирие? Нам же жить еще дальше. Я знаю, что все стало сложно. Но я не хочу, чтобы мы были по разные стороны.

Ласточка остановилась и задержала на нем взгляд. По ней сложно было сказать, о чем ее мысли. На секунду Соколу показалось, что глаза-стекляшки немного оттаяли и сверкнули надеждой. Ласточка подалась навстречу Соколу.

– Хорошо, пусть будет перемирие. – Она попыталась улыбнуться, но получилось слабо.

Деревья сменяли друг друга, и теперь катить тележку становилось труднее из-за веток и бугров, которые встречались слишком часто. До домика оставалось совсем немного, и Сокол внутренне ликовал. Казалось, словно в сердце разгорался пожар оттого, что у них наконец-то есть дом, пусть и временный. Но в любом случае это куда лучше холодного и жуткого здания, от одного вида которого становится плохо и грустно.

– Ты уверен, что это безопасно? – спросила Ласточка, когда они уже почти пришли. – Поселяться в дом к какому-то мужчине. Ты же параноик. А тут решился на переезд на второй день знакомства.

– Это безопасно. – Сокол улыбнулся. – Георгий Васильевич хороший человек, не знаю почему, но от него веет уютом и спокойствием. Может, он просто…

На крыльце стоял хозяин, встречая новых сожителей. Он широко улыбнулся и помахал рукой, осторожно спускаясь со ступеней. Ласточка тяжело вздохнула.

– Он просто напоминает тебе Филина. – Она посмотрела на Сокола и поджала губы.

Сокол замер и посмотрел на Ласточку. Это была правда. Чистейшая правда, которую он так боялся произнести вслух. Было так больно услышать эти слова со стороны. Стало невыносимо стыдно перед ней, захотелось провалиться под землю, словно он виноват в этой парадоксальной схожести этих двух мужчин. Их рознило только одно: один стоит прямо перед ними, а второй мертв уже несколько месяцев.

– Прости, – едва слышно сказал Сокол. – Я не назло тебе это все. Так меньше болит. – Он еще раз мельком взглянул на Ласточку. – Быть может, однажды мы встретим того, кто напоминает Дрозда. Я бы очень этого хотел.

Костяшки Ласточки побледнели, но она больше ничего не сказала, а просто пошла навстречу мужчине.

– Добрый вечер, меня зовут Георгий Васильевич. – Он забрал котелок из рук Ласточки.

– Ласточка. – Она слабо улыбнулась.

В доме все еще царил уют. Сокол боялся, что уют зависит от того, есть ли там он сам. Что, если этот притягательный домик в лесу перестанет быть таким привлекательным, как только они начнут там жить? Быть может, это его гнилая аура искореняет все живое и прекрасное, оставляя за собой холод и мрак? Сорока сидела за маленьким столиком и ела пирог с капустой. Увидев Ласточку и Сокола, она вскочила с места и подбежала к ним.

– А правда, что мы теперь живем с Чапой и Георгином Васильевичем?

– Правда, – Сокол улыбнулся ей. – Только не Георгин, а Георгий.

– Ну, если вы птички, я, видимо, цветок, – мужчина рассмеялся. – В доме свободны три комнаты, так что можете расселяться. Одна внизу и две на втором этаже.

– Мы бы не хотели занимать все пространство, – Ласточка нахмурилась. – Нам хватит и двух комнат.

– Чур, я живу наверху, а вы внизу. – Сорока подскочила с места и убежала на второй этаж.

Ласточка изумленно распахнула глаза. Имея в виду две комнаты, она собиралась жить с Сорокой, а Сокола оставить одного. Но, похоже, в своем плане она не учла пылкий нрав Сороки. Она обернулась на Сокола. В конце концов, они столько лет прожили в одной комнате вместе, а потом еще и в здании. Ласточка поняла, что теперь она и вообразить не может, что будет находиться в комнате один на один с собой. Впервые осознав реальную возможность уединения, Ласточка испугалась. Страшно было даже представить, каково это – находиться тет-а-тет со своими мыслями и кошмарами. Как бы сильно она ни ненавидела Сокола за все, что он сделал, но даже его банальное присутствие рядом успокаивало. Даже когда было просто слышно его дыхание, Ласточке спокойнее засыпалось. Ведь если он дышит, значит, он жив.

– Хорошо, тогда перенесешь вещи в нашу комнату? – Ласточка повернулась к Соколу.

– Если хочешь, мы можем жить раздельно, – вскинул тот руки.

– Нет. Не хочу.

– Вот и замечательно. – Георгий Васильевич хлопнул в ладоши. – Ты пока займись вещами, а мы с Ласточкой поставим чайник.

Сокол вышел на улицу, а Георгий Васильевич повел Ласточку на кухню. Он закинул сухую траву в заварник и поставил чайник на печь. Ласточка изогнула бровь, не понимая, в чем заключается ее помощь на кухне.

– Ты же несчастна рядом с ним. – Мужчина говорил тихо. – Зачем мучаешь себя?

– С чего вы взяли? Да и какая разница.

– Больно смотреть мне на вас. И он, и ты – вы оба себя мучаете. Связали друг друга, а теперь калечите.

Ласточка нахмурилась и посмотрела в пол. Защемило где-то внутри, как от ножа по ребрам. Странный вопрос. Зачем? Что ей мешает уйти и начать все в одиночку? Было бы это обещание, она бы лучше выставила себя лгуньей, чем изо дня в день ходила по битому стеклу. Но стекло, по которому она решительно шла день за днем, было притягательнее любых ковров и пушистой травы. Зачем ей жить в свое удовольствие, если тот, кому отдано сердце, не рядом?

– У меня никого больше не осталось. – Она говорила шепотом, но слова звучали так громко, что хотелось зажать уши. – Мы живы, пока есть друг у друга. Поодиночке нам не жить. Если я откажусь от него, то от меня ничего не останется.

– Связали друг друга. – Он сочувственно кивнул. – С этим жить можно. Но если каждый сам на себя тянуть эту веревку будет, недолго и задушить другого. А вы тянете. Да тянете так, что задыхаетесь. Вам нужно в одном направлении тянуть, тогда и связанными проживете.

Ласточка посмотрела на Георгия Васильевича и кивнула. Она и сама думала о том, что во имя спасения Сокола пойдет за ним хоть по головам. Эта мысль бередила в ней все самолюбие и всю гордость, так что хотелось выплюнуть внутренности. Она думала, что, сделав этот выбор, уничтожит в себе все, что осталось человеческого. А что там осталось? Все, что у нее осталось, – это он. Он, который совершает безрассудные поступки, потому что слишком рано вырос. Он, которого Филин заставил стать защитником и воином, когда он должен был быть просто ребенком. Он, который все равно старается. Он, который сплелся с ней корнями до самой смерти. Сокол – часть ее самой, ее души, без которой Ласточке не прожить ни дня.