…Всему виною снег, засыпавший цветы. До дома добреду, побряцаю ключами, по комнатам пройду – прохладны и пусты. Зайду на кухню, оп, два ангела за чаем…

Из-за окна веяло прохладой, и ветер так и норовил пробраться в дом, чтобы полетать по пустым комнатам вдоволь. Щегол лежал в кровати около часа и не мог заставить себя подняться с нее. Казалось, пока окончательно не проснулся, то новый день не настал, и можно еще позволить голове немного отдохнуть, прежде чем снова запускать в нее неприятные воспоминания о вчерашних событиях. Пока глаза еще закрыты и сон не до конца пропал из головы, то можно было представить, что все на своих местах, а не разрушилось вчера самым нелепым образом. Почему-то вспыли воспоминания о первом дне у Птиц, когда Щеглу было так же в тягость просыпаться и свыкаться с новой реальностью. Если бы он только знал, как сильно все изменится через год, то сполна бы насладился теми моментами, когда Сорока вставала на дыбы от одного только его вида, Сизый жутко храпел и бормотал во сне, а Чиж то и дело сползал с кровати. Если бы он только знал, что через год все так обернется, то проводил бы больше времени в общей комнате, чаще ездил бы на тренировки с Соколом и по собственной инициативе бегал бы по лесу за Ласточкой. Тогда Щеглу казалось, что эта комната и эти люди никогда не станут ему семьей и домом, но сейчас мысль о конце всего этого ранила прямо в сердце. Целый год, а на самом деле так мало времени, чтобы этого было достаточно. Даже через десять лет не было бы достаточно, когда находишь своих людей, время с которыми пролетает в одно мгновение.

Он по опыту знал, что привыкать тяжело, но не невозможно. Щегол уже не раз убеждался на собственном опыте, что привыкать он научился к любым условиям. Притерпеться к этому можно, но что делать с желанием, которого попросту нет? Щегол не хотел обживаться в пустом домике в лесу, не хотел впускать в свою голову мысль о том, что это нормально. Хотелось повернуть время вспять и провести еще хотя бы день так, как было год назад. Прикоснуться к прежним Птицам еще хотя бы на лишний час. Не уснуть, а по правде прожить еще совсем немного то время, когда Щегол только очутился здесь. Даже понимая, что через пару месяцев и такая расстановка фигур станет привычной, Щегол изо всех сил упирался, не желая даже представлять этого. Если мысленно оставить все на своих местах, то ведь ничего не изменится, и не придется носом упираться в сухую реальность.

Вот пустые кровати Чижа и Сизого. Они пустые не из-за того, что они больше никогда не войдут в эту комнату, а потому что проснулись раньше и сейчас сидят внизу, смеются от того, как забавно Плюша уснула. Щегол зажмурился и попытался вернуть себя на год назад, когда еще не была достигнута эта точка невозврата. Все были живы и счастливы. Все было только впереди. На сердце осела пыль и боль понимания, что все это ложь. Ничего больше не вернуть и не изменить.

Нельзя было подолгу тонуть в воспоминаниях, ведь какими бы они ни были прекрасными, у воспоминаний есть очень опасное свойство – затягивать. Можно бесконечно возвращаться к идее, как раньше было хорошо и красочно, но за всем этим не замечать, как эти краски из настоящего ты постепенно переливаешь в прошлое. Больно. Было до ужаса больно мысленно бродить по прошлому и цепляться за людей, которые уже никогда не скажут тебе ни слова.

Щегол потер лицо руками и быстро вышел из комнаты, прекращая это самобичевание. Почти одновременно с ним из своей комнаты вышла Сорока. Она выглядела ничуть не лучше Щегла и где-то растеряла привычный блеск глаз. На секунду Щегол подумал о том, что она так же, как и он, стояла перед дверью и пыталась себя убедить в том, что вчерашний день был всего лишь кошмаром. Последний месяц был кошмаром, и на самом деле они сейчас где-то далеко в лете. Сорока молча кивнула Щеглу и завязала волосы платинового оттенка в высокий пучок.

– Тоже проснулся как говно? – Она потянулась, задирая руки вверх.

– Есть такое. – Щегол пошел в сторону лестницы. – Прорвемся.

Сорока буркнула что-то невнятное в ответ и спустилась следом за Щеглом. Пустая гостиная всегда была редкостью для Птиц, и обычно если такое случалось, то это сопровождалось глухими голосами со всех сторон, из каждой комнаты. Но тишина, что стояла сейчас, была абсолютно иной. Она была такой густой и обволакивающей, что больше не хотелось произносить ни звука. Она заполняла внутренности, будто слизь, и замедляла любые движения. Жизнь словно остановилась в очередной раз и текла медленно, будто вода лилась через узкое отверстие. Было жутко не столько от медлительности времени, сколько от мысли, когда же оно хлынет мощным потоком, прорывая все преграды. Тишина и спокойствие у Щегла вызывали вполне объяснимую тревогу. Когда-то он тоже думал о подобном затишье, а потом они нашли тело Сизого на остановке.

– Вы как раз вовремя. – Глухарь вышел из кухни, держа в руках сковороду, ручку которой обмотал кухонным полотенцем, чтобы не обжечься. – Омлет готов, сейчас вскипит чайник, и я заварю нам кофе. Думаю, вам тоже спалось плохо, и кофе будет очень даже актуален.

Сорока переглянулась со Щеглом, и они сели на диван. Все это было настолько непривычно и неуместно. Сейчас Щегол чувствовал себя еще больше не в своей тарелке оттого, что Гнездо по праву принадлежит одному только Глухарю, и Щегол здесь буквально на птичьих правах, как бы смешно это ни звучало. И все же если отогнать прочь новые ощущения и прислушаться к старым, то уют гостиной все так же грел сердце Щегла, он все еще считал это место своим домом, от которого был не готов отказаться.

– Спасибо за завтрак. – Стук вилок о тарелки постепенно стих, и Щегол вытер уголки рта футболкой.

– Да, у тебя как всегда золотые руки на еду. – Сорока улыбнулась Глухарю. – Ты почему так рано встал?

– Не могу я подолгу валяться. Годы уже не те, и надо за каждый часок цепляться. Это вы, молодежь, можете спокойно отдохнуть.

– Ну хватит, а? – Сорока нахмурилась. – Прекрати. Нечего тут тоску нагонять.

– Да, давайте сменим тему. – Щегол прокашлялся. – Что… – Он осекся и прокашлялся. – Какие планы на день?

– А какие могут быть планы? – Глухарь неспешно потянул кофе из кружки. – Найти того, кто нам козни строит, и закончить это все.

Щегол удивленно вскинул брови. Он не ожидал, что Глухарь вот так одним махом озвучит то, что тревожило Щегла. Прежде он боялся того, что после ухода Сокола истинная цель Птиц замылится, а их жизнь в домике превратится в самое обычное существование. Щегол никогда не отмечал за Глухарем такой решимости и уверенности, но сейчас он был искренне благодарен ему. Сам Щегол никогда бы не осмелился напомнить остальным, что, вообще-то, остались незавершенные дела, которые необходимо закончить даже с уходом Сокола из Гнезда. И пусть ресурсов у них осталось немного, но пока есть люди и желание добиться справедливости, еще не все потеряно.

– Хорошо. – Щегол нахмурился и потер глаза, чтобы сосредоточиться. – Что мы для этого делаем? В каком направлении движемся?

– Будем идти от обратного. – Глухарь откинулся на спинку кресла. – Будем брать в расчет, что это далеко не Бульба, и мы не верим его словам.

– Если честно, изначально в это плохо верилось, но так сильно хотелось, чтобы это все закончилось. – Сорока вздохнула и закинула ногу на ногу.

– Но Бульба не мог оказаться просто посторонним в этой истории, иначе бы не взял вину на себя.

– Верно, значит, он кого-то выгораживал. – Глухарь потер бороду, а после посмотрел на Щегла. – Либо он любит и уважает этого человека, либо…

– Боится. – Щегол облокотился на колени. – Он выглядел очень напуганным и просил его убить. Думаю, его запугали, и в итоге он сам не выдержал.

– А как мы вышли на Бульбу? – Сорока вскинула голову и задумчиво нахмурилась. – Ах да, Чиж нашел.

Неприятно кольнуло внутри, и липкий ком застрял в горле. Стоило бы, наверное, сказать, что Чиж не имеет никакого отношения к информации о Бульбе и все лавры должны достаться Огинскому, что благородно помог Птицам. Даже несмотря на то что Сокола уже нет рядом и больше никто не обвинит Щегла в предательстве, все равно было страшно, ведь эту тайну он собирался унести с собой в могилу.

– Чиж тут ни при чем. – Голос прозвучал слишком хрипло, и Щегол испугался сам себя. – Мы с Сизым тогда решили попросить помощи у Огинского, а чтобы Сокол не обвинил нас в предательстве, сделали Чижа подельником.

Сорока показательно развернулась к Щеглу и окинула его взглядом с ног до головы. Он не стал смотреть ей в глаза, боясь увидеть разочарование. После вчерашнего разговора Щегол понял, что для Сороки Птицы были намного больше, чем просто семья, если такое понятие вообще существовало. Щегол подумал о том, насколько Сорока легкомысленно относилась ко всем делам, как непринужденно делала вид, что слушает поручения Сокола и с какой неохотой выполняла их. Но Щегол ни разу не видел, чтобы Сорока говорила что-то, что могло идти вразрез со словами Сокола, она не нарушала ни единого правила и не делала ничего, что позволило бы хоть как-то усомниться в ее верности. Сорока позволяла себе тот минимум, который был допустим. Чтобы позволить себе побыть еще ребенком.

– А в тихом омуте, как говорится… – она скривила уголки губ вниз. – Удивил, конечно.

– Это было необходимо. Тогда мы были в полнейшем тупике, и у Сизого просто сдали нервы. Я оказался под рукой и… – Щегол вздохнул. – И сказал, что это правильное решение.

– Да ладно, не ссы. Никто тебя не осуждает. Я помню то время. Мы все были на нервах. – Сорока посмотрела на Щегла. – Тогда мы и правда были в тупике.

– Я не уверен, что мы выбрались из него.

– А ну отставить эту меланхолию. То, что сделано, уже не изменить. – Сорока легонько толкнула Щегла в бок. – Может, тогда снова обратимся к Огинскому за помощью? Тем более Щегла он знает.

– И что скажем? Простите, дядя милиционер, но мы снова тупые, как деревяшки. Подскажите нам еще чуть-чуть. А то наша группа развалилась, а друга ебнули на остановке.

– Закрой рот. – Сорока посмотрела на Щегла и отвесила ему подзатыльник. – Тебе не идет язвительность.

– Молчу. – Щегол отодвинулся от Сороки. – Ну а если серьезно, то как ты себе это представляешь?

– Про смерть Сизого и убийцу ничего не скажем. Можно спросить, например, про тех, кто работал с Бульбой. Помню, Сокол рассказывал, что Бульба говорил что-то про своих людей.

– Умно.

– А ты думал, – Сорока довольно усмехнулась.

– Думаете, стоит? – Глухарь неуверенно на нее покосился. – Даже если он и согласится, не будет ли слишком просто? Этот человек не похож на того, кто светится в таких очевидных местах.

– Пусть хоть где-то будет просто. – Сорока всплеснула руками. – Я больше не вижу других вариантов. Его номер вроде есть в телефонной книге. Вот пусть Щегол ему наберет и встретится. – Она вскочила с дивана и обернулась на Глухаря и Щегла. – Я сильнее всего хочу, чтобы это закончилось. Если у нас есть возможность упростить себе жизнь, мы лысые, что ли, чтобы ей не воспользоваться?

Глухарь замолчал. Сорока и Щегол выжидающе смотрели на него, ожидая его решения. После ухода Сокола Глухарю досталась роль того, кто выбирает траекторию полета их клина. Его брови то и дело сходились на переносице в задумчивой гримасе, и сам Глухарь пребывал в глубоких сомнениях о правильности данного решения.

– Хорошо, звоните. – Глухарь хлопнул себя по коленям. – Только встречусь с ним я сам.

– Почему? – Щегол нахмурился.

– Это будет правильно.

Сорока подскочила на месте от радости и, пока Щегол договаривался с Огинским о встрече, она собирала Глухаря словно на свидание. Она постоянно твердила, что он должен выглядеть презентабельно, чтобы его не сочли за сумасшедшего деда. Сорока нашла в комнате Глухаря самую чистую и приличную одежду и даже откопала где-то туалетную воду. Щегол видел Глухаря таким впервые. В лесу особо не задумываешься над внешним видом. В лесу можно проносить одну куртку больше десяти лет и не заметить, как подол уже давно прожжен пеплом. В лесу можно нацепить галоши независимо от сезона и абсолютно не нуждаться в другой обуви. Щегол улыбнулся, глядя на то, как Сорока причесывала бороду Глухарю и приговаривала, чтобы он обязательно позвонил им, как только что-нибудь узнает. Огинский долго не решался, но в итоге согласился встретиться с Глухарем в кабаке под названием «Погребок» не так далеко от окраины города. Огинский сослался на то, что сегодня он выходной, и ему удобнее будет добраться туда, чем ехать до участка. Сердце Щегла противно колотилось и мешало рационально оценивать ситуацию. Все ведь в порядке, тогда почему его так трясет?

– О Сороке позаботься. – Глухарь улыбнулся Щеглу, перед тем как сесть в «буханку» вместе с Плюшей и уехать на встречу с Огинским.

* * *

Ласточка размеренными шагами ступала между скромных надгробий. От осеннего дождя размыло рыхлую землю, и ее ботинки тонули в грязи. Солнце едва начинало пробиваться сквозь толстый слой туч, из которых еще недавно лил проливной дождь. Ласточка улыбалась встречному ветру, развевающему ее волосы в разные стороны. Погода хоть и была непредсказуема, но здешние виды всегда отдавались в сердце особой печалью и спокойствием. Будто ты приходишь на встречу со старым другом, которому не слишком-то и сдались эти встречи, зато для тебя они носят особенный, сакральный характер и всегда цепляют за самое сердце. Ласточка дошла до конца кладбища и присела у двух надгробий. Оглянувшись по сторонам, она отметила, что в этой части могил прибавилось. Если двенадцать лет назад участок считали уделом бедняков и одиночек, то теперь, за отсутствием иного места, здесь хоронили и всех остальных. Ласточка провела рукой по холодному кресту и улыбнулась.

– Привет, Дрозд. – Она присела на корточки, все так же держа руку на кресте. – Сокол у нас опять бесится. Может, на него так влияет смена сезонов, а может, старость. – Она усмехнулась. – Тридцать лет – уже не шутка. С нашим-то образом жизни это можно считать победой. Я, кажется, вчера у него седой волос в бороде заметила. – Ласточка взглянула на небо. – Жаль, что твоих седых волос я никогда не увижу. Мы с ним снова в здании. В том, куда ты нас привел после нападения на дом Филина. Оно тоже постарело и, возможно, скоро развалится вместе с нами. Сокол хоть и обижен на меня, но не прогоняет. Наверное, понимает, что мне некуда без него идти, а ему не на кого ворчать больше. Вот так и получается. Прошло двенадцать лет, а мы с ним снова под одной крышей, наедине. Снова без тебя. Знаешь, сколько ни думаю, всегда прихожу к мысли, если бы ты был с нами, то мы были бы другими. Не брошенными, свободными. И сильнее, чем сейчас. – Ласточка поджала губы. – Прости, что прихожу жаловаться к тебе уже какой год. Ты там с Филином, с мамой, наверное, счастлив. Готова поспорить, что злитесь жутко на то, куда мы скатились и во что превратились. Но что поделать, иного выбора у меня не было, а если и был, то мне он не нужен. Я знаю, что ты слышишь. Слышишь и хочешь закатить глаза или вспылить из-за моей беспомощности и сентиментальности. Ты единственный, кто может меня выслушать и не осудить, а вообще, я была бы рада услышать от тебя осуждение, да что угодно, лишь бы не тишину. – Ласточка спрятала лицо в ладони. – Дрозд, я так сильно по тебе скучаю, что даже не вообразишь. Братец, я так хочу домой.

За спиной послышался шорох шагов. Ласточка обернулась и увидела невысокую женщину, что медленно шла вдоль могил к самому концу кладбища. Ее лицо было заплаканным, и она постоянно утирала слезы. Женщина остановилась рядом с Ласточкой и посмотрела на надгробие рядом с могилой Дрозда. Оно было совсем свежим, и земля еще не успела порасти сорняками. У надгробной плиты стояло несколько венков, которые за месяц потрепал ветер и дождь, но они еще не успели выцвести на солнце. Ласточка нахмурилась, когда увидела надпись.

«Анатолий Тарасов, 1974–2007».

Смешанные чувства переполнили Ласточку, и хотелось одновременно заплакать и рассмеяться на эту глупую шутку судьбы. Братец, твой убийца теперь лежит рядом с тобой. Вот это злая ирония, правда? Будто кто-то сверху насмехался над ними всеми. Иначе Ласточка не понимала, насколько нужно был безжалостным, чтобы уложить рядышком убийцу и жертву, что едва начал проживать свой третий десяток. Ласточке хотелось сильнее обнять крест Дрозда, сделать все возможное, чтобы он не видел этого кошмара. Защитить его от Бульбы хотя бы в этот раз. Все же рассудок взял верх над горячим сердцем, и Ласточка подошла к женщине.

– Недавно потеряли? – Получив утвердительный кивок, Ласточка продолжила: – Кто он вам? У меня тут рядом брат лежит. – Она указала на надгробие Дрозда.

– Сын. – Женщина утерла слезы и посмотрела туда, куда указывала Ласточка. – Ой, он у вас совсем молодой был, почти ровесник моего. – Женщина посмотрела на Ласточку. – Мой вот самоубийством жизнь покончил, оставил меня совсем одну. А у вас с братом что случилось?

– Убили. – Ласточка проглотила ком, что встал поперек горла. – Неспокойное время тогда было.

– Помню, помню. – Женщина схватилась за сердце. – Помню, Толика один мужик к себе в бригаду взял, не знаю уж, чем он ему понравился, но взял. Я тогда так ревела, но Толик уперся, на своем стоял, думал, что заживем с ним хорошей жизнью. А вон как сложилось.

– А что случилось?

– Да мужик этот узнал, что у него сын есть незаконнорожденный, одного возраста с Толиком. Ну, вот и думай, кого он возьмет к себе: выродка своего или моего сынка. – Женщина тяжело вздохнула. – Толик потом еще ногу сильно повредил, а мужика того посадили. Вот и зажили, называется.

– Сын? У него был сын? – Ласточка выпрямилась, и в голове словно что-то переклинило. – У него была только дочь. Она сейчас учится в Англии. Откуда взялся сын?!

– Я не знаю! – Женщина отшатнулась и сделала шаг назад. – Толик с ним даже общался вроде. Говорил, тяжелый он человек. Постойте, а откуда… откуда вы про дочь знаете и почему вообще спрашиваете?

Ласточка не ответила ей, а бросилась бежать прочь с кладбища, словно за ней гнались все захороненные призраки прошлого. Они неслись следом и хватали за голени, пытаясь затащить ее обратно. Сын. Сын. Сын. У Гурова был незаконнорожденный сын, о котором он узнал в то же время, когда Сокол вышел на эту тропу войны. Пазлы крутились в голове, но никак не хотели складываться в цельную картинку. Наличие заинтересованных родственников у Гурова полностью меняло суть дела. Вроде так очевидно, что дети мстят за родителей. На собственном примере они познали эту аксиому, но вот только никогда не ставили себя на место злодеев, которые лишили ребенка отца.

* * *

«Погребок» сложно было назвать приличным местом, и походил он скорее на придорожное кафе на выезде из города. Желтые буквы на вывеске покосились и потемнели со временем, окрасились в грязный горчичный или коричневый цвет. Дождь заливал улицы, превращая и без того рыхлую землю в грязное месиво, а машины, проезжающие мимо по лужам, только сильнее пачкали «Погребок» грязью. Забегаловка привлекала своим расположением дальнобойщиков, путешественников, коих было не много в регионе, но точно не простых людей, кто желал пообедать в хорошем месте. «Буханка» пристроилась на пустой парковке, и Глухарь заглушил двигатель. Он еще какое-то время смотрел на грязную вывеску, а после развернулся к Плюше и потрепал ее за ухом. Собака вывалила розовый язык и шумно запыхтела.

– Ну что ты такая довольная? – Глухарь улыбнулся ей. – Нехорошее тут место, сама видишь. Дурно мне здесь и голову мутит. – Он вздохнул и прикрыл глаза. – Гарью пахнет.

Выходить из машины все еще не хотелось, даже с учетом того, что время встречи уже наступило. Дождь только усиливался и прекращаться не собирался вовсе, стуча каплями по крыше машины. Глухарь сидел рядом с Плюшей, надеясь, что полегчает, вот только с каждой минутой становилось только хуже. Возможно, это из-за резкого запаха одеколона, которым обшикала его Сорока перед выходом. Она так старалась, что вылила на Глухаря почти половину бутылька. Черепную коробку словно разрывало изнутри, и стук в висках только усиливался. Собравшись с духом, он решил поскорее закончить с этим и, как можно быстрее, вернуться в Гнездо.

– Ну, давай, родная, не скучай, – он еще раз почесал собаку за ухом. – Охраняй машину.

Глухарь оставил небольшой зазор в окне, чтобы Плюше поступал воздух, и направился к забегаловке, утопая кирзовыми сапогами в грязных лужах. Деревянная дверь противно скрипнула, словно кто-то провел ногтем по оголенной кости. Обеденный зал освещался желтой лампой, и глаза Глухаря заныли от неестественного освещения, от которого он отвык за долгие годы. Огинского Глухарь увидел издалека, потому что тот был единственным посетителем забегаловки, и, сопоставив внешность мужчины с описаниями Щегла, Глухарь уверенно подошел к деревянному столу, что стоял почти в самом углу.

– Добрый день, Павел Викторович. – Он сел напротив Огинского за массивный деревянный стул.

Огинский оживился, сверкнул глазами и кивнул Глухарю, будто ждал этой встречи так долго. На столике лежали два буклета с перечнем блюд и стоял чайник чая. От чая пахло бергамотом и ягодами, а с кухни доносился запах жареного мяса. Глухарь поморщился. Он уже так давно пристрастился к натуральному чаю, который заваривал из насушенной травы, и от любого другого его попросту воротило.

– Здравствуйте. – Огинский расплылся в широкой улыбке и двинул меню Глухарю. – Заказывайте, я угощаю.

– Благодарю, но я бы предпочел отказаться. – Глухарь почтенно кивнул.

Что-то было не так. С самого начала его смущала какая-то маленькая деталь, до которой никак не получалось докопаться из-за завесы перед глазами. В конце концов, Глухарь спросил:

– На чем вы добрались?

– Сегодня решил воспользоваться такси, ведь автобус не ходит по этой трассе.

Глухарь нахмурился. Казалось бы, что плохого в том, что человек приехал сюда на такси за неимением иных способов? Только вот Огинский сам выбрал это место, и в его праве было указать любое другое, чтобы не пришлось тащиться в такую даль. Он мог бы предложить встретиться хоть во дворе собственного дома, и Глухарь бы принял это условие безоговорочно. Но Огинский выбрал далекий кабак, в который, казалось, уже давно никто не заходил. Глухарь мог бы позволить этой мысли развиться в полноценную теорию, но голова была настолько мутной, что сил хватало лишь на то, чтобы просто попросить Огинского об одолжении.

– Перейдем сразу к делу?

– Конечно! – Огинский вскинул руки.

Несмотря на пульсирующую головную боль, Глухарь все же собрался с мыслями и постарался изложить Огинскому все максимально ясно, но в то же время сохраняя завесу тайны над всеми делами Птиц.

– Возможно, с нашей стороны это будет наглостью, но нам снова нужна ваша помощь. – Глухарь сложил руки в замок. – Не могли бы вы узнать, с кем работал Анатолий Тарасов?

– Анатолий Тарасов? – Огинский прищурился с нескрываемым удовольствием. – Это же вроде он недавно покончил с собой? Уж не из-за вас ли? А то нехорошо выходит.

– Мы к этому непричастны. – Глухарь сохранял беспристрастное выражение лица, хоть и ему совершенно не нравилось, к чему вел этот разговор. – Но нам была бы полезна информация о тех, с кем он имел дело.

– Ну уж нет. – Огинский запрокинул голову, а после вернулся в прежнее положение. – Я бы помог вам с огромным удовольствием, если бы знал, с чем работаю. Что вам такого сделал этот несчастный алкаш, что вы за ним так носились? Неужели он может быть настолько важным? Разве есть в нем что-то такое, что стоило бы вашего внимания? Он же ведомый каждым, кто знает о его секрете.

– О чем вы?

Огинский бросил беглый взгляд на Глухаря, и его уголки губ слегка дрогнули в намеке на усмешку. После он потер лицо ладонью и облокотился на стол.

– Да так, увлекся. – Огинский снова улыбнулся. – Ну так что, расскажете мне, зачем вам все это?

Глухарь нахмурился, но лишь чтобы снова сконцентрироваться на словах Огинского. Все происходящее было как в тумане. Может, на него так влиял дождь, что не прекращался уже вторые сутки, или смена сезона, что обычно и сопровождалась особенно сильной болью в ногах и тяжестью головы. Но сегодняшнее состояние было особенно разбитым и рассеянным. Потерпеть бы еще немного, а потом – свежий воздух и родное Гнездо.

– Боюсь, это не в моей компетенции раскрывать секреты нашей группировки. – Глухарь развел руками. – Это решать лишь Соколу.

– Так, может, я могу переговорить с ним лично? Почему он не пришел? Последний раз я видел его аж весной. Давненько это было. Он же вроде у вас голова? Может, мы можем увидеться с ним с глазу на глаз?

Глухарь услышал, как снаружи залаяла собака. Он без сомнения узнал голос своей Плюши и инстинктивно приподнялся на стуле. Голова закружилась, и он ответил Огинскому грубее, чем планировал:

– Не можете. – Глухарь потер пальцами виски. – Знаете, если вы не готовы помочь нам, я не стану на этом настаивать, ведь вы работаете с нами на добровольной основе.

Глухарь поднялся из-за стола и направился к выходу. Ему срочно нужно было на свежий воздух, чтобы не сойти с ума в этом мрачном желтом зале, где отсутствие свидетелей играло вовсе не на руку Глухарю. Знакомство с Павлом Викторовичем у него не задалось, и, возможно, если бы самочувствие не подвело в самый ответственный момент, то Глухарь мог бы постараться получить расположение Огинского.

– Постойте, – Огинский окликнул Глухаря. – Я поищу тех, с кем работал Бульба. Мне правда не хотелось бы, чтобы ваше доверие ко мне угасло. Мне действительно важно, чтобы мы с вами работали плечом к плечу, чтобы стали ближе и могли доверять друг другу.

* * *

Щегол не мог найти себе места, пока Глухарь был на встрече с Огинским. Нелепая тревога не покидала его, а руки так и требовали отвлечься и заняться чем-то другим. Можно было бы поработать в небольшом Птичьем огороде, можно было бы навести порядок в гостиной, но все это так и не смогло бы освободить голову от удручающих мыслей. Щегол чувствовал, как они клубились внутри и размножались так быстро, что голова уже была готова лопнуть.

– Что ты мельтешишь по комнате? – Сорока лежала на диване и смотрела, как Щегол ходит из стороны в сторону по гостиной.

– Что-то здесь не так. – Он взъерошил пальцами волосы. – Не знаю, как объяснить. Мне неспокойно, но я не смогу объяснить, отчего это.

– Ну уж постарайся, и без твоих этих приколов как-то не особенно весело. – Сорока болтала ногами в воздухе и напевала какой-то мотив. – От этого твоего собачьего чутья мне тоже неспокойно.

Щегол сел в кресло напротив Сороки и облокотился на колени, погружая лицо в ладони. Наверное, это и правда просто нервы. Что было не так удивительно, учитывая последний месяц. Следовало попить пустырника или валерьянки, чтобы совсем не вогнать себя в яму из страхов и тревоги. Сорока села на диване и задумчиво посмотрела на Щегла.

– А ну-ка, перестань! – Она хлопнула в ладоши и поднялась. – Пошли развеивать как-то твои страдания. – Сорока покачивалась из стороны в сторону. – О! Чиж же нам свой компьютер оставил, пошли пошаримся в интернете.

– Пошли. – Щегол слегка улыбнулся и последовал за Сорокой.

Ему льстила мысль, что Сорока переживает, желает помочь ему и придумывает варианты, чтобы поддержать его. Возможно, она делала это только для того, чтобы самой не подхватить эту лихорадочную паранойю. Но Щеглу все равно было приятно ее внимание. Враждебность и неприязнь уже давно сошли на нет. А когда вы оказываетесь одни, то остается лишь держаться рядом и быть опорой друг другу. И все же Сорока была не худшим из вариантов, с кем остаться в Гнезде. Сорока веселая и, кажется, начинает подпускать к себе Щегла ближе, чем хотела изначально.

Она села на стул Чижа и нажала на кнопку, из-за которой компьютер зашумел. На экране высветилась картинка с букетом красных маков, и Щегол усмехнулся. Даже если это и была картинка по умолчанию, то с образом Чижа она все равно никак не вязалась. Сорока щелкнула мышкой по ярлыку браузера, и возле стрелки появился значок загрузки. Было сложно объяснить, почему Щегол так относился к Чижу. За все время тот не сказал ему ни одного злого слова. Но даже так Щеглу казалось, что Чижу слишком в тягость Птицы и жизнь с ними. Будто за три года ему так и не удалось смириться со своим выбором, и он каждый раз отсрочивал принятие. Чиж будто был с Птицами, но не полноценной частью всего этого. Щегол так и не сумел понять этого, ведь сам он вжился в Гнездо за гораздо меньший срок. Щегол не понимал Чижа и поэтому необъяснимо злился. Чиж ушел, так и не оставив после себя однозначного мнения. Он так и остался загадкой, шкатулкой с секретом. Наконец-то появилась страница с десятком вкладок, которые Чиж так и не закрыл перед своим уходом. Прежде чем Сорока нажала на крестик, закрывая их все, Щегол перехватил ее руку и зашел во вкладку с оранжевым значком сайта «Одноклассники».

Это случилось неосознанно, словно по воле какого-то невероятного порыва свыше. Сорока не поняла этого действия, но мешать не стала, а приняла этот факт, будто так и было задумано. Она удивленно посмотрела на Щегла, но решила, что, возможно, так он будет меньше раздражать ее своей нервозностью. Вспоминая последние дни Чижа в Гнезде после смерти Сизого, Щегол ужасно злился на него за то, что тот совершенно перестал выполнять какую-то базовую часть работы. Чиж очень много спал, иногда выходил на улицу и немного помогал Глухарю с огородом. Но компьютер не включался ровно с того момента, как Чиж получил роковое сообщение и фото Гнезда со стороны. Это злило Щегла и раньше, но теперь злость достигла апогея. Теперь Щегол не просто злился. Он одновременно ненавидел Чижа всем сердцем и был в ужасе. На экране была открыта страница Огинского, благодаря которой Чиж пытался узнать какую-то информацию об участковом. Все было как у людей: фотография, подписки на группы с анекдотами. Но взгляд Щегла зацепился за запись двадцатого августа: «Встреча с отцом, которой я ждал больше десяти лет». Запись была дополнена фотографией Огинского вместе с Гуровым.

– Какого черта… – Сорока вцепилась пальцами в крышку стола.

Щегол подскочил из-за стола и кинулся к своему телефону, чтобы набрать Глухаря. Он должен был убираться как можно скорее с того места, что изначально ужасно смущало Щегла. Этой встречи не должно было случиться. Не должно было быть всего этого. Все было бы нормально, если бы Щегол сразу прислушался к своим ощущениям. Ладони вспотели, и попадать по кнопкам стало почти невозможным.

– Как это может быть, Щегол?! – Сорока закрыла рот рукой. – Почему мы не увидели раньше? Что вообще происходит?

– Тише, я сейчас позвоню Глухарю, и мы убедимся, что все с ним в порядке. – Щегол положил руку на плечо Сороке, но, как назло, Глухарь не брал трубку, и были слышны лишь гудки. – Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Только сейчас, когда недостающие фрагменты встали на свои места, пред глазами появилась цельная картинка происходящего. Все стало настолько очевидно, что даже обидно, почему раньше эти детали не заметили. Щегол злился, потому что впервые стало так страшно, что все остальное перестало иметь смысл.

– Слушаю. – Глухарь поднял трубку.

Он уже садился в машину и не слышал звонок, потому что телефон остался вместе с Плюшей.

– Глухарь! – Сорока закричала в трубку. – Уходи оттуда! Возвращайся в Гнездо как можно быстрее.

– Ты чего, милая? – Он добродушно рассмеялся. – Скоро буду, не переживай.

– Пожалуйста, уходи поскорее. – Сороку трясло, и Щегол прекрасно понимал это состояние.

– Все, все, уже завожу машину. А что стряслось-то?

Щегол не успел рассказать, что Огинский – тот, кто убил Сизого и был во всем виноват. Даже если бы сказал это сразу, то все равно не успел бы. По ту сторону трубки послышался грохот. Настолько громкий звук, словно что-то взорвалось. Показалось, что в этот момент сердце остановилось, и картинка перед глазами разрушилась, превращаясь в пепел. Щегол закрыл глаза и пообещал себе впредь доверять сомнительным ощущениям и считывать тревожное состояние еще до момента, как что-то случилось. Если бы он поверил себе, то ничего бы не произошло. Если бы Щегол прислушался к себе, то сейчас «буханка» не полыхала бы от взрыва на парковке придорожного кафе «Погребок» с Глухарем и Плюшей внутри. Щегол сел на корточки и закрыл лицо руками. Хоть это и не его рук дело, но сейчас он сполна хлебнул вины за очередную смерть. Он мог бы настоять и отговорить Глухаря от этой встречи. Он мог бы схватить Сизого за руку весной и попросить его не доверять Огинскому. Щегол мог бы предотвратить гибель близких людей, но не сделал этого. Он не сделал ничего для того, чтобы спасти их.

– Прости, – сам не понимая почему, но он начал извиняться перед Сорокой.

Она молчала и сидела на стуле Чижа, вцепившись пальцами в крышку стола. Сороку все еще трясло, и, казалось, ее с минуты на минуту накроет истерика. Она медленно спустилась на пол и закрыла рот обеими руками, надеясь, что это поможет остановить шквал эмоций. Щегол сел рядом с ней и обнял за плечи, желая помочь хотя бы присутствием. Он гладил ее по волосам и не мог прекратить извиняться за поступок, который не совершал. Щегол зажмурился, подавляя в горле рыдания, которые с минуты на минуты могли накрыть и его. Они держались друг за друга, как за последний якорь на тонущем корабле в самый жестокий шторм. Даже если их сейчас собьет с ног и они канут на дно, то тонуть вдвоем было спокойнее. Было проще падать, когда рука держится за другую руку, будто бы за опору. Когда погиб Сизый, Сорока вцепилась мертвой хваткой в Щегла и не отпускала его, пока они не дошли до Гнезда. Сейчас же Щегол схватился за Сороку как за последнюю надежду и, вероятно, не отпустит ее никогда. Ведь Глухарь завещал позаботиться о ней. Завещал, будто знал, что будет убит.