…Но если честным быть в конце и до конца – лицо свое, в своем лице лицо отца. За этот сумрак, этот мрак, что свыше сил, я так люблю его, я так его любил…

Друг напротив друга они стояли на лестничной клетке. Потертые перила покосились, а запах был такой едкий и мерзкий, что хотелось опустошить желудок от одного только вдоха. Это было вторая остановка за день, но ноги все еще тряслись от страха, а голос дрожал, как лист на ветру. Ласточка обернулась на Сокола, чтобы удостовериться, что все идет по плану. Сокол стоял в углу, приготовив злосчастный нож к атаке, а она стояла прямо напротив двери. Как только он кивнул, девушка сделала глубокий вдох и постучала в железную дверь. Она прикрыла глаза и, собравшись с силами, начала:

– Пожалуйста, откройте дверь! Вы нас заливаете. Родителей нет дома, а у меня уже с потолка бежит. – Ласточка снова постучала.

Спустя несколько секунд за дверью послышались шаги, и Ласточка услышала, как замер мужчина за дверью. Он наверняка смотрел в глазок, чтобы удостовериться, что это не обман. В отличие от Сокола, Ласточка выглядела как хрупкая девушка, выросшая в тепличных условиях. Перед тем как прийти сюда, она придала одежде приемлемый вид и смочила волосы из колонки, чтобы сойти за жертву затопления.

– У меня ничего не бежит, вы ошиблись, – взволнованно ответил мужчина.

Ласточка округлила глаза и снова начала стучать, стараясь выглядеть как можно несчастнее. Даже без усилий она казалась жалкой. Ее темные мокрые волосы были спутаны, а одежда была поношенной и грязной. Из-за бессонных ночей в холодном здании и постоянного чувства голода щеки на худом лице впали. Оно больше не было похоже на молодое красивое лицо девочки.

– У нас в квартире уже лужи. Пожалуйста, помогите! Я не знаю, что делать. Я не знаю, кого вызвать. – Ее голос дрожал то ли от волнения, то ли от того, что она была отменной актрисой.

Выругавшись, мужчина открыл дверь. Он был невысокого роста, с широким лицом, но худощавого телосложения. На голове уже появились залысины, но седина еще не тронула волосы. Он настороженно выглянул из-за двери, а после того, как встретился взглядом с Ласточкой, немного расслабился. Ровно до того момента, пока Сокол не раскрыл с силой дверь, заставляя мужчину выпасть из своей квартиры на лестничную площадку. Он распахнул свои глаза и пытался изо всех сил разобраться в происходящем, ища в лицах Сокола и Ласточки подсказки. Подсказок не было. Сокол ударил ботинком мужчину в живот, и тот протяжно застонал. Ступней он прижал чужую голову к холодному бетону и заглянул ему в лицо.

– Кто вы?! Что происходит?!

– Люди Гурова убили моих людей. Сейчас настал мой черед убирать его людей. – Сокол усмехнулся. – Ты первый в моем списке, Тыква.

Свое прозвище мужчина получил за умственные способности. Он был информатором или же просто самым смышленым в группировке. Чаще всего именно он помогал Гурову составлять план действий, чтобы все срабатывало ровно так, как было нужно. Вначале Гуров говорил: «Хорошо у тебя тыква варит, Григорий Сергеевич», а после это и вовсе сократилась до: «Ну ты и Тыква». Тыква редко появлялся на стрелках, а чаще переговаривался лично с Гуровым, оставляя всю грязную работу остальным. Но как только Гурова начали судить, Тыква первым сбежал из города, а впоследствии и из страны. Когда все закончилось, Сокол узнал, что по какой-то причине Григорий Сергеевич вернулся в свой старый дом, но так и не был осужден. Больная голова парня решила, что любой человек, даже косвенно связанный с убийством его семьи, заслужил правосудия. И если этим не занялся закон, то займется сам Сокол.

– Я не имею к этому никакого отношения! Я не трогал ваших людей, а с Гуровым уже давно не работаю.

– А больше Гуров ни с кем не работает. – Сокол пожал плечами. – Только это тебе никак не поможет.

Сокол сильнее прижал голову мужчины к холодному бетону, а перед самым лицом поставил нож на лезвие. Нож противно лязгнул о бетонный пол, и мужчина зажмурился. Но Сокол хотел, чтобы Тыква видел его, чтобы понимал, за какие грехи будет расплачиваться. Он прикрикнул на мужчину, заставляя его открыть глаза. Соколу нравилось видеть страх обидчика и выступать в роли Бога, который определяет цену, что придется заплатить. Цену он готов был назначить, но вот осуществить расплату – еще нет.

– Сокол! – Ласточка прикоснулась к его плечу. – Оставь его. Посмотри, он и так жалок без твоих угроз. И живет он бедно.

Сокол заглянул в квартиру. Самая простая однушка, где обои шли пузырями, а стол без ножки опирался на тумбочку. Квартира и правда была не похожа на жилье того, кто работал с Гуровым. Он рассчитывал увидеть за дверью дерзкий шик и богатства, которые только сильнее разожгут ненависть в душе. Но квартира Григория Сергеевича едва была лучше здания, в котором уже несколько месяцев ютились Сокол и Ласточка.

– Ты предлагаешь щадить каждого упыря за бедную жизнь? – Сокол, нахмурившись, обернулся на Ласточку. – У нас даже такого жилья нет.

– Хочешь меня в этом обвинить? – Она вздернула брови. – Не я обещала нам до зимы найти дом.

– Есть еще время, – прошипел Сокол сквозь зубы.

– Тебе станет легче, если ты убьешь его? – Ласточка положила руку на плечо Соколу. – Будет легче, если мы убьем их всех?

– Не знаю я, от чего мне станет легче! – Сокол отошел от мужчины и спустился на пролет вниз, пряча лицо в руки. – Лучше бы один пошел, чем тебя, такую сердобольную, брать.

Он злился на то, что не может получить расплату за собственную боль. Почему кто-то продолжает жить обычную жизнь, когда они вынуждены выживать из-за чьего-то проступка? Сокол изо всех сил желал переложить это колючее чувство вины на кого-то другого, хотя бы в собственной голове. Но, как ни крути, Дрозда убили только из-за него. Только из-за Сокола они потеряли двух членов семьи, и как бы Сокол ни злился на всех вокруг, на самом деле он ненавидел только самого себя.

– Пойдем отсюда. – Ласточка тихо подошла к нему. – Оставь человека. Пойдем.

Сокол поднял на нее измученный взгляд и едва заметно кивнул. Ласточка взяла его под руку, и они пошли вниз по лестнице, оставляя Тыкву позади. Скорее всего, он был этому только рад. Ласточка облегченно выдохнула. Это был второй человек, которого она уговорила Сокола не убивать. Что не давало ей покоя, так это то, что часа расплаты ждет Бульба. Сокол сел на лавку у подъезда и закурил, часто вдыхая дым. Он надеялся, что присутствие Ласточки рядом поможет настроиться на нужный лад, но в итоге все шло, наоборот, не по плану. Это его злило и расстраивало одновременно.

– У нас на очереди Бульба. Уж про него ты не скажешь, что он не виноват? – Сокол язвительно покосился на Ласточку.

– Я не пойду. – Она опустилась рядом. – К нему без меня.

– Тебе жаль его? – Сокол нахмурился и посмотрел на Ласточку. – Ты в своем уме?

– Жаль. – Ласточка опустила взгляд и посмотрела на носки кроссовок. – Но не пойду я не из-за этого, – она снова взглянула на Сокола. – Я боюсь, что не захочу отговаривать тебя и сделаю это сама. Поэтому даже не заставляй.

Сокол долго глядел на нее, а после оперся спиной о лавочку и посмотрел на небо. Оно было серым, затянутым густыми тучами, но, даже несмотря на это, дул теплый ветер, что словно сбежал из лета и решил оставить свой след в осени. Сокол выпустил едкий дым и потушил сигарету. Он понимал, что эта напускная смелость приходит, только когда Ласточка рядом. А кто он без нее? Рядом с ней он становился тем бесстрашным защитником, последователем Филина, и можно было без задней мысли вестись на ее уговоры, делая вид, что это одолжение, а не самое явное желание. Без Ласточки Сокол сам бы забился в угол и разрыдался от беспомощности. Без Ласточки Сокол не был героем, а превратился бы в самого обычного человека, который в восемнадцать лет вынужден был стать жертвой обстоятельств.

– Я привык к твоей компании, – Сокол пожал плечами и поднялся с лавочки. – Не бойся, ты же сильная девочка.

Ласточка подняла на него взгляд, полный злобы и обиды, но так и не решилась вступить в перепалку. Иногда ей казалось, будто он специально выводит ее из себя, хочет разозлить, чтобы она отреклась от своих слов всегда быть рядом. Он умело балансировал на тонкой грани, оставляя Ласточку в этом подвешенном состоянии. Сокол словно проверял, насколько хватит ее выдержки, чтобы потом обиженно крикнуть, что она лгунья и предательница. А после этого пуститься во все тяжкие и расторгнуть сделку и со своей стороны.

К лавочке подъехала машина, и стекло опустилось. Из окна высунулся мужчина, что брал показания у Сокола по делу Гурова – Красиков Роман Иванович. Он окинул их взглядом и кивком поздоровался, а после строго посмотрел на Сокола.

– Садись, пообщаемся. – Он жестом указал на сиденье рядом с собой. – Прощу прощения, милая леди, украду его буквально на минуту. – Он доброжелательно улыбнулся Ласточке.

Сокол удивленно взглянул на нее, словно это она просит его поговорить с Красиковым, а после без лишних слов сел в машину. Когда он хлопнул дверью, Красиков закрыл окно и повернулся к Соколу. Его нельзя было назвать старым или молодым, скорее он был похож на классического мужчину среднего возраста. У Красикова был прямой нос, высокий лоб, и если нарядить его в соответствующую одежду, то он вполне бы сошел за человека голубых кровей. Отдаленно он напоминал Соколу Дрозда. Может, именно поэтому Сокол так безоговорочно доверился ему.

– Ну и что ты творишь? – спросил Красиков абсолютно спокойно.

– О чем вы?

– Мы с тобой вроде договаривались, что ты ровно на месте сидишь и больше не лезешь во все эти бандитские разборки. – Красиков наклонил голову набок.

– И кто из этих хмырей нажаловался? – Сокол усмехнулся и развалился на сиденье.

– Эти, как ты выразился, хмыри помогли Гурова посадить, а ты буянишь. Не хорошо.

– В каком смысле помогли? – Сокол выпрямился и нахмурил брови.

– В самом прямом. – Мужчина облокотился на дверь машины. – Как бы это прискорбно ни звучало, но в случае с такими людьми, как Гуров, даже у милиции руки не свободны. Мы заключили сделку с Гуровым и с его людьми. – Он не позволил Соколу перебить его. – Дослушай. За то, что Гуров сел за решетку, его люди будут отчислять его семье какие-то проценты от выручки. У Гурова дочь маленькая, ему самому это выгодно. Я, в свою очередь, пообещал, что не стану лезть в их дела, если там не будет откровенной бойни. То есть мы с тобой к ним не суемся.

– Я на эту херню не соглашался! – Сокол ударил руками по бардачку. – Каждый из них причастен к смерти моей семьи, а я должен оставить их в покое? Ну уж нет.

– И что ты с этого хочешь поиметь? – Красиков изогнул бровь.

– Не знаю! – Сокол оскалился. – Да и какая разница.

– А разница есть. Из-за того, что я с тобой полез в эти дела грязные, мне тоже досталось. Как видишь, меня со следователя до участкового понизили. Давай уважать друг друга?

Сокол ничего не ответил, а лишь сухо усмехнулся, отворачиваясь к стеклу. Красиков сделал глубокий вдох и взглянул в окно на Ласточку, что неотрывно смотрела на машину. Мужчина поджал губы и снова перевел взгляд на Сокола.

– Давай-ка я тебя переключу на другое занятие. Паренек ты деятельный, да только не в ту степь полез. – Красиков похлопал его по плечу. – Поработаешь на меня, будешь получать с этого неплохие деньги. Авось и не будет так больно. – Сокол непонимающе нахмурился. – Тебе больно, а ты хочешь, чтобы больно было и другим. Давай с тобой попробуем не других калечить, а тебя лечить.

– И каким образом?

– Ну, ты, наверное, сам понимаешь, что время у нас тяжелое, а за всем мне не уследить. Глаз-то на затылке нет. – Красиков прокашлялся. – Походишь по району, посмотришь, кто, где, что творит, мне расскажешь. Работы немало. Наркоманов много развелось, да и мелких хулиганов.

– Типа благодетель?

– Можно и так сказать. Работа нелегальная, не такая безопасная, как на кассе сидеть. Но тебе же нравится такое? – Красиков улыбнулся. – Потом тебе волонтерской работы накину. Будете с девочкой по детским домам да по бабушкам ходить, помогать. Идет?

Сокол нахмурился. Ласточка точно обрадуется такому предложению от Красикова. Он уже видел, как она облегченно вздохнет оттого, что Сокол больше не будет лезть в криминал, а заляжет на дно, как самая послушная дрессированная собака. С одной стороны, это было правильно. Соколу, как и любому другому, нужно было время, чтобы набраться сил и спокойно обдумать план мести. И предложение Красикова было как никогда кстати. Это идеальный момент для передышки.

– Идет. – Сокол пожал руку Красикову и вышел из машины.

* * *

Тучи, что чернели с каждой минутой, предвещали скорую грозу и ливень. В переулках свистел холодный ветер, а редкие капли дождя обжигали кожу, будто спички. Люди стали попадаться реже, а те, что встречались, непременно пробегали мимо, будто ошпаренные кипятком, чтобы поскорее укрыться от непогоды. Сокол и Ласточка завернули на территорию за покосившиеся ворота, которые скрипели на ветру, зазывая к себе еще живых. Облысевшие деревья кланялись, приветствуя гостей в своем доме скорби. Ноги вязли во влажной и рыхлой земле, а узкие проходы давили со всех сторон, так и норовя удержать здесь гостей как можно дольше. Они дошли до самого конца, почти за пределы скрипучего забора, туда, где оставляют бедняков, туда, где возвышались два одиноких креста с именами и датами. Там не было ни оградки, ни венков, ни фотографий. Там были похоронены те, у кого не было родственников. У этих двоих были родственники, которые сами были в минуте от того, чтобы не лечь рядом.

– Здравствуй, Дрозд. – Ласточка положила на бугор земли цветы, сорванные по дороге. – Папа. – Она кивнула в сторону второго креста.

Сокол ничего не сказал. Он стоял рядом с Ласточкой и смотрел, как она склонилась над крестом, будто это был живой человек. Она присела на корточки перед могилой Дрозда и говорила почти шепотом, рассказывая о том, как прошел ее день, безмятежно и с улыбкой, словно надеясь на то, что кто-то ей ответит, что кто-то расскажет и ей о трудном дне. Соколу не хотелось ничем делиться. Единственное, чего он желал, так это упасть на колени перед крестом Филина и прошептать: «Я не справляюсь». Но он не мог себе позволить и этого. Разве таким его растил названый отец? Разве этого Филин добивался на тренировках? Филин приложил все усилия, чтобы Сокол стал опорой и защитой, чтобы стал заменой старой Птице и зубами выгрызал путь к свету. Но вот уже несколько месяцев они идут ко дну, а до поверхности все дальше и дальше.

– Значит, теперь мы не убиваем людей? – Ласточка обернулась на Сокола.

– Пока что. – Он поднял голову к небу, чтобы она не заметила его покрасневших глаз. – Мы дождемся Гурова. А тогда его договор с Красиковым расторгнется, и мы убьем его.

Ласточка ничего на это не ответила. Гурова посадили на двенадцать лет. Так, может быть, за это время ей получится найти своего Скворца в этом человеке? Хватит ли ее на двенадцать лет жизни с Соколом? Она не знала. Тучи заревели ледяными слезами горя, покрывая с ног до головы Ласточку и Сокола водой. Ей хотелось подольше посидеть на сырой земле и припасть щекой к холодному кресту, оставляя все проблемы где-то позади. Ей хотелось быть еще ближе к Дрозду, ведь рядом с ним все намного проще. Рядом с ним ей не обязательно было выбирать между сердцем и разумом. Рядом с Дроздом она могла быть собой и не бояться последствий. Даже сейчас, когда кроссовки были насквозь мокрые, а футболка прилипала к телу, было так тепло, словно она дома с семьей. Два члена этой семьи были прямо перед ней, зарыты в землю, а за спиной стоял тот, кто похоронил самого себя глубоко внутри, закрыв его бетонной плитой, которую невозможно переломить.

– Пойдем в здание. – Сокол положил руку ей на плечо. – Сорока боится грома, а он разразится с минуты на минуту.