…Это наша с тобой остановка: там – плакаты, а там – транспаранты, небо синее, красные банты, чьи-то похороны, музыканты. Да по улице вечной печали в дом родимый, сливаясь с закатом, одиночеством, сном, листопадом, возвращайся убитым солдатом…

Щегол сидел на диване, подперев подбородок руками, и смотрел в окно, за которым лил дождь. Была отвратительная погода, отвратительные дни. Все стало таким ужасным и мерзким. Ему казалось, что эта слякоть с улицы ядовитой змеей расползается внутри и отравляет все, что было раньше живым.

Последние сутки он так и не смог поспать, на это не осталось желания и сил. Вчерашней ночью Сокол и Чиж вели споры по поводу тела. Щеглу было так невыносимо все это слушать, что он каждые три минуты выходил подышать на свежий воздух. Выворачивало наизнанку от любого упоминания или воспоминания о произошедшем событии. Чиж доказывал с пеной у рта, что надо заявить в милицию, чтобы Сизого смогла похоронить его собственная семья. Сокол был против этого, ведь это поставит под угрозу всех их. И Птиц могут обвинить в убийстве. Чиж никогда прежде не вел такие ожесточенные споры с Соколом и вообще чаще всего предпочитал оставаться в стороне, но только не тогда, когда дело касалось его друга. Они спорили около часа, и когда Сокол уже устал от этого, то поставил точку: они поступят так, как правильно для всех. Когда Сокол сказал это, лицо Чижа переменилось. Щеглу тогда показалось, что этими словами Сокол убил Чижа вслед за Сизым. Тело похоронили далеко в лесу, там, где тихо и спокойно. А сегодня вечером Птицы устроят прощание, чтобы почтить его память хорошими словами.

Тихо и спокойно. Хорошие слова. Все это происходило так обыденно. И это пугало сильнее всего.

Так сильно хотелось избежать этого, не делать вид, будто так и должно быть, будто это все в порядке вещей. Ведь это не так. Нельзя убивать людей. Нельзя по определению. И это не должно иметь больше никаких объяснений. Все было так неправильно, что хотелось завыть по-волчьи от обиды и бессилия. Тот, кто еще вчера шел рядом и шутил о всяких мелочах, теперь зарыт глубоко в лесу, без шанса на достойную жизнь. Сизый этого не заслужил. Он не заслужил стать чей-то пешкой в большой игре, не заслужил такой нелепой смерти. Да и вообще никакой смерти он не заслужил. Щегол спрятал лицо в ладонях и тяжело выдохнул. Тупик. Сейчас он в тупике, и куда двигаться дальше, он попросту не знал. Сделать бы шаг назад, чтобы взглянуть на картину целиком и найти ответы. Только голова была настолько затянута туманом, что он мешал даже разглядеть собственные пальцем. Стоять на одном месте и ждать – единственное, что Щегол мог себе позволить, и это злило его только сильнее.

– Выпьем? – Чиж приземлился рядом со Щеглом с бутылкой водки.

Щегол не видел Чижа после самых похорон. Он дошел вместе с Птицами до дуба в лесу, но не стал дожидаться окончания своеобразной церемонии. Щегол видел, как тяжело Чижу видеть своего друга мертвым, стоять рядом с рыхлой землей и делать вид, что все именно так, как и надо. Чиж пробыл там от силы минуту, а после сбежал в Гнездо. Больше он не появлялся на глаза. И теперь Щегол видел, в чем Чиж решил утопить свое горе.

– Нет, спасибо. – Голова и так была в полном беспорядке, но если ее еще и загрузить алкоголем, то из тумана он рисковал больше не выбраться.

– Как знаешь. – Чиж пил прямо из горла, словно воду или чай, не морщась. Когда Щегол внимательнее посмотрел на Чижа, то заметил, что в бутылке осталось не так уж и много.

– Может, тебе тоже уже хватит? Отдохнул бы лучше. – Щегол протянул ему руку, чтобы забрать бутылку, но Чиж отпихнул ее.

– Сдох бы лучше. – Он грустно рассмеялся. – Я во всем виноват, поэтому имею право скорбеть.

– Мы все виноваты, что вовремя не обратили внимания на его отсутствие. – Щегол запрокинул голову на спинку дивана. – Но скорбеть ты имеешь право в любом случае.

– О нет, Щегол, нет. Я виноват в том, что решил выбрать легкий путь. Если бы я знал, что этот легкий путь унесет его жизнь, я бы сам себя застрелил. – Чиж прикрыл глаза руками и снова засмеялся. – Идиот. Идиот. Идиот!

– Правда, хватит пить.

– Он пошел сюда за мной. Ну тупица, скажи? Подозревали только меня из-за того, что я влез в одну нехорошую историю ради денег. Я один должен был отправиться к Птицам, чтобы они предоставили мне защиту. По глупости или по дружбе, я рассказал об этом Сизому. А он сказал, что пойдет за мной, что один я тут пропаду. Идиот. – Чиж согнулся пополам, склонившись к полу. – А в итоге пропал он. Нет, не пропал. Его убили, блять! Если бы этот идиот не таскался за мной, как собачка, то был бы жив, работал бы на любимой работе и строил бы семью. А теперь он мертв, а я все еще здесь. Думаешь, мне правда хватит пить? Мне не хватит. Мне даже этого не хватит, чтобы забыть все. Хотя бы на чуть-чуть.

Рука Щегла, что хотела отобрать бутылку водки у Чижа, зависла в воздухе, а после бессильно упала на диван. Тошнота подступила к горлу только сильнее, и Щегол выбежал на улицу, чтобы не задохнуться в тесном помещении. Щегол взглянул на небо, чтобы подавить слезы, которые подступили к горлу. Вот он и последний кусочек, которого так не хватало в истории Сизого. Но почему-то от этого кусочка не стало легче, а только наоборот, и сердце защемило только сильнее.

Всюду за Чижом – в школе, в институте, на работе, к Птицам. И только сейчас Сизый пошел иным путем и оставил Чижа в покое, обретя собственный покой. Щеглу захотелось кричать об этой несправедливости. Кричать всем в лицо, что мир до ужаса несправедлив, и тот, кто пришел не из-за корыстного желания быть в безопасности, а вслед за своим человеком, чтобы дать ему поддержку, работал больше всех, был убит на передовой просто так.

Нельзя было поддаваться страданиям. Это глупо и бесполезно. Щегол побежал. Как самый верный ученик он перенял эту привычку у Ласточки. Бежать, когда все становится слишком сложно, словно лесная тропинка поможет найти правильное решение. Бежать от прошлого, от настоящего, надеясь, что будущее будет хоть немного теплее. Если Ласточка уже знала, что тепла впереди нет и нужно научиться согревать себя самой, то Щегол все еще был одержим этой фантазией.

Новым или старым маршрутом, узкой или широкой тропинкой – не имело значения, пока ветер свистит в ушах и заглушает рев мыслей. Стоило бы, наверное, по классике жанра начать обдумывать план мести, как Щегол вгонит пулю в лоб кому-то за смерть Сизого. Но это были бы пустые слова. Даже при затуманенной голове и с дрожью в руках от злости Щегол до сих пор видел и понимал собственную беспомощность. Если он почти год проходил под крылом Сизого, то с чего бы после его смерти Щеглу уверенно полететь, прыгнув выше головы? Единственное, что Щегол мог знать точно, – он не сбежит, пока это все не закончится. Не станет трусом. Раньше эта мысль казалась ему абсурдной. Но Сизый намертво вбил ее ему в голову. Это не было сказано напрямую, но легко читалось между строчек. Сизый ценил преданность и смелость превыше любых других качеств и основательно взялся на обучение Щегла с самого первого дня. Жаль, что он не дожил до момента, когда Щеглу вдруг открылась эта истина.

Щегол добежал до автобусной остановки, что находилась с другой стороны леса. Сесть бы в первую попавшуюся маршрутку и укатить в неизвестном направлении, чтобы забыться, стереть себя из этого дня и из этого леса. Щегол сел в маршрутку, предварительно отдав водителю семь рублей, и уткнулся в стекло, по которому барабанили капли дождя. Хоть куда-нибудь, хотя бы на часок, сбежать из Гнезда, чтобы не свариться заживо в скорби и печали.

Маршрутка неслась по мокрой дороге в не известном Щеглу направлении и резко тормозила на поворотах. Желудок скрутило от отчаяния, а в голове будто кто-то начал стучать в барабаны. Щегол прикрыл глаза и прислонил голову к холодному пыльному стеклу, что дребезжало от шума двигателя и не давало спокойно утонуть в своих мыслях. Надо пережить эту потерю, позволить себе прожить все эмоции, которые, словно вода в кружке, начинают сочиться за края. Так много всего нужно, но так сложно все это осуществить. Щегол боялся, что если хоть чуть-чуть поддастся всей той боли, что наполняла его, та попросту собьет его с ног и унесет в океан. Он не мог так рисковать, ведь бой еще не закончен, и это всего лишь затишье перед бурей.

Скоро Птиц снова унесет в диком вальсе, где не будет времени на передышку, где нужно быть начеку ежесекундно. Нельзя было давать себе слабину перед всем этим. Маршрутка завернула в город, и теперь пейзажи леса сменились индустриальной картинкой, где город казался серым и тусклым. За окном простирались трамвайные пути и был слышен стук приближающегося трамвая. Щегол лениво поднял на него взгляд и протер глаза, чтобы не уснуть на сиденье.

– Ой, папа, смотри! Нас трамвай обгоняет. – Тоненький голосок девочки раздался за спиной. – Смешно так едет.

Трамвай поравнялся с маршруткой, а после умчал вдаль.

Девочка еще какое-то время смеялась над тем, как трамвай обогнал маршрутку, а после затихла. Щегол улыбнулся, и стало так противно. Люди живут дальше, радуются таким мелочам, а Щегол изо всех сил старается оставаться наплаву, старается не утонуть вслед за погибшим другом. Вокруг жизнь продолжается, и никто не знает, что вчера в лесу был убит невинный человек, который отдал свою жизнь Птицам. Он был прекрасным другом, возможно, хорошим сыном и братом. Стало до ужаса обидно, что Щегол знал лишь Сизого, а не того человека, который жил свою обычную жизнь до того, как попал к птицам. Какое его настоящее имя? Откуда он приехал? Почему решил спустить свою судьбу в канаву, лишь бы следовать за Чижом? Никто не знает и никогда не узнает. Маршрутка остановилась на конечной остановке, и водитель заставил Щегла выйти на улицу под дождь. Он огляделся вокруг, и его охватил истерический смех. Это был Восточный район. Место, куда они постоянно ездили с Сизым, где они провели большую часть времени за пределами Гнезда.

И теперь на случайной маршрутке Щегол доехал именно до этого места. Один. Теперь его точно накрыло. Накрыло со всей силой.

* * *

Сокол сидел на крыльце уже почти час. В Гнездо вернуться ему не позволяла совесть, ведь тогда придется столкнуться с лицами тех, кого он подвел. За одну ночь он снова превратился в молодого парня, который только что потерял всю свою семью из-за ошибки. Сокол был уверен, что спустя столько времени глупости в нем поубавилось и больше ничто не посмеет пошатнуть уверенность в себе. Но вот руки снова в крови своих людей, и Сокол не знает, куда ему идти. Будто бы черты внешности изменились и вместо грубого лица, часть которого скрыта щетиной, на него опять смотрит молодой парень, которого только что лишили глаза. Впервые за двенадцать лет Сокол снова почувствовал внутри себя Скворца. Он смотрел непонимающе и даже осуждал за то, что Сокол снова увяз в этом болоте, так и не смог выбраться из бесконечного кошмара. Словно не было тех прожженных лет в домике в лесу и жалких попыток починить сломанную семью. Но даже эта ваза, склеенная наспех из разбитых осколков души опять разваливается в руках и режет по грубой коже.

Он не мог разобрать, почему так больно. От потери хорошего друга, который был неотъемлемой частью Птиц, или из-за очередной ошибки, которая стала для кого-то фатальной. Сокол достал сигарету и покрутил ее между пальцев. Внезапно ему вспомнилось, как через пару дней после прихода в Гнездо они с Сизым поехали в лес тренировать стрельбу. У Сизого ничего не получалось, но он все равно старался. Тогда Сокол сел на поваленную сосну, как всегда поступал Филин, но вместо соломинки он зажал между зубов сигарету. Сизый все ругался, стрелял снова и снова, а потом вздыхал и ходил кругами, чтобы сосредоточиться. Поначалу Сокол советовал ему, как поступить лучше, и указывал ошибки, но потом замолчал. Сизый прекрасно понимал, где ошибался, ему просто было необходимо набить руку. Он ничего не говорил, а просто продолжать тренироваться, пока окончательно не выдохся. Через какое-то время он сел рядом с Соколом и попросил закурить.

– Не знал, что ты куришь.

– А я не знал, что будет так тяжело, – Сизый улыбнулся.

– Уже разочаровался в своем выборе? Это нормально. Сомневаться.

– Не дождетесь. – Он поднял голову к небу. – Если я и свалю, то точно не по своей воле. Но ты пойми правильно, мне привыкнуть надо.

– Понимаю. В любом случае сомнение не предательство. – Сокол протянул Сизому сигарету. – Я не изверг. Знаю, что привыкнуть к этому всему нелегко. Тем более если ты здесь не ради себя.

– Это неважно, ради чего я здесь, – отрезал Сизый и прикурил сигарету. – Если я сделал выбор, то буду верен ему до конца. Таковы мои принципы.

– Хорошие принципы. Я такое одобряю.

– Знаешь, я ведь понимаю, что не гений, стрелять нормально не умею и вообще прибился к вам, как псина дворовая. – Сизый выпустил струйку дыма. – Но, если надо, хребет себе переломлю, чтобы принести пользу.

– Знаю. Но польза мне от тебя не нужна. Ты сам по себе такой человек. Если ты сможешь назвать Птиц семьей и быть преданным не потому, что должен, а потому, что хочешь, тогда будешь чувствовать себя иначе.

– Потому что хочу? Неплохо, – Сизый кивнул. – Все будет, Сокол. Только дай мне время. И сигарет.

Так и вышло. Сизый стал частью Гнезда. Прирос к нему корнями и хотел остаться. В нем не осталось горького долга, а лишь желание помогать своей новой семье и быть Птицей, которой ему было предначертано стать. Стоило Сизому в тот день назвать себя дворовой псиной, так у Сокола кольнуло где-то внутри. Он тоже, будучи Скворцом, ничего не умел, но хотел принести пользу. Он тоже ломал себя, чтобы стать кем-то, а не просто мальчиком с улицы. Глядя на Сизого, Сокол верил, что Гнездо превратилось в дом, а Птицы друг для друга – в семью. Именно Сизый приносил в эту семью невесомую легкость и беззаботность, когда ее так не хватало. Он брал на себя большую ответственность, но ни разу не подводил. А теперь его нет. Из-за ошибки, которую Сокол так и не мог отыскать. Он смотрел в исписанный лист, который когда-то начал, думая, что все будет иначе, и не понимал, где свернул не туда и что пошло не так. Может быть, ошибка была еще в самом начале, до которого не добраться. А может, это вовсе и не его ошибка, а просто таков текст, который он вынужден писать. Но итог один: ошибка была, и теперь уже ничего не изменить. Соколу всего лишь нужно было отыскать ее, чтобы предотвратить последствия.

– Почему в дом не идешь? – Глухарь сел рядом с Соколом.

– Совесть не позволяет. – Сокол рассмеялся. – Оказывается, она у меня еще осталась.

– Всем нам тяжело сегодня. Просто нужно время. Оно лечит.

– Наглая ложь. Прошло двенадцать лет со смерти моей семьи, а меня до сих пор не вылечило.

– Не держи в себе, родной. Ты говори. Как раньше.

– Отпусти мне мои грехи. – Сокол закрыл лицо руками. – Как и много лет назад.

– Я тебя слушаю.

– Декорации и актеры сменились, а сценарий все тот же. Я снова сделал неверный шаг и не уберег своего человека. Может, это проклятие? Я проклят с рождения, чтобы шагать на сомнительные позиции и переживать потери раз за разом. Вчера мне казалось, что я в шаге от своего освобождения, но из одной клетки я тут же попадаю в новую. Выбор между разумом и сердцем невозможно сделать, когда на кону стоят другие жизни. Я не мог позволить похоронить его иначе. Это неправильно, но мои руки связаны.

– Они это понимают. – Глухарь вздохнул. – Ты не проклят. Просто декорации, в которых ты проживаешь свою жизнь, не подразумевают иного исхода. Мы к нему не готовы, ведь к такому невозможно быть готовым.

– Это моя война, но гибнут другие люди. Я надеялся, что вчерашние события разобьют оковы, в которые я заключил всех нас, но все пошло не так. Мы проиграли. Снова.

– Сокол, ты выбрал этих людей, и они выбрали тебя. Мы все живем по одним принципам и сражаемся за одни идеи. За каждым проигрышем следует новая битва, исход которой не предсказать.

– Нужно быть готовым к любым исходам. Но сейчас я не готов даже посмотреть в глаза остальным.

– Горе притупляет наши самые сильные стороны и обнажает всю слабость. Просто позволь этому произойти. – Глухарь положил руку на плечо Соколу. – Я отпускаю тебе все твои грехи. Ты просто человек, который не умеет иначе.

– Спасибо. – Сокол поднялся с крыльца. – Нельзя позволять этому всему выбить нас из строя. Война не закончена. Убийцы будут наказаны.

– Правильно говоришь. Каждый понесет наказание за свои поступки.

– Где Щегол? Надо прокатиться кое-куда.

– Лучше набери ему. Не уверен, что он сегодня решился бы остаться в Гнезде. – Глухарь вздохнул. – Как и ты не решаешься переступить порог.

* * *

Щегол стоял под дверью, как выброшенный на улицу щенок, что вынужден мокнуть под дождем, пока хозяева не сжалятся и не впустят его обратно. Он чувствовал себя уничтоженным, подавленным, разбитым в пух и прах, и уже жалел, что пришел сюда. Он был готов развернуться и пойти прочь, но дверь перед ним распахнулась.

– Ты чего тут забыл? Что-то стряслось?

– Его убили. – Щегол оперся рукой на дверной косяк. – Вчера его убили.

Щегол зажмурился, но это не помогло. Сейчас, когда он сказал это вслух, внешний мир окончательно потух и расплылся на глазах. Словно пришло осознание, с которым Щегол пытался бороться весь этот день. Как оказалось, труднее всего не прожить эти эмоции, а принять настоящее как факт, не отбрасывать себя обратно к прошлому, утешая себя фантазиями о плохом сне. Чужая рука опустилась на плечо Щегла.

– Ох, батюшки… – баба Зина прикрыла рот рукой. – Ты проходи, милый, проходи. А то замерз здесь да промок.

Щегол вошел в знакомую кухоньку и сел на табуретку за маленький столик. Его все еще трясло от холода или от стресса, и даже приятный запах пищи и уют чужого дома не могли подавить эту дрожь. Щегол обхватил себя и наклонился вперед, чтобы хотя бы физически держать себя в руках.

– Вы простите меня, что я как снег на голову. Просто… – Он не знал, что еще можно добавить. – Я не знал, куда мне идти.

Баба Зина все еще стояла в проходе, держась за сердце. Сизый бы отвесил Щеглу подзатыльник за такой визит. Он не раз говорил, что не стоит беспокоить старушку без повода и уж тем более обременять ее проблемами Птиц. А тут Щегол заявляется и вываливает на нее, что парня, которого она считала за внука родного, вчера убили.

– Как же так-то… – старушка огляделась по сторонам. – Он же совсем малехонько пожил. Господи, что ж за мошенники да мерзавцы живут. Как по земле ходят. Как им еще и спится спокойно.

– Мы их найдем. Найдем, и они за все заплатят. – Впервые за все время Щегол почувствовал это жгучее желание взять пистолет не ради тренировки, а чтобы приставить его к чужой голове.

– Бог всех рассудит, а ты на себя грех не бери. – Баба Зина налила чай Щеглу. – Не уподобляйся тем, с кем борешься. Иначе потом уже стороны не разобрать. – Она положила руку на плечо Щегла. – Не успеешь оглянуться, а сам уже стал злодеем в чьей-то истории. Поддаться эмоциям и превратиться в чудовище, что только и делает, что желает отомстить каждому второму, то запросто. А вот оставаться человеком и жить дальше, без злости, а с верой в неизбежность хорошего конца, уже тяжко.

– И что же, пустить это все на самотек? Так ведь нельзя. Нельзя оставить убийство безнаказанным.

– Каждый получит то, что ему положено. А поколь в тебе еще осталось что-то от человека, постарайся это сохранить. Это нынче ценно очень.

– Я постараюсь, правда, постараюсь.

Баба Зина села напротив Щегла и подперла щеку рукой, глядя в окно. За окном все еще барабанили капли дождя, и было видно, как пузырятся лужи. Глухарь всегда говорил, что в таком случае дождь будет лить еще долго. Неужели это все никогда не закончится? Неужели, попав к Птицам, Щегол окунулся во временную петлю из смертей и мести за эти самые смерти?

– Однажды мы все там окажемся. Я все жду, когда с мужем снова свижусь, а теперь еще и внучек на небе ждать будет. – Она слабо улыбнулась. – Так и помирать не страшно.

– Рано вам еще помирать. – Щегол отпил горячего чая. – Когда все закончится, я к вам с тортиком приду, победу отмечать будем.

– Еще как отметим. – Она засмеялась. – Ты только дрова колоть научись, да и банки больше мне не бей, а то во что мне огурцы катать.

– Договорились. – Горячее что-то разлилось внутри, и стало спокойнее, не так страшно.

Хотелось остаться тут подольше, забыться и раствориться в горячем чае, что согревал каждую клеточку тела. Щегол мог бы, наверное, даже смириться с диким желанием поспать и уснуть здесь, прямо за столом, потому что дом бабы Зины казался безопасным, теплым, уютным, родным. Оказавшись в этих стенах, Щегол почувствовал, будто Сизый все еще рядом с ним. Щегол закрыл глаза и представил, будто Сизый сидит напротив и о чем-то перешептывается с бабой Зиной. Она смеется или строжится, но все равно беспокоится за них всех. Баба Зина вздохнула и подлила еще кипятка в стакан Щегла с чаем. После разговора с ней, стало легче смириться с потерей друга и развеять туман, что мешал увидеть дальнейший путь. Теперь же все казалось более-менее ясно. Раздался звонок телефона, и Щегол подскочил на месте от неожиданности. Звонил Сокол.

– Ты где? – послышалось в трубке.

– На Восточном. У бабы Зины, – Щегол уже ожидал раздраженную тираду о том, что он пропал, никого не предупредив.

– Хорошо, – вздохнул Сокол. – Через три минуты подъеду. Выходи. Поедем навестить Бульбу.

– Понял. – Щегол повесил трубку и прикрыл глаза, напоминая себе о том, что все только начинается.

* * *

Сокол доехал быстрее, чем Щегол рассчитывал, словно был уже в пути на Восточный, когда позвонил. Он не сказал ни слова, когда Щегол сел в машину, и лишь оценивающе на него посмотрел. Наверное, не следовало даже спрашивать, чтобы узнать о том, зачем он поехал сюда. Все было понятно без слов, каждый справлялся с горем как мог, и Щеглу потребовалась помощь другого человека.

Чижу требовался алкоголь, Соколу – оружие и тишина леса, Ласточке – бег и ветер в ушах, Глухарю – Плюша и пение птиц. А Сороке? Что требовалось Сороке, Щегол не знал. Ведь так и не видел ее со вчерашнего вечера. Захотелось спросить у Сокола и узнать, как там она, но поперек горла будто встала рыбья кость, и Щегол не смог вымолвить ни слова. Маленькие домики вскоре сменились серыми пятиэтажками и вот уже «буханка» оказалась на знакомой улице, где жил Бульба. Еще вчера Щегол хотел сразу же поехать к нему и выместить всю злость за Сизого. Но теперь почему-то на место злости пришла лишь немая усталость и привычное бессилие. Сокол остановил машину и вручил Щеглу пистолет.

– Зачем? – Щегол непонимающе взглянул на Сокола. – Обычно мы его так и не пускаем в ход.

– Я не знаю, к чему готовиться. – Сокол нахмурился. – Пусть лучше будет у тебя, так ты сможешь защитить себя в случае чего. За углом может скрываться что угодно, так что будь начеку всегда.

Вопрос был закрыт. У Щегла даже появилась какая-то благодарность по отношению к Соколу. Раньше он думал, что оружие он выдает им для того, чтобы они действовали как дрессированные собачки и по команде наставляли дуло на противника. Но если взглянуть на картину чуть шире, то становилось ясно, что таким образом Сокол пытался обезопасить своих Птиц. С самого начала он делал все ради их безопасности, но так и не смог спасти всех. Вероятно, в таком случае переживания Сокола сейчас можно сравнить с тем, что чувствует родитель, когда теряет своего ребенка. Страшно и до ужаса холодно. Щегол зажмурился, чтобы не слишком сильно погружаться в это и не проецировать чужие чувства на себя. Не стоит лезть туда, где закрыто. Ему бы разобраться с тем, что у него в голове происходит. Они поднялись на нужный этаж, и Сокол тихо постучал в дверь. Он не был таким злым, как в первый раз, а скорее усталым и потерянным, как и сам Щегол. Дверь открыла пожилая женщина.

– Здравствуйте, а вы?..

– Мы к Анатолию.

Женщина спрятала лицо в руки и разрыдалась. Только сейчас Щегол заметил, что на ее голове черный платок и сама она одета во все черное, траурное.

– Его больше нет. Он… – она постаралась сделать свой голос ровнее, но выходило слабо. – Он повесился вчера. Умер он.

Сокол замер в проеме и еще несколько секунд смотрел на женщину, не произнося ни слова. Почти неслышно он чертыхнулся, а после полностью изменился в лице. Он свел брови над переносицей и прикрыл рот рукой. Женщина измученно взглянула на него, будто желала найти поддержку в первом встречном, будто сейчас перед ней стояли не те, кто желали смерти Бульбы.

– Как же так? Почему? – Сокол провел ладонью по лицу. – Вы как?

– Я не знаю. – Женщина снова расплакалась, утыкаясь Соколу в грудь. – В последние дни он был сам не свой, а вчера под вечер позвонил мне, а я на работе была, трубку не взяла. Кто ж знает, что его надоумило.

– Мне жаль. – Сокол слегка приобнял ее за плечи. – Это так ужасно.

– Казалось, только недавно все было нормально, а теперь после сына моего осталась только нелепая записка. – Женщина схватилась за голову, стараясь унять боль от непрерывных рыданий. – Так нелепо это все. Так просто, и человека больше нет.

Щегол почувствовал, что тошнота снова подступает к горлу, и поэтому отвернулся в сторону лестницы, чтобы не смотреть в глаза этой женщине. Знала бы она, кто ее сын и что, вероятно, он сам вчера лишил жизни невинного человека. Хотя, даже если бы она это знала, что с того? Разве она бы не стала все равно защищать своего ребенка, борясь за его честь до последнего?

– Что он вам написал? – Сокол сочувственно погладил ее по спине.

– Даже не мне. Не знаю. – Женщина смахнула слезы со щек. – «Если бы я не боялся, то спас бы ваши жизни». Не знаю, ничего не знаю. Быть может, это из какой-то книги или из фильма. Кто ж теперь разберет.

Сокол отпрянул от нее, тяжело вздохнул, а после обхватил за плечи и посмотрел прямо в глаза. Он смотрел неотрывно, будто желал загипнотизировать ее, стереть память, чтобы женщина не вспомнила о двух мужчинах на лестничной клетке, что выпытывали у нее детали смерти Анатолия Тарасова.

– Мне очень жаль, что вы потеряли сына. Я знал его в свое время. Он был хорошим человеком.

Женщина осталась изумленно стоять на лестничной клетке, глядя вслед Соколу и Щеглу, что пошли вниз по лестнице к «буханке». Машина шумно загудела и направилась в сторону Гнезда. Щегол долго не мог решиться, но все-таки повернулся к Соколу и спросил:

– Он виноват?

– Я не знаю, вполне вероятно, что после убийства Сизого он испугался и решил покончить с жизнью. – Сокол устало потер подбородок.

– Должно быть что-то, чего мы не замечаем. – Щегол запрокинул голову. – Сизый вчера был странный с самого утра, но почему-то молчал. – Внезапно обрадовавшись своей догадке, он взглянул на Сокола. – А где его вещи? Где телефон Сизого? Там должны быть ответы, он его вчера из рук не выпускал.

– Какой телефон? В доме, наверное.

– Нет. К Гурову он поехал с телефоном, а после этого не возвращался в Гнездо. Телефон должен был быть с ним. – Щегол напряг спину, словно та превратилась в струну.

– Телефона не было. Выпал может… – Сокол замер, а после посмотрел на Щегла. – Нет, слишком много совпадений. Замечательно! – Он стукнул по рулю машины.

– Получается, телефон Сизого у убийцы. Это нам на руку или против нас?

– Сейчас все против нас. – Сокол достал сигарету из пачки и закурил.

* * *

Птицы собрались в гостиной, как и всегда. Только сейчас повод для этого собрания был далеко не радостный. Серые безжизненные лица, словно у каждого в голове прокручивался его личный кошмар, что воплотился наяву и от которого теперь не удастся сбежать в утро. Смерть априори была кошмаром. Кто-то страшился потерять близкого человека, кто-то самого себя, а кто-то вернулся в прошлое, ощущая горькое дежавю, которое так умело успело стереться, и лишь его след оставался долгие годы на подкорке. Тишина окутывала и давила, словно механический пресс, что без разбору уничтожает все, что попадает под него. Каждый не знал, с чего начать, ведь если прервать эту тишину, ты станешь слабаком или трусом, что желает избежать этого самобичевания. Нельзя было показывать слабость, тем более на глазах у остальных.

Чтобы не играть в поддавки с паникой и тревогой, Щегол бросился с головой в омут собственных мыслей, который кишел, бурлил всевозможными вариациями развития событий. Он всячески пытался перебрать всю информацию о Сизом, которая была ему известна. Что-то в этой мелководной луже должно было помочь найти ответ на вопрос или хотя бы чуть меньше убиваться о том, что он совершенно ничего не знал о своем друге. Сизый мечтал стать летчиком, но так и не стал, вероятно, из-за того, что в очередной раз решил идти за Чижом. Сизый легко находил общий язык со всеми и любил песни «Короля и Шута». Сизый умел замечать любые мелочи, как тогда, когда за ними следили. Так почему же он не смог избежать встречи с убийцей? Почему попался в эту ловушку? Сизый был смелее, умнее и гораздо увереннее Щегла абсолютно во всем. Форточка на втором этаже больше не откроется для того, чтобы в нее покурили ночью, а свет в общей комнате наверху не будет гореть, чтобы Сизый мог спокойно написать письма.

– Письма! – Щегол подскочил с дивана и вскрикнул.

Сорока чуть не свалилась со спинки кресла от неожиданности, а Глухарь схватился за сердце. Ласточка и Сокол непонимающе взглянули на Щегла, желая выяснить причину этой внезапной активности. Щегол и сам не знал, поступает ли он верно. Но что, если письма Сизого могли хоть как-то помочь разгадать, что произошло в тот день. Он был готов поступиться принципами и тайной личной переписки, если эта тайна о том, кто убил Сизого. Щегол подскочил с дивана и умчался наверх в надежде принести хоть что-то стоящее. Ворвавшись в их комнату, он застал Чижа, что развалился звездочкой на кровати и просто смотрел в потолок. Он выглядел бледнее обычного, а привычное презрение на лице сменилось абсолютной пустотой. Щегол поднял матрас Сизого и выгреб оттуда стопку свернутых листов бумаги.

– Ты что творишь? – Чиж повернул голову в сторону Щегла.

– Спустись вниз. Траур не только у тебя. Остальным важно твое присутствие. – Прежде чем уйти, Щегол равнодушно посмотрел на Чижа.

– Отъебись, – Чиж фыркнул и снова закрыл глаза. – Считаешь себя особенным? Бегает по городу, строит из себя страдальца. Герой, хули.

– Ты идиот? – Щегол замер. – Я вообще-то хочу разобраться, что случилось прошлой ночью и кто в этом виноват. Мне совести бы не хватило лежать и плакаться, когда Сизый всегда рвал и метал за справедливость.

– Только от тебя мне нравоучений не хватало.

– Нравоучений? – Кипящая злость нашла новое русло. – И почему сейчас ты не орешь про пулю в лоб? О том, чтобы Сизый не тянул тебя за собой? Радуйся! Ты теперь свободен от его заботы. Это же тебе поперек горла было. – Щегол задержался в дверях и сказал то, что не хотел говорить: – Ты прав. Это ты виноват в том, что его убили. Это из-за тебя Сизый пошел к Птицам.

Хлопнув дверью, Щегол услышал ругательства, адресованные ему, но, не обратив на это никакого внимания, спустился вниз. Сейчас вся злость с неизвестного убийцы Сизого переметнулась на Чижа. Щегол сам не понимал, почему обвинял его в произошедшем, ведь виноват всегда тот, у кого в руках оружие. Чиж пренебрегал вниманием Сизого, упрекал его во всяких мелочах, а сейчас бездействовал. Щегла задевало до боли в груди, что человек, который считался самым близким другом Сизого, сейчас поступает с ним таким образом. Он наотрез отказался принимать, что это своеобразная форма скорби. Нельзя скорбеть о том, кому ты предлагал умереть. Нельзя страдать о человеке, которому говорил не тащить себя за собой на тот свет. Сизый не потащил. Так почему Чиж теперь недоволен? Те слова, которые Чиж бросил Сизому весной, до сих пор вызывали у Щегла ощущение кома в горле. Пусть Сизый после того уже простил Чижа, но Щегол помнил. Он помнил и злился.

Свернутые листы были подписаны кривым подчерком, но Щеглу удалось разобрать его. «Семье» – большая часть листов были подписаны именно так, но читать их не было никакого желания. «Птицам» – на этом листе Щегол замедлился, и его сердце заколотилось только сильнее. Зачем писать письмо тем, с кем ты видишься каждый день? Щегол махнул листом бумаги Птицам.

– Сизый писал письма по ночам. Не кому-то, скорее для себя. Однажды он рассказал мне, где их хранит. – Щегол покрутил в пальцах лист. – Тут письмо для нас. – Он протянул письмо Соколу. – Прочтешь?

Сокол взял свернутый лист так аккуратно и осторожно, будто он готов был развалиться прямо сейчас в его пальцах. Он развернул письмо и взглянул на текст, на секунду прикрыв глаза. Отдать письмо Соколу было не чем иным, как спасением самого себя от навалившейся боли и скорби. Пусть лучше считает, что это дань уважения, чем акт бегства от содержимого письма.

«Всем привет, Птички. Короче, если вы читаете это письмо, значит, либо меня грохнули, либо Щегол – балабол, либо кто-то из вас рылся в моей кровати. Все же, думаю, это первый вариант, потому что вы бы не поступили со мной так подло. Почему я это пишу? Самому хотелось бы знать. Наверное, чтобы упокоиться со спокойной душой, не думая о том, что за мной остались какие-то недомолвки. Не люблю я все эти недосказанности и прочее. Но у нас так повелось, да и не бывает, чтобы все было чисто и ясно. У всех нас есть секретики, и пока кто-то клянется, что утащит их за собой в могилу, я так не хочу.

Да уж, жути навел. Хотя какие у меня секреты. Скорее не секреты, а прощание с вами. Да, я просто хочу с вами попрощаться по-человечески. Вероятно, к этому моменту у вас подоспел очень даже актуальный вопрос: а какого хера я вообще узнал о том, что меня убьют? Знаете, в наших-то реалиях догадаться было несложно. Но первые догадки ко мне пришли еще осенью, когда нас со Щеглом на Восточном пасли. Ну, пасли меня. Я как оторвался, так сразу почуял, что хотят меня убрать. Черт знает зачем. Может, конечно, это все просто забавное совпадение и мое собачье чутье. Но все так, как есть.

Что самое главное? Не кисните и покажите им всем, что мы не пальцем деланные. Я рад, что мне удалось работать с вами и жить под одной крышей. Это было круто. Вся наша с вами история походила на длинный сон или прекрасное мгновение, которое пролетело так быстро. Мне искренне жаль, что я не увижу финала нашей истории, хотя, может, и увижу. Кто знает, что там, за чертой смерти. Спасибо, что стали мне семьей. Покидаю вас со светлой грустью.

P. S. Письма семье заройте вместе со мной».

Сокол замолчал. Теперь тишина уже не давила, а откровенно резала и рвала на части. Сорока тихо всхлипывала на диване, стараясь вытереть слезы, на место которых то и дело стекали новые. Щегол обернулся и увидел Чижа. Он так и замер на лестнице, глядя на бумагу в руках Сокола и не решаясь сделать даже шаг. Щегол еще раз взглянул на листы у себя в руках. Десятки писем семье, которые так и не будут прочитаны. Еще недавно человек сидел рядом с тобой, слушал музыку, шутил, а теперь ты читаешь его письмо, где он прощается навсегда. За окном лил дождь, напевая свою мелодию, а человека нет. Перебирая листы бумаги, Щегол наткнулся еще на один лист: «Чижу». Он подошел и передал ему письмо.

– Это, похоже, персонально для тебя, – Щегол протянул свернутый лист.

Чиж удивленно взглянул на Щегла, а после развернул бумагу. Вслух читать он не стал, и даже по его лицу сложно было угадать содержимое. Сначала его выражение лица было таким же безучастным, а после он с такой силой сжал челюсть, что стал слышен скрежет его зубов. Птицы все смотрели на Чижа, ожидая, что он хоть что-то скажет. Но Чиж, похоже, перечитывал письмо в десятый раз. Он тер глаза, но так и не отвел взгляда от текста. Спустя несколько минут его лицо исказила болезненная гримаса, и Чиж зажмурился. Его пальцы тряслись, и, казалось, письмо вот-вот выскользнет из них. Пальцы дрожали и сжимали лист бумаги, словно в надежде, что он растворится. Вот сейчас Чиж откроет глаза и перед ним не будет никакого письма, все это просто галлюцинации из-за алкоголя. Но письмо было.

– Идите вы все на хуй! – Чиж пнул лестницу, и она заскрипела. – Пошли вы все и ваше гребаное прощание. – Он поднялся наверх и хлопнул дверью так, что было слышно с первого этажа.

* * *

За окном прогремел гром, и сон как рукой сняло. Спина жутко болела, и даже за гранью реальности Щегла преследовала лишь тьма и тревога, которая из жизни просочилась прямо в сны. Щегол потер лицо руками и приподнялся с дивана, чтобы попить воды. Чиж заперся в комнате, и поэтому Щегол теперь был вынужден спать в гостиной на диване. С одной стороны, Щегол понимал, что Чиж переживает сильнее остальных, ведь он знал Сизого дольше всех. Но к чему было устраивать весь этот цирк? И все же для Щегла Чиж так и остается самой мутной и неизвестной Птицей из всех. Совсем близко он услышал какой-то щелкающий звук, а потом гостиную осветило огоньком зажигалки.

– С добрым утром, подкидыш. – Сорока помахала Щеглу рукой с кресла. – Теперь бомжуешь?

– Напугала. – Щегол выпил воды из стакана, что перед сном поставил на столик. – Чиж заперся, так что да. Я теперь сплю здесь. А давно ты за мной следишь?

– Больно ты мне сдался. – Сорока зажгла сигарету в своих зубах. – Я покурить пришла. Да и в грозу не спится.

Щегол не стал пытать ее вопросами, почему курить Сорока решила именно в гостиной, а не на втором этаже или в своей комнате. Девушка сидела на спинке кресла, поставив ноги на сидушку, словно курица-несушка. Курила Сорока медленно, и дым тоненькой струйкой пускала к потолку. Она наслаждалась одним его видом и как завороженная провожала его вверх, пока он окончательно не растворялся.

– Ты как вообще? – Щегол сел на диван, укутавшись в плед.

– Еще жива, а странно. – Сорока пожала плечами и посмотрела на Щегла. – Чувствую себя, словно в прострации. Как будто где-то между.

– Понимаю. Это все так странно. Вся эта история с Сизым какой-то диссонанс. Или парадокс. – Щегол нахмурился. – Или все вместе. Не знаю.

За окном снова прогремел гром, и Сорока вздрогнула. Она посмотрела в окно и сильно вздохнула. Щегол едва слышно усмехнулся.

– Боишься грозы?

– Ничего я не боюсь. Просто холодно. – Сорока поежилась.

Щегол улыбнулся, но в темноте было сложно заметить это. Неспроста Сорока спустилась в гостиную. Если страшно, то проще всего сохранить самообладание, находясь рядом с кем-то. Не будет же она врываться в чью-то комнату, словно маленький ребенок, умоляя защитить ее от грозы. По удачному стечению обстоятельств Щегол оказался в гостиной, и эта территория не была за кем-то закреплена, а значит, являлась в эту ночь самым безопасным местом. Щегол в очередной раз решил подыграть Сороке, чтобы окончательно не оборвать ниточку диалога.

– Иди греться.

– Фу, ты что, извращенец? – Она вскинула брови и сложила руки на груди.

– Я в одежде. Не надо меня еще и к извращенцам причислять. – Щегол стянул плед, оставляя себе лишь клочок, и протянул Сороке большую его часть. – Я даже прикасаться к тебе не буду, обещаю.

Сорока сдалась и села рядом на диван, предварительно затушив сигарету в пустом стакане. Она поджала колени к груди и прикрыла глаза. Шум дождя за окном успокаивал и окончательно прогонял прочь послевкусие дурного сна. Щегол был уже готов провалиться обратно в сон в сидячем положении, но за окном снова послышались раскаты грома, и Сорока налетела на него, развеивая всю сонливость. Она и сама не ожидала, что схватится за Щегла, и сейчас распахнула черные глазки, не зная, какое оправдание найти своему жесту.

– Спасибо, что… – Щегол решил сам оправдать ее. – Отогнала комара. А то жужжал под ухом.

Сорока еще совсем недолго смотрела на Щегла, а после рассмеялась от всей нелепости ситуации. Она больше ничего не сказала, но и двигаться на противоположную сторону дивана не стала. Пусть между ними все еще лежал плед, но Сороке стало гораздо спокойнее от того, что кто-то делил с ней ужасы грозовой ночи. Совсем скоро Щегол провалился в сон, не замечая очередных раскатов грома, а вслед за ним уснула и Сорока, склонив свою голову ему на плечо.