…Дождь, дождь идет, достанем зонтик, – на много, много, много лет вот этот дождик тебе, мой свет. Дождь орошает, но и губит, открой усталый алый рот. И смерть наступит. И жизнь пройдет…

Липкое ощущение. Такое непривычное, забытое и такое далекое, словно дежавю. Всего два месяца тишины и спокойствия, а эта слепая тревога и предстоящий ужас уже стоят поперек горла. Еще два месяца назад оно казалось таким обыденным, словно ежедневный ритуал, чтобы выжить, а сейчас ощущается так, словно разжевал горькую таблетку, которую принято глотать не задумываясь.

За окном вечерело, а Птицы, собравшись вокруг журнального столика, еще раз проговаривали все детали предстоящей поездки. Щеглу казалось, будто он выучил все это наизусть, что если его разбудить ночью, то он без запинки повторит каждое слово Сокола. С каждым днем, приближающим это злосчастное событие, Сокол становился все беспокойнее и тише.

Если еще в начале лета от него веяло решительностью и уверенностью, то сегодня он был готов к этой встрече физически, но не морально. Все чаще можно было заметить, как он зависает, глядя в одну точку, дрожащими пальцами поджигая сигарету. Иногда он даже не курил, а просто ждал, когда тлеющая сигарета закончится и обожжет пальцы. Поначалу это казалось странным, потом все привыкли, но Щеглу по-прежнему было тревожно. Если Сокол потеряет сноровку, что с ними будет? Однажды он даже решил, что сейчас самое удачное время, чтобы отговорить Сокола, но Сизый и Чиж посмотрели на него как на идиота. Сделав шаг навстречу пропасти, уже поздно отступать, ведь она манила своим мраком столько лет. Пленяющее чувство пугало, но и притягивало с такой силой, что невозможно было этому противиться. Оно рваной раной существовало внутри Сокола и питалось всем светлым и добрым, что было в его жизни. Оно поглощало свет и извергало из себя лишь темноту.

– Ласточка за рулем. – Нацепив на себя кобуру, Сокол кинул той через всю комнату ключи. – Сорока, Щегол и Сизый в пассажирский отсек.

Чиж оттащил Сизого за рукав в сторону и грозно взглянул на остальных Птиц, что собирались на задание. Он поморщил нос, а после потер переносицу, опустив голову. Несмотря на то что сам он остается в Гнезде, сложно было назвать его спокойным. Чиж нервничал сильнее обычного, и ему кое-как удавалось скрыть эту тревогу. Чтобы не показывать это беспокойство слишком явно, он вздохнул и прокашлялся.

– Почему всегда ты участвуешь во всем этом? Неужели Щегол с Сорокой не справились бы сами? Что там вообще делать надо? На шухере постоять и свистнуть, если что? Вот сами бы и стояли, а ты бы впервые в жизни в Гнезде отсиделся. А то ты для них как безотказный вариант. – Чиж фыркнул и сложил руки на груди. – И стоит ли оно вообще всего этого?

– С чего вдруг такая забота? – Сизый рассмеялся. – Я отрабатываю… – он осекся. – Извини.

– Да я знаю, что ты за нас двоих пашешь, потому что я как петух в загоне, – отмахнулся Чиж. – Это не отменяет того, что иногда можно было бы и без тебя справиться.

– Ну, кудахчешь ты скорее как курица, – Сизый улыбнулся. – Все будет в порядке. Не первый раз же.

– Да иди ты. – Он усмехнулся. – Короче, давай возвращайся скорее и пойдем играть в «Санитары подземелий»[8]. А то так никогда до конца не пройдем.

– Пройдем. – Сизый похлопал его по плечу. – Потом еще дисков купим.

– И реально. Будь осторожнее. Это не какие-то там алкаши с наркоманами. – Чиж ободряюще сжал плечо Сизого.

– Ради тебя буду предельно осторожным. – Сизый широко улыбнулся. – Моргнуть не успеешь, как вернемся.

За лето Сизый нахватал разных подработок и получил кое-какие деньги, чтобы тратить их на блага и развлечения для Гнезда, которые не предусматривались в общем бюджете. На эти деньги они съездили в парк аттракционов, купили вентилятор и диск с игрой, в которую играли каждый вечер на протяжении последних трех дней. Лето с Птицами выдалось ярким и по-настоящему счастливым. Настолько, что Щегол даже не отвлекался на удручающие мысли. Иногда они выезжали втроем на мелкие задания, связанные с волонтерством, но это не отнимало много времени и нервов, так что остальное время Птицы тратили полностью на себя и огород.

Сокол махнул рукой, и Птицы вышли на улицу к машине. Щеглу и Сизому выдали по пистолету, которые они использовали только на тренировках, а Сорока осталась при своем ноже-бабочке. С пистолетами они имели дело только на тренировках с Соколом, которые проходили на той жуткой поляне в лесу. Щегол был этому несказанно рад и надеялся, что больше никогда не придется использовать их вне учебных целей. К тишине и спокойствию Гнезда можно было быстро привыкнуть: стоило прожить в умиротворении, как начинало тошнить от всех движений. Загрузившись на привычные сидушки, Щегол посмотрел на Сороку, что крутила в руках нож-бабочку. Она сидела напротив и не отводила взгляда от ножа.

– Почему нож? – Щегол задал вопрос, который только что пришел в голову.

– Что? – Сорока взглянула на Щегла. – А почему нет? Он же крутой.

– Почему не пистолет? С ним вроде спокойнее.

– Кому-то спокойнее, кому-то нет. – Сорока пожала плечами. – Пистолет может подвести тебя в любой момент. Закончатся патроны или что-то еще. А нож могу подвести только я сама, потому что не воспользуюсь им. – Сорока наклонилась вперед и облокотилась на колени. – А я привыкла рассчитывать на себя.

Щегол театрально закатил глаза. Он мельком взглянул на Ласточку, что сидела за рулем рядом с Соколом впервые на практике Щегла. Вела «буханку» она ловко и непринужденно, гораздо увереннее Щегла и спокойнее Сокола. Именно так ее и можно было охарактеризовать – уверенная и спокойная.

После того как она вернулась и рассказала Щеглу о его матери, он больше не услышал от нее ни слова. Их тренировки прекратились, и бегать они стали тоже порознь. Ласточка выловила его на вечере, посвященном ее возвращению, и вывела на крыльцо. Сердце Щегла тогда скакало в бешеном ритме от волнения и предвкушения одновременно.

– Все хорошо. – Ласточка не смотрела на Щегла. – Зашла к ней под предлогом рекламы. Выглядит здоровой и живой. Не буду тебя обнадеживать, что она счастлива. Но жить будет.

– Спасибо. – Щегол кивнул. – Мне этого достаточно.

– Тебе ведь только больнее от этого. Так почему попросил? Проще быть в неведении. – Ласточка мельком бросила взгляд на Щегла.

– Проще. Но я не хочу жить в иллюзиях, ради собственного спокойствия. – Щегол поджал губы. – Пусть лучше правда режет глаза. Ведь я должен нести ответственность за свои поступки. Для меня проще смириться с горькой правдой, чем прятаться за завесой лжи и не знать, что за ней находится.

Ласточка усмехнулась и засунула руки глубже в карманы спортивных штанов.

– Тебе это не нужно. Зря ты не сбежал тогда, при первой встрече.

– Говоришь как Сорока.

– Сорока не вникает в суть, а судит лишь по первому взгляду. – Ласточка вздохнула. – Но иногда то, что на поверхности не так сильно разнится с тем, что в глубине, – она задержала взгляд на Щегле. – Сбеги ты сейчас, я бы не осудила. Это было бы самое верное решение.

– Я не умею принимать верных решений и поэтому не сбегу. – Щегол склонил голову набок. – Я смогу постоять за себя и не собираюсь погибать, обещаю.

Ласточка хотела что-то сказать, но оцепенела и замерла, словно на стоп-кадре. Затем зажмурилась и передернула плечами, словно от холода. Она снова устремила свой взгляд в лес и тихо сказала:

– Прекрати.

– О чем ты? – не понял Щегол.

– Просто перестань. – Она спрятала лицо в ладонях. – Я устала от разговора. И замерзла.

«Я замерзла». Последнее, что сказала Ласточка перед тем, как уйти в домик и больше никогда не заговорить со Щеглом. Он так и не понял, что сделал или сказал не так, что сумел ее так сильно обидеть. Первое время хотелось выведать у нее причину, потом это ушло на второй план, а в итоге Щегол напомнил себе, что это Ласточка, и молчание является ее отличительной чертой. Она прожила в тишине с Соколом бог знает сколько лет и не общалась с Щеглом до начала их общих тренировок. Так что должно измениться теперь? Это было ей свойственно, как Щеглу, – не высовываться и плыть по течению.

Машина свернула с главной дороги и покатилась медленнее по частному сектору. Домики были похожи друг на друга, но их нельзя было сравнивать с домиками Восточного района. Там они были маленькими, вросшими в землю, ссохшимися и напуганными. Здесь же, на улице, где живет Гуров, дома светлые, статные и чистые, будто на картинку добавили экспозиции и яркости. Из-за приглушенного вечернего света сложно было оценить этот контраст, но даже так он явно бросался в глаза. Птицы выбрали это время, потому что именно этим вечером Гуров будет один, так как вчера его друзья и коллеги устраивали праздник по поводу его выхода из тюрьмы. Утром он явно был с похмелья, а вот вечер – просто идеальное время для нападения. Сокол решил, что пойдет туда один. Ласточка будет ждать в машине, а Сизый, Сорока и Щегол встанут по периметру территории. Они уже неоднократно сопровождали Сокола в его поездках к старым знакомым, но почему-то в этот раз он решил оградить Птиц от греха. Ласточка поставила машину у обочины и позволила остальным выйти из машины, чтобы после отогнать ее чуть дальше по улице и не привлекать внимания. Сокол шел во главе, ломая замки на ограде и пропуская Птиц вперед, чтобы те могли встать на свои позиции. Сизый должен был дежурить на входе в дом, Щегол с торца, а Сорока у калитки. Окинув взглядом всех, Сокол дернул ручку двери, что оказалась открытой. Прикрыв глаза и собрав мысли в кучу, он вошел в дом с надеждой распрощаться со всеми своими демонами.

Сокол вошел в светлый и просторный коридор, из которого открывался вид на кухню и гостиную. В доме стояла гробовая тишина, и было слышно лишь стук сердца и треск дров в камине, что находился в гостиной. Сокол вытащил пистолет из кобуры и медленно пошел вдоль стен, ожидая нападения с любой стороны. Но со всех сторон подступала только тяжелая тишина, что давила сильнее любого шума. Сокол заглянул на кухню. Чисто и пусто. Повсюду было чисто и пусто, и лишь треск дров создавал видимость, что в доме кто-то живет. Казалось, будто время поставили на паузу и выжидают, когда его включить, чтобы застать Сокола врасплох. В комнатах стоял такой сумрак, будто созданный специально для судьбоносной встречи. Сокол ступил на порог гостиной, и половица предательски скрипнула. В комнате напротив прохода, у самой стены стоял камин, напротив которого в кресле сидел мужчина. Он не обернулся на звук, а лишь слегка повел головой. Соколу не нужно было заглядывать ему в лицо, чтобы знать, кто это. Сомнений не оставалось, хотя бы из-за манеры поведения. Это Гуров, самоуверенный, непринужденный и в меру отстраненный. Он вернулся в прежнее положение, не отрывая взгляда от огня. Языки пламени обвивали поленья и превращали их в тлеющие угольки. Огонь был послушен, не позволял себе лишнего и поглощал лишь то, что ему дозволено. Но если огню дать чуть больше воли, то он уничтожит все вокруг, включая своего хозяина.

– Я даже позволил себе наглость. Усомнился, явишься ли ты. – Гуров перекинул руку через спинку кресла и посмотрел на Сокола.

Внутри бушевали едкое пламя, что так долго теплилось внутри гниющего сердца. Сокол убрал пистолет обратно и медленными шагами подошел к Гурову. Он ожидал нападения, обороны со стороны противника или хотя бы надеялся произвести эффект неожиданности. Но Гуров ждал его. Ждал, сидя у камина в полном одиночестве. Это было похоже на изощренный способ издевательства или игру, которая только сильнее разжигала злобу.

– Щенок, да ты окреп, стал цепным псом из нелюдимой бродяжки. – Гуров медленно похлопал в ладоши. – Похвально.

– Раз ждал меня, то представляешь, зачем я здесь. – Сокол достал из рукава нож, что раньше принадлежал человеку Гурова. – Как там говорится? Глаз за глаз?

– Все верно. – Он улыбнулся. – Хотя, наверное, глупо считать, кто кому сколько должен. Моих людей ты хорошенько покромсал.

– Ты мою семью разрушил. – Сокол поморщил нос. – Правда думаешь, что глупо?

– Хотел было сказать про мои упущенные годы. Да смотрю, моя каторга не только мне пыткой была. Выжидал, высчитывал. – Гуров поднялся с кресла и повернулся лицом к Соколу. – Я тоже скучал. – Он развел руки в стороны, а после рассмеялся.

Во время их первой встречи Гуров был чуть выше Сокола, шире в плечах и пугал одним своим видом и голосом. Сейчас же он уступал в размерах Соколу после стольких лет. Черты лица были все еще узнаваемы, но светлые волосы окрасила седина, а острые черты лица смягчились под морщинами. Сокол больше не чувствовал страха, остались лишь злость и разочарование. Раньше Гуров был похож на Змея Горыныча, чьи головы исторгали пламя и внушали ужас. Теперь он напоминал скорее Кощея Бессмертного: сухого, усталого, но все еще желающего подразнить Сокола. Но Сокол слишком долго гнался за уткой, в которой скрывалась игла с кощеевой жизнью.

– Знаешь, я долгие годы восхищался тем, как выдрессировал тебя твой папаша. Думал, вот послушная болонка. Чуть что, сразу к ноге. – Он чуть прошелся вдоль камина. – Но ошибся. Ты не цирковой песик, что лает по свистку и вгрызается в добычу лишь для того, чтобы за ушком почесали. Охотник, боец и воин. А таким можно только родиться.

– Что ты несешь?! – Сокол сделал шаг вперед, упираясь руками в спинку кресла. – Что за дифирамбы ты мне тут поешь? Ты знаешь, что я пришел, чтобы убить тебя. Неужели все еще надеешься, что сжалюсь от этой глупой лести?

– А знаешь, есть тонкая грань между безумием и одержимостью. – Гуров подошел ближе к Соколу. – Она настолько неразличима, что ее можно увидеть только тогда, когда человек уже переходит в крайность.

– Хватит заговаривать мне зубы. – Сокол наставил нож на Гурова.

– Спроси у меня кто, отказался бы я от того дня расплаты с твоим отцом, если бы остался на свободе, я бы сказал, что не отказался. – Его губы растянулись в улыбке. – Так я могу наблюдать за здоровой одержимостью, силой, что полыхает в твоих венах, а это, знаешь, прекрасное кино. Меня всегда поражала мощь людей, которые даже не представляют, сколько в них силы.

– Ты не жалеешь о смерти Филина и Дрозда? – Сокол распахнул глаза. – Твои люди убили невинного человека. Убили просто так! И хватает наглости говорить мне о том, что это было правильно?

– Не жалею. – Гуров раскинул руки. – Скульптуру, которую вылепил твой отец, я обжег и сейчас могу наблюдать за ее величием.

– Ты безумен. – Сокол отступил, не выпуская ножа из рук.

– Вот ты уже и замечаешь эту грань. – Гуров вскинул голову. – Но мое безумие исходит от ядовитой стрелы, тонкой иглы, что таится под кожей. И, к моему сожалению, оно побеждает одержимость. Я хочу восхищаться охотниками, а не нести бремя за трусов, что расставляют капканы. – Он сделал рывок, а после расплылся в улыбке. – Я не хочу видеть крах героев от рук ублюдков, что кичатся властью.

Сокол не сразу понял, что произошло. Он взглянул вниз и увидел, как нож вонзился в ребра Гурова. Его голубая рубашка окрасилась в красный цвет. Гуров обхватил плечи Сокола сильнее и сделал еще один рывок навстречу. Его губы побледнели, а после на них выступили капли крови. Тело Гурова пошатнулась, и Сокол подхватил его одной рукой за пояс, чтобы он не рухнул на пол, раскраивая себе плоть.

– Моя кровь пролита не за прошлые грехи. – Он в последний раз улыбнулся, а после оттолкнул от себя Сокола, тем самым вырывая нож из тела.

– Нет! – Сокол хотел кинуться к нему, но кровь уже хлынула из раны, заливая всю одежду и пол.

Гуров рухнул на колени, а после окончательно свалился на пол, хрипя от боли. На лице мужчины до сих пор оставалась эта жуткая ухмылка, окрашенная в алый цвет. Он не сводил взгляда с Сокола, пока глаза не остекленели и не застыли, словно лед тонкой коркой на луже. Гуров лежал посреди гостиной, и его кровь заливала пол только сильнее, превращая светлое чистое дерево в красное, грязное. Сокол сжимал нож в руке с такой силой, что костяшки побледнели, и рука судорожно тряслась в воздухе. Еще немного простояв над телом Гурова, Сокол посмотрел на свои руки. Снова в крови, снова железо. Кошмар, что долгое время по пятам бродил за ним по тропкам леса, снова случился наяву. И теперь, когда тьма в сердце должна была рассеяться, почему-то осталась только пустота. Чтобы не накрыла паника и не добила преждевременным осознанием, что это конец, Сокол подхватил кочергой полено из камина и бросил его на кресло, а угли разворошил, чтобы пламя загорелось с новой силой. Все должно сгореть, вся испорченная чистота. Слова, которые были сказаны, должны утонуть в пламени. Тело Гурова должен окутать дым, пламя уничтожит его, как страшный сон. Пусть он останется монстром из-под кровати, чудовищем в шкафу, которого Сокол так рьяно мечтал поймать. Только монстров не существует, а чудовище – это всего лишь пуховик, что выглядывает из-за дверцы.

Монстров не существует. Они сами когда-то были теми, кто кутался в одеяло от страха. Монстров не существует. Это люди, которые перешли границу безумия. Когда гостиная загорелась, а тело уже было не видно из-за дыма, Сокол бросился к выходу. На воздух.

Как только он выбежал из дома, а из окон начал валить дым, Птицы все поняли без слов и бегом кинулись в машину. «Буханка» уже ждала их. И как только все оказались на своих местах, Ласточка поехала прочь от этого места. Слова Гурова все еще звучали в голове, вязкая тишина делала их только громче, а вид крови только ярче в памяти, словно ею залило все лицо. Раз за разом его слова, а затем звук падающего тела звучали все громче, все сильнее. Сокол почувствовал себя запертым в этом доме навсегда. Навсегда держащим нож в руке. Навсегда оставшимся наедине со своим кошмаром. Как только дом Гурова остался позади, а местность стала тише и спокойнее, Сокол положил руку Ласточке на плечо:

– Останови. Пожалуйста.

Машина снова затормозила на обочине какой-то трассы, и Сокол вылетел наружу, жадно хватая воздух. Он согнулся пополам и прерывисто дышал, оперевшись на колени руками. Герой, убивший злодея, должен ликовать. Но Сокол не считал себя героем, он сам был готов уподобиться злу и встать с ним по разные стороны одной дорожки. Ласточка непрерывно следила за ним из машины и спустя минуту оглянулась на остальных Птиц.

– Ждите здесь. Скоро поедем в Гнездо. – Она вышла следом за Соколом.

Щегол посмотрел на Сизого, что тыкал что-то в своем телефоне-раскладушке, которые Сокол выдал каждому для связи с самого начала. Его лицо становилось то мрачным, то спокойным, и Щегол решил не отвлекать. Сорока смотрела куда-то перед собой и не сказала ни слова с начала поездки. Нож-бабочка застыл в ее руке, а нога судорожно стучала по полу.

– Ты в порядке? – Щегол свел брови над переносицей.

– А? – Сорока вздрогнула. – Да, просто задумалась.

– О чем?

– Чем дальше будет жить Сокол. Сегодня он достиг своей главной цели, а что теперь будет с нами? – Сорока обхватила себя руками.

– Не пропадем. – Щегол слегка улыбнулся. – Работы-то еще много. Урожай скоро собирать, так что прорвемся, да? – Щегол пихнул Сизого в бок.

– Что? – Он быстро заморгал, возвращая себя в реальность. – Да, конечно, прорвемся. И не с таким дерьмом справлялись.

Сорока натянуто улыбнулась, принимая слова поддержки. На деле же нельзя было подобрать слов, чтобы действительно развеять ее страхи. У всех них есть прошлое вне Гнезда, и только Сорока не знала другой жизни. Но эти слова нельзя было говорить, нельзя было вывернуть себя наизнанку, потому что все равно не поймут. Щегол посмотрел в окно. Было видно, как Ласточка стоит рядом с Соколом, положив руку ему на плечо. Их разговора не было слышно, но не трудно было догадаться, что они сейчас обсуждают и что именно выбило Сокола из колеи. Ветер развевал черные волосы Ласточки, и они путались у нее перед глазами. Хоть она то и дело их поправляла, но они все равно скрывали выражение ее лица, которое Щегол так хотел разглядеть. Сокол не смотрел на нее и лишь сжимал ее ладонь в своей руке, глядя куда-то за горизонт.

– Все закончилось. Ты сделал то, что хотел. – Ласточка выжидающе стояла рядом.

– Он сам. Он сам все сделал.

– Это не меняет сути, Гуров мертв. Кровь за кровь. Ты свободен. – Она постаралась улыбнуться.

– Так пусто теперь. – Сокол прикрыл глаза. – Этого недостаточно, чтобы загладить мою вину. Это была просто крупица песка в песчаной буре. Я всю жизнь обвинял его в смерти Дрозда и верил, что, когда отомщу, это чувство больше не будет меня тяготить. Но этого не произошло. Гуров мертв от моего ножа, но дыра остается в моем сердце.

– Ты не виноват в смерти Дрозда. – Ласточка сказала это так тихо, что ветер был готов проглотить ее слова до того, как их услышит Сокол. – Я не виню тебя.

Сокол посмотрел на нее, желая поверить в искренность этих слов.

– Я не виню тебя. – Она взяла его лицо в свои руки. – Злодеи побеждены, а ты свободен. Не губи себя сожалениями и виной.

Сокол опустил голову, позволяя ее рукам касаться волос и затылка. Ласточка редко позволяла себе прикасаться к нему после тех событий, и теперь это ощущалось по-особенному, по-настоящему. Сокол взглянул в ее глаза и едва заметно улыбнулся.

– Я все-таки превратился в Хитклиффа, моя милая Кэтрин. Даже твое присутствие не сумело разорвать печальный сценарий.

– Даже так, я все равно остаюсь с тобой.

Он хотел сказать. Хотел сказать то, на что не решался долгие годы. Но это беспечное мгновение растянулось и превратилось в вечность. Сокол бы согласился быть погребенным на этом поле вдоль трассы, если эта минута никогда не закончится. Ладони Ласточки были ледяными, но это было самое горячее прикосновение, о котором он только мог мечтать. Быть сожженным этим касанием или оледенеть? Ладно, лишь бы ее рука подольше оставалась на его лице. Но Ласточка оборвала эту нить.

– Я не сказала тебе, когда приехала. – Она убрала руки в карманы. – Наташа переезжает. В Германию.

– Черт, теперь будет труднее до нее добираться. – Сокол свел брови на переносице.

– Она звала нас в гости. Но мы обе понимали, что тому не бывать. Мы здесь, в лесу, в Гнезде, нелюдимые отшельники-стражи. А она вырвалась. Раньше нас связывало общее прошлое и общие кошмары, а теперь у нас разные жизни.

– Мне жаль. Я знаю, что вы были с ней близки.

Ласточка еще немного постояла в тишине, ловя волосами теплый ветер, а после развернулась к Соколу и слегка прищурилась. Он уже не выглядел таким потерянным и напуганным. Теперь это снова был Сокол, к которому она привыкла за двенадцать лет. Стойкий, сильный, упертый. Сначала она долго приспосабливалась к этим изменениям, а теперь уже не представляла его иным.

– Сегодня ты должен устроить Птицам и себе прекрасный вечер. – Она похлопала Сокола по плечу. – Это большая победа. Я горжусь тобой.

Лицо Сокола окрасила легкая улыбка, и он наклонил голову набок.

– Ты не забудешь этот вечер, обещаю.

– Поехали домой, я замерзла. – Ласточка вздохнула и пошла к машине.

* * *

– Спорим, что я быстрее до березы? – Сорока прыжком развернулась к Щеглу и стукнула его по плечу.

– Еще чего. – Щегол засмеялся. – Ты когда в последний раз бегала? Я каждый вечер тренируюсь.

– А толку-то? – Сорока встала в стойку. – Я все равно быстрее добегу.

– Сизый, ты с нами? – Щегол обернулся на Сизого, который все еще стоял возле «буханки».

– Я вас чуть позже догоню. – Он махнул рукой, а после замешкался и подошел вплотную к Щеглу. – Надо будет поговорить потом. Возможно, у нас с тобой проблемы. Но я постараюсь все решить.

Щегол кивнул Сизому и понадеялся, что все образуется. В конце концов, сегодня был пройден последний рубеж, и завтра все станет так же, как было летом. Сокол и Ласточка поставили «буханку» на той же поляне, что и всегда. Сами они уже ушли в дом, чтобы рассказать обо всем Глухарю. Сорока со Щеглом тоже могли уже давно оказаться в Гнезде, но в ней проснулось игривое настроение, и они со Щеглом решили устроить что-то наподобие соревнования. Сначала она убеждала его, что прыгает дальше, и проиграла в этом. Потом, что Щегол не сможет залезть на сосну, и тут уже победила. Теперь решающим раундом было то, кто первый добежит до склонившейся березы.

– Стой, а на что мы спорим? – Щегол выпрямился. – А то просто так неинтересно.

– Ну, давай на желание, – Сорока пожала плечами. – Универсальный вариант.

– Если победишь, попросишь меня свалить? – Щегол прищурился и передразнил слова Сороки. – Я же «чужой».

– Кто знает. – Сорока задела Щегла за плечо и рванула с места. – До Гнезда бежим!

Щегол тут же бросился за ней. Бегал он действительно быстрее, только вот ему ничего было не нужно от Сороки, а интерес, что же попросит она, разгорался только сильнее. Щегол не отставал ни на шаг, не позволяя себе тем не менее обогнать ее. И когда она рукой дотронулась до деревянного домика, то довольно воскликнула:

– Я победила!

– Еще бы, – Щегол смахнул со лба прядь волос. – И чего ты хочешь?

– Придет время – и узнаешь. – Она поднялась на крыльцо и оперлась на косяк. – А может, и не узнаешь.

Сорока вошла в дом, хлопнув дверью прямо перед носом Щегла. Он еще немного постоял на улице, а потом тоже зашел следом. В гостиной уже накрыли стол всякими закусками, а Глухарь достал гитару, чтобы сыграть пару песен. Мелодия была спокойная, печальная и такая успокаивающая, что Щеглу показалось, будто он готов уснуть прямо на диване. Сорока взяла с кухни бутерброд и ходила по комнате с ним в руках, покачивая бедрами в такт музыке. Впервые за все время Ласточка сидела не напротив, а рядом с Соколом. Они улыбались, говорили друг с другом и, кажется, были счастливы. Плюша сидела рядом с Глухарем и подвывала ему, будто пела вместо слов песни какую-то свою. Выла она скуля, и от этого становилось только грустнее, хоть и повода не было. За окном уже наступила ночь, и не было видно ничего, кроме отражения самой гостиной. Свет от тусклой лампочки отражался в стекле и скрывал внешний мир. Внутри Гнезда образовалась отдельная реальность, тихая, уютная, со своими драмами и победами. Можно было лишь мельком взглянуть со стороны. Птицы сами выступали героями и злодеями, сами по себе, обособленным кланом строили внутри Гнезда то, что нельзя заметить посторонним.

Щеглу стало все чаще казаться, что это просто сон, просто сценарий, следуя которому он перерождается из обычного человека в героя романа, от которого ждут нечто большее. На большее Щегол был не способен. Выжимая из себя все, он включался в жизнь Птиц, словно здесь единственная реальность, которая имеет для него значение. Словно жизни вне Гнезда не существует. Словно это вовсе не жизнь, а параллельная вселенная, где ему суждено выживать и совершать немыслимое. Будто это игра, завершив которую, ты снова окажешься в теплой квартире, окруженный родителями. Будто если с тобой что-то случится, то будет возможно вернуться к предыдущему сохранению и выбрать другой исход. Если бы все было так просто и легко, то Щегол бы выбрал сохраниться сейчас, потому что дальше явно ждет какая-нибудь перипетия, и шансов сберечь все это останется еще меньше.

– Что-то происходит. – Чиж бегом спустился со второго этажа.

– В чем дело? – Сокол повернул голову в его сторону.

– Мне прислали фото. И сообщение. – Чиж был бледный как смерть, и голос его дрожал так сильно, что Щеглу становилось не по себе.

– Что прислали?

– Наше Гнездо. Со стороны. – Чиж запустил дрожащие пальцы в волосы. – «Попала птичка в клетку». Вот что написали. – Чиж протер лицо руками, а потом замер. – Где Сизый?

Все начали переглядываться между собой, словно желали найти Сизого среди присутствующих. Только сейчас Щегол понял, что он так и не вернулся в Гнездо после того, как они с Сорокой убежали. Сизого нет. Он не вернулся. Щегол надеялся, что сейчас, с минуты на минуту, он войдет в дом и скажет что-то настолько нелепое и глупое, что все рассмеются. Но ничего не происходило, а Птицы все сильнее начинали тревожиться. Сокол подскочил с места и, схватив со столика пистолет, накинул на себя куртку.

– Выходим прочесывать лес от Гнезда до трассы. – Он еще раз посмотрел на остальных. – Держимся хотя бы по двое.

Хоть они и были вооружены фонариками и связаны через мобильники, было до ужаса страшно находиться даже на своей территории, когда кто-то снова следил за каждым действием из тени. Оборачиваясь на каждый шорох, Щегол шел по тропинкам, где он бегал по вечерам. Повсюду было так пусто и тихо, что весь вечер еще больше походил на сон. Сон, в котором земля меняется местами с небом и все происходит наоборот. Не Сизый рыскает по лесу со Щеглом в поисках пропавшего ребенка, а Щегол, словно пропавший ребенок, ищет по всему лесу Сизого.

– Подходим с Ласточкой к автобусной остановке, – послышался в трубке у Щегла голос Сокола. – Пока все чисто.

На плечо легла чья-то рука, и Щегол резко обернулся. Сорока стояла позади него, светя фонариком чуть ли не в глаза. Она поежилась от холода и поджала губы, не произнося ни слова. Щегол кивнул ей так же молча, чтобы не занимать телефон лишними фразами, не относящимися к делу.

– Все чист… – голос Сокола оборвался, а затем послышались слова Ласточки:

– О господи…

Связь прервалась, и Щегол с Сорокой, переглянувшись, бросились бежать в сторону остановки. Из-за темноты ветки было сложно заметить, и поэтому они больно хлестали по лицу. Щегол вырвался вперед, и, как только лес закончился, а впереди появилась трасса, он замедлился.

Сокол с Ласточкой стояли прямо перед остановкой, совершенно не шевелясь. Они вцепились друг в друга, будто если отпустят руки, то второго унесет ветром. На остановке, на скамейке, словно человек, ожидающий автобус, сидел Сизый с простреленной головой. Посреди лба на бледной коже был след от выстрела, а его безжизненные глаза смотрели куда-то в небо. Щегол зажал ладонью рот, чтобы подавить крик, который так и рвался наружу. Он не мог оторвать взгляда от друга, что теперь был мертв. Рядом появилась Сорока, и как только она заметила труп, то тут же впилась в руку Щегла и уткнулась ему в плечо, чтобы не смотреть в чужие пустые глаза. Щегол почувствовал, как намокло его плечо, а Сороку охватили рыдания. Раздался оглушительный крик, что эхом разлетелся по всему лесу. Щегол закрыл глаза, чтобы не видеть. Больше не видеть ничего. Чиж упал на колени перед телом Сизого и уткнулся ему в шею, словно обнимал живого человека.

– Нет! Нет! – Он кричал так сильно, что на глазах Щегла выступили слезы. – Не смей умирать, сука! Не смей! Нет! – Чиж схватил его за плечи и начал трясти. – Пожалуйста, нет, прошу тебя. – Он вцепился в Сизого, и никто даже не пытался оттащить его. – Не умирай! Не умирай! Не умирай!

Щегол зажмурился. Ну же, где сохранение? Почему нельзя вернуться хотя бы на час назад и собственными руками затащить Сизого в дом. Вернуться, чтобы все не стало внезапно настолько отвратительно. Исправить хоть что-то, чтобы не потерять единственного друга, который первым всегда вступался за Щегла. Единственного, кто не позволил жизни в Гнезде превратиться в сущий ад, с кем он проводил бок о бок все время. Рыдания Чижа не унимались, и он все продолжал хвататься за тело, будто еще был шанс спасти Сизого. Ползая на коленях, он все еще не выпускал руки Сизого и так отчаянно надеялся пробудить его от вечного сна, что голос уже срывался на хрип. Чиж обнимал Сизого так, что казалось, он больше никогда не сможет выпустить его из своих рук. Он мертвой хваткой вцепился в человека, которого больше ничего на свете не сможет пробудить. Щегол прижал к себе Сороку, чтобы не упасть на колени самым постыдным образом.

– Сокол. – Щегол едва слышно позвал его. – Как это возможно? Кто его убил и за что? Это Бульба? Надо снова поехать к нему и отомстить. Надо все исправить, надо действовать. Надо… Мы же… – Слова путались, а в голове крутились одни и те же мысли.

– Щегол. – Сокол положил ему руку на плечо. – Потом. Потом мы все решим. Позволь себе и остальным пережить это.

Сизый не был похож на себя. Это был просто не он. Какая-то бледная кожа, пустые глаза и слегка приоткрытые губы. Где тот золотистый оттенок кожи и широкая улыбка, которая делала самый отвратительный день лучше? Липкое давящее ощущение разъедало изнутри, разрывая все на куски. Покой нарушили, перевернув все с ног на голову, разворошив внутренности и оставив все так, без швов и медицинского вмешательства, чтобы собственными силами собирать все и расставлять на свои места. Но как можно расставить все на места, если вырезали все жизненно необходимые органы?

«Ты же говорил, что мы прорвемся. Ты же говорил, что мы вдвоем на этой скользкой дорожке. Говорил, что мы должны друг другу все рассказывать. Так что же изменилось? Почему ты ушел и ничего не рассказал? Почему тебя убили?»