…Душа моя, огнем и дымом, путем небесно-голубым, любимая, лети к любимым своим…

Кошмары вернулись. Щегол не знал, с чем это можно связать. Вероятно, это из-за тягучего ожидания вестей от Ласточки, вероятно, из-за жуткого Матросова, чей образ намертво засел в голове Щегла, а вероятно, из-за предательства, на которое они пошли вместе с Сизым. Кто-то может сказать, что это никакое не предательство, сделано во благо Гнезда. Но, зная Сокола, можно быть уверенным, что если поступиться его принципами, то наказание последует незамедлительно. Сокол был радикален, консервативен и однобок в принятии решений. Наверное, его можно было отнести к той категории людей, что делят мир на черное и белое, а что-то новое воспринимают в штыки. Щегол боялся увидеть однажды Сокола в гневе, ведь обычно он свою злость спускал в тишину (наверное, у Ласточки научился). Но молчание не сможет сдержать всей его ненависти, если он узнает о проступке Щегла и Сизого.

День начался сумбурно, а ведь было всего девять часов, и что ожидает Птиц впереди, Щегол даже боялся предположить. Сокол решил действовать незамедлительно, и поэтому сегодня они отправляются в путь, даже не позавтракав, ведь дело важное. Только проснувшись, Сокол созвал собрание в гостиной, чтобы обсудить насущные вопросы. И пока все Птицы суетились, чтобы успеть чем-то перекусить, Сокол заметил отсутствие Сороки, которая еще не проснулась. И поэтому он поручил Щеглу, как тому, кто ничем не занят, отправиться ее будить.

Из-за волнительного воодушевления Щегол влетел в ее комнату, забыв обо всех ее правилах, и столкнулся с тем, чего меньше всего ожидал. Все стены в комнате Сороки были увешаны рисунками, записками, а открытые части стены разрисованы вручную. Был нарисован какой-то город с белокаменными башнями и куполами, как на церкви. Был нарисован белый кролик из сказки и Чеширский кот, что улыбался во все свои зубы. Они сидели на темной тропинке и смотрели прямо в душу. На стенах громоздилось столько всего, что даже за несколько часов невозможно было рассмотреть все, что там было. Комната была чуть меньше их общей с Сизым и Чижом спальни. Там стояла кровать, небольшой столик и тумбочка, над которой висело зеркало. Пока Щегол разглядывал стены, Сорока сама проснулась от вмешательства в личное пространство.

– Пошел вон! – Она подскочила с кровати и принялась выталкивать Щегла из комнаты.

На Сороке были пижамные штаны и майка, а напоминала она новорожденного галчонка. Ее волосы, что чаще всего были собраны в высокий пучок, теперь торчали в разные стороны. Она уперлась руками в грудь Щегла и начала выпихивать его из дверного проема. Из приличия он мог бы и сам выйти, но из-за пестрой комнаты и внезапного пробуждения Сороки растерялся и замер на месте. Навалившись всем телом, Сорока за раз вытолкнула его из комнаты и устало вздохнула:

– Что встал? Проваливай! – Захлопнув дверь за своей спиной, она ткнула пальцем в грудь Щегла. – Я, по-моему, упоминала, что вам всем сюда нельзя.

– Я… прости. – Щегол протер глаза. – Это так красиво.

– Ты хотел что-то или пришел побесить меня? – Сорока нахмурилась и еще раз оттолкнула Щегла как можно дальше от двери в комнату.

– Сокол собирает всех внизу. Мы узнали, кто такой Герман Жуков.

Сорока раскрыла рот, и тут же ее гнев сменило удивление. Она поспешно закивала, а после скрылась за дверью, чтобы привести себя в порядок. Щегол еще несколько секунд стоял неподвижно, чтобы сопоставить в голове образ Сороки и ее комнату. Спальня совершенно не подходила этой стервозной и язвительной девушке, что ставит себя превыше всего. Комната скорее была похожа на игровую или общую в каком-нибудь детском саду, где на всеобщее обозрение выставляются поделки и рисунки малышей. Почему она оберегает эту спальню от любого малейшего вмешательства и превращается в сторожевую собаку, если кто-то даже мельком взглянет на это? Вопросов становилось больше, а утро все сильнее походило на парадокс. Хотя и начиналось все чуть менее парадоксально и более реалистично.

Щегол проснулся раньше обычного и встретил рассвет на подоконнике в общей комнате второго этажа, предварительно заварив себе кружку чая. Солнце медленно поднималось из-за горизонта и окрашивало светлое небо в розово-оранжевые оттенки. Приоткрыв форточку, в которую обычно курил Сизый, Щегол прикрыл глаза от встречного прохладного ветерка, что развеивал пар, исходящий от кружки горячего чая. Безмятежное утро перестает быть безмятежным, если вчера ты ходил по лезвию, а сегодня запросто можешь стать тем, кого оно раскромсает.

Из их спальни послышались какие-то звуки, и Щегол обернулся. Вслед за звуками он услышал шепот и какую-то возню, что сопровождалась шорохом. Теперь уже Щегол не мог спокойно наслаждаться рассветом, отодвинув тревожные мысли в самый укромный уголок. Ожидание было недолгим, и вскоре в общую комнату ввалился растрепанный Сизый в одних шортах.

– Звонил Огинский. – Его дыхание никак не могло прийти в норму. – Он нашел Германа Жукова.

Кружка с чаем чуть не полетела на пол, но Щегол вовремя сориентировался и поставил ее на подоконник.

– Буди Чижа. – Щегол прокашлялся и протер глаза. – Пусть он сам расскажет Соколу, так правдоподобнее. Якобы ему рано утром пришло озарение и он все узнал.

– Да, да. – Сизый оперся о письменный стол. – Почему мне так волнительно?

– Скоро все закончится. Я и сам весь на нервах. – Щегол сделал глубокий вдох. – Осталось разобраться с этим человеком, и наша тайна уже не будет иметь смысла.

Дальше все как в тумане. Беготня, суматоха и полнейшая неразбериха. Было непонятно, воодушевился ли Сокол или окрысился, как тогда, в день Масленицы. Но собрать Птиц в гостиной ему удалось на удивление быстро, и все без исключения приняли эту внезапность положительно, с боевым настроем. И только Щегол, Чиж и Сизый были словно на иголках. Казалось, будто Соколу уже все известно и это собрание – лишь прелюдия перед казнью за предательство. Их нервозность можно было заметить с первого взгляда: Сизый не такой жизнерадостный, нога Чижа трясется, будто он блохастая собака, а Щегол, обхватив себя руками, едва заметно раскачивался из стороны в сторону. Словно у них в комнате случилась групповая галлюцинация, повлекшая за собой такой необычный эффект. Но всем было не до этого, ведь Герман Жуков найден. Пережить бы этот день, а дальше уже будет не так страшно. Это будет либо финальная точка, либо начало чего-то еще более опасного.

– Оглашай. – Сокол взмахнул рукой. – Кто это?

Когда Чиж собрал все свои навыки театрального искусства и пошел к Соколу, чтобы сообщить ему о своей находке, то Сокол попросил его подождать и рассказать всем сразу, чтобы не сложилось впечатления, будто кто-то из Птиц хранит секреты от других (Щегол надеялся, что это не камень в их огород). Теперь же, когда все были в сборе, Сокол был готов услышать имя, которое ни Щеглу, ни Сизому ничего не дало.

– Толя Тарасов, живет на улице Тюленина, 10. – Чиж начал читать записку Сизого на листочке. – Сейчас ему тридцать три года.

Сокол побледнел и сжал подлокотники кресла с такой силой, что обивка начала скрипеть под натиском его пальцев. Щегол сразу вспомнил эту гримасу – она появлялась у Сокола, когда тот впервые учил Щегла стрелять и они нашли мертвую птицу. Тогда лицо Сокола окрасил ужас вперемешку со злостью. Он прикрыл глаза и, поморщив нос, произнес:

– Что ты сказал?

– Тридцать три года.

– Имя. Еще раз.

Внутри у Щегла все сжалось, а сердце начало трепетать с такой силой, будто оно прямо сейчас вывалится на журнальный столик перед диваном. Он видел Сокола разбитым, видел недовольным, видел напряженным и усталым, но таким еще нет. На секунду ему показалось, что если он перестанет сдерживать всю эту бурю в себе, то она снесет всех Птиц, будто смерч, уничтожая все на своем пути.

– Толя Тарасов. – Голос Чижа заметно начал дрожать, и он уже думал о том, где они успели проколоться.

– Сука! – Сокол вскочил с кресла и закрыл лицо руками.

От такой яркой реакции Сорока вздрогнула и неосознанно схватила Чижа за плечо, но спустя секунду вернулась в прежнее положение. Сокол прошелся по комнате, переваривая то, что происходит у него в голове. Несколько раз протерев лицо рукой, он посмотрел на Птиц и, выдохнув, сказал:

– Щегол, Сизый, собираемся, пора прижать этого таракана. – Он схватил с тумбочки ключи от «буханки» и вышел на улицу.

Сизый и Щегол переглянулись и, мысленно перекрестившись, пошли следом за Соколом. Хоть сегодня и было тепло, но на дело нельзя было ехать в майке и шортах, надо было надеть более закрытую и неудобную одежду, из-за которой они будут насквозь мокрыми через пару часов. Прежде чем они оказались на улице, рука Чижа робко коснулась плеча Сизого.

– Все же нормально? Он же не повез вас закапывать в лесу? – Он скупо улыбнулся.

– Вроде. – Сизый безучастно пожал плечами.

– Ладно, потом расскажешь, что там за таракан. – Чиж хотел сказать что-то еще, но в итоге махнул рукой и сухо буркнул: – Удачи.

Сизый кивнул, и они со Щеглом вышли из Гнезда. Это были первые слова Чижа Сизому после трехдневного молчания с момента ссоры (если не считать утренний кивок в ответ на информацию от Огинского). Чиж не считал нужным извиниться или просто не хотел этого, а Сизый хоть и пытался изо всех сил вести себя как обычно, но не выходило. Обида щемила в груди и давила на привычную беззаботность, что была так близка Сизому. За все время он привык глотать обиду из-за присущей Чижу грубости и неумения извиняться, но с каждым разом делать это было все труднее, и она снежным комом накапливалась и давила мертвым грузом на живое.

Они сели на привычное сиденье в пассажирском отсеке, и «буханка» отправилась в молчаливое путешествие на улицу Тюленина. Сокол знал эту местность и ехал быстро, словно боялся опознать к неизвестному недоброжелателю. Это был тихий спальный район с панельками, ларьками и старенькими детскими площадками, которые от дороги огораживают гаражи. Поставив машину на обочине, Сокол распахнул двери багажника с Сизым и Щеглом и, не говоря ни слова, впихнул им в руки по пистолету. Сизый остановился у машины, рассматривая пистолет, будто видел его впервые, хотя Щегол знал, что Сокол довольно хорошо его натренировал.

– Оружие лишь для защиты. Стрелять только по моей команде. – Сокол шел впереди, заходя в подъезд небольшой трехэтажки.

Сизый толкнул Щегла в плечо и улыбнулся:

– В себя, наверное, можно без команды.

Щегол шутку не оценил, и поэтому Сизый просто махнул рукой и пошел за Соколом.

Подъезд был окрашен в зеленый, походивший скорее на болотный цвет. Запах стоял не из приятных, но, если вспомнить комнату для свиданий в следственном изоляторе, он не был таким уж отвратительным. Сокол поднялся на нужный этаж и постучал в дверь, опершись на нее рукой. Его дыхание было тяжелым, словно он пробежал несколько километров, а не поднялся на второй этаж. Но такое возбужденное состояние было связано далеко не с физическим утомлением, а скорее с предвкушением выплеска накопившейся тревоги. Человек не спросил, кто за дверью, а просто, без сомнения, открыл ее на свою беду. Сокол схватил его за плечи и затолкал внутрь, сбивая с ног и роняя на пол. Мужчина хотел закричать, но как только он разглядел незваного гостя, то его лицо замерло в гримасе ужаса.

– Ну, здравствуй, старый друг. – Он вошел в квартиру вместе со Щеглом и Сизым и закрыл за собой дверь. – Скучал, Бульба?

Мужчина, что лежал на полу, не был похож на того, кто терроризировал Птиц полгода. Он скорее напоминал безработного бедолагу, что доживает свои годы на пособие по инвалидности. Он был с тростью, хаотично заросшим лицом и глазами, полными страха, будто встретил свой самый жуткий ночной кошмар. Он не пытался встать, но по его напуганному лицу было видно, что он всячески пытается найти запасные выходы из этой ситуации, которых у него не было.

– Я не виноват, я ни в чем не виноват! – Как раненое животное, он начал отползать, но из-за травмы ноги, полученной много лет назад, это выходило плохо.

– Правда? – Сокол опустился на корточки. – Да ты у нас всегда сухим из воды выходишь. В первый раз неслыханно повезло, так ведь? Напомни мне, почему я тогда не убил тебя, когда приходил к тебе после суда?

Мужчина зажмурился. Сокол и правда навещал его двенадцать лет назад, когда Бульба остался на свободе. Сокол пощадил его, потому что они были одного возраста. Потому что понимал, что на месте Бульбы запросто мог оказаться он сам. Сам Сокол мог пойти не по той дорожке и примкнуть к Гурову. Он мог неосознанно убить человека, чтобы получить одобрение. Зная обо всей ненависти Ласточки к этому человеку, он лично помиловал его и не сказал ей об этом ни слова.

– Так может, объяснишь мне, мразь, почему ты снова высунулся? И какого хрена решил возомнить себя новым Гуровым? – Сокол поморщил нос, при упоминании этого человека. – Думал, что я растворюсь как туман, после твоих страшилок? Не дождешься. Меня невозможно напугать, чтобы я сбежал или сдался.

– Послушай, Ск…

– Сокол.

– Да, да! – Бульба дрожащей ладонью протер лоб. – Я не виноват. Я не знал. Точнее сказать, о боже… – Он снова приостановился, чтобы отдышаться. – Я хотел подзаработать. Сам видишь, как я живу. Деньги легкие, но незаконные, а кто-то из тех, кто на меня работал, решил запугивать вас от моего имени, решили, что, учитывая нашу с тобой историю, выйдет весело.

– Вышло весело. – Сокол достал пистолет из кобуры и приставил дуло ко лбу мужчины. – Видишь, как мне смешно? Но что-то я не вижу улыбки на твоем лице.

– Пристрели меня, если хочешь, но не вини в том, в чем я не виновен. – Он закрыл глаза. – Вина былых времен до сих пор ступает за мной по пятам, и мне никогда не забыть этого. Трость и нога – вечное напоминание. Ты сделаешь мне одолжение, если убьешь, потому что я устал просыпаться с мыслями о собственной никчемности.

– Я тебе не ангел-хранитель, чтобы исполнять любую просьбу, – Сокол оскалился. – Ты просил о помиловании, я сделал. А сейчас просишь о смерти?

– Я понятия не имел, как будет невыносимо. – Бульба устало приоткрыл глаза. – Ступив однажды в это болото, ты утопаешь в нем. Одна ошибка – и ее последствия накрывают с головой каждый день. Я уже свыкся с мыслью, что бессилен перед всем тем грузом, что тянется за мной, но осознавать свое бессилие перед другими событиями, которые происходят спустя время, – это невыносимо.

Сокол поджал губы и убрал пистолет. Он выпрямился и сделал шаг назад, признавая поражение. Бульба не без помощи трости поднялся на ноги и отряхнул мятую вельветовую рубашку. Он окинул взглядом Щегла и Сизого, что выступали, по всей видимости, своего рода группой поддержки для Сокола при разбирательствах с людьми из прошлой жизни. Хромая, он дошел до стены и оперся на нее свободной рукой.

– Я не убью тебя лишь из-за того, что ты мне все еще должен. – Сокол вскинул подбородок. – Помни, что ты живешь благодаря мне, и, если ты не разберешься со своими людьми, а мои люди будут в опасности, я уничтожу тебя.

Бульба и правда выглядел жалко. Словно это не он на пике своей молодости претендовал на заместителя Гурова и его главного помощника. Словно это не он, пытаясь впечатлить его, застрелил невинного человека на заброшенной фабрике. Сейчас его было не отличить от сотни несчастных людей из неблагополучного района, у которых до конца жизни останется мечта выбраться со дна, когда они сами уже стали его частью. И пусть перед Соколом сейчас стоял убийца его спасителя, он не мог спустить курок. Он знал: Бульба не убийца и не злодей. Он жертва обстоятельств, которой останется навсегда. Когда он ехал сюда, то ожидал встретить настоящего злодея, который появился сам собой. Злодея без принципов и жалкой истории, в которой Сокол играет последнюю роль. Но в итоге он встретил все того же никчемного Бульбу, вечную жертву, несчастного человека, история которого писалась на глазах Сокола.

– Я устал от тебя.

– Я сам устал, правда.

Ласточка все время твердила ему, что он не имеет права устраивать самосуд, даже когда человек объективно виновен. А он вечно сопротивлялся ей, называя ее слабой и бесхребетной. Но почему сейчас, даже в ее отсутствие, он не может расправиться с тем, из-за кого у Птиц неоднократно были проблемы? Бульба был слабым звеном для Сокола и объектом слепой ненависти для Ласточки. Именно поэтому она его ни разу не видела со смерти Дрозда. Глухарь бы возгордился Соколом, сказал бы, что тот наконец-то встал на путь истинный и искупил все свои грехи. Но что, если это не путь истинный, а обыкновенная слабость, которой не должно быть места, когда придет настоящая опасность? Ярость на убийц изжила себя, а на ее место пришла аутоагрессия и нескончаемая вина за растраченное время.

* * *

По святой традиции, появившейся у Птиц уже давно, полагалось после побед и тяжелых дней отдыхать так, чтобы потом пришлось долгие дни нарабатывать упущенное время. В обычные дни это сопровождалось пивом и хорошей музыкой. Но победа над злодеем, который не являлся таковым, должна была отмечаться красиво и душевно. Поэтому Сокол отвез всех Птиц на речку, чтобы те могли насладиться прохладой и пожарить шашлыки, позабыв о проблемах Гнезда. В первую очередь это было необходимо самому Соколу для того, чтобы напомнить себе, что он живой человек, а не бесчувственная машина.

О чувствах напоминала его семья, которую он собрал собственноручно. Эта семья держится обособленно от всей грязи, которая происходит в городе. Птицы были главной гордостью Сокола и единственной ценностью, о которой принято молчать. Сокола тешила мысль, что эти люди рядом с ним и есть то, чего ему не хватало все это время. Они – кусочки мозаики, которые дополняют его сердце и душу. Идея приехать на речку пришла в голову благодаря Сизому, который проговорил об этом всю последнюю неделю из-за аномальной жары. Сокола и самого посещала эта мысль, но когда она сопровождалась тем, что за ними все еще по пятам кто-то ходит, то не была такой уж красочной и беззаботной. Теперь же, когда все закончилось, он мог позволить себе тишину и спокойствие в компании Птиц.

Сорока, Чиж и Сизый с разбега плюхнулись в речку, чтобы вдоволь наплескаться в прохладной воде. Они были похожи на крохотных воробьев, что моются в свежей луже и радуются тому, что выдалась возможность почистить перышки. Сорока брызгалась во все стороны, из-за чего Чижу в глаза попала вода, и он начал ворчать, отойдя в сторону.

Уже вечерело, и поэтому на речке никого, кроме Птиц, не было. Это место полностью принадлежало им, пока не надоест. Здесь и сейчас они могли позволить себе быть шумными и счастливыми, ведь пока что все в порядке. Пока Сокол разводил огонь в мангале, Глухарь и Щегол насаживали куски мяса на шампуры. Это не заняло много времени, и после Сокол тоже отправил их развеяться, пока сам готовил еду. В воду Щегол не хотел, или, возможно, дело было совершенно не в воде, поэтому он принял приглашение Глухаря прогуляться с Плюшей вдоль берега. Собака бежала впереди и прыгала за каждой встречной бабочкой или мухой, чем забавляла Щегла. Глухарь молчаливо шел рядом и мягко улыбался алому закату.

– Получается, все закончилось? – Щегол посмотрел на Глухаря.

– Нас впереди ждет август и заклятый враг Сокола, а что уж с нами будет потом, мне и воображать не вздумалось. – Глухарь сорвал колосок и зажал его между зубов.

Русло речки заворачивало куда-то за холм, а перед Щеглом и Глухарем предстало поле, что пестрело всевозможными цветами и травами. Заметив такое раздолье, Плюша со всей скорости бросилась прыгать по траве, словно олененок, а Глухарь со Щеглом сели на землю, наблюдая за ней. Издалека был слышен визг Сороки и смех Сизого, что эхом разносились по всей местности.

– Почему не с ними? Тебе бы веселиться да беситься, а не со мной тут сидеть. – Глухарь повернулся к Щеглу. – Мне казалось, вы хорошо сблизились.

– Думаю, с Сизым мы и в правду подружились. С Сорокой и Чижом труднее. Намного труднее. – Щегол прикрыл глаза, встречая теплый ветерок. – А здесь я потому, что иногда хочется тишины, чтобы привести мысли в порядок.

– Тебя что-то тревожит?

– Слишком многое. – Щегол усмехнулся. – Я боюсь своей слабости.

– Слабости не нужно бояться. Можно или принять ее, или бороться с ней. – Глухарь задумчиво почесал подбородок. – Гораздо труднее с силой. Люди чувствуют себя богами, всемогущими судьями, когда им удается дотронуться до величия и власти. Нужно иметь твердый характер, чтобы совладать с этим. Слабость не приговор, а лишь предлог, чтобы стать сильнее.

Щегол кивнул и упал на спину, соприкасаясь с полем всем телом. Трава была мягкой, словно пуховое одеяло, что окутывало со всех сторон. Щегол не мог перестать думать о Бульбе, мужчине, что выдавал себя за Германа Жукова. Он был прямым напоминанием слабости, с которой не смог справиться по истечении стольких лет. Даже не зная всей истории об их с Соколом общем прошлом, Щегол видел, что одно и то же событие превратило одного в мушку, которая доживает остатки дозволенного, а второго в хищника, что грызет себя за случившееся. Щегол провел руками по поверхности земли, царапая руки о траву. Хотелось провалиться в эту бездну, как Алиса падала в колодец в сказке.

– Есть еще кое-что, о чем я хотел у вас спросить. – Щегол повернул голову на Глухаря. – Вы были в комнате Сороки?

– Слишком давно, – Глухарь улыбнулся. – Настолько давно, что она тогда еще не была той, кем стала.

– Почему она никого не пускает к себе? У нее такая красивая комната и такие рисунки, что их можно как книгу читать. – Щегол поднял руки к небу. – Я случайно зашел, так она чуть не прибила меня дверью.

– А сам как думаешь? – Глухарь улыбнулся, словно уже знал ответ.

Почему-то Глухарь решил, что Щегол сможет сам найти ответ на этот вопрос. Ему захотелось вспылить, ведь если бы он знал ответ, то не пришел бы с этим вопросом к Глухарю. Но, припомнив эту довольную улыбку на его лице, Щегол подумал, что все должно быть на поверхности. Щегол прикрыл глаза, стараясь найти правильный ответ для этой загадки. Сорока действительно охраняла свою комнату, точно сторожевая собака. Она готова была вгрызться в горло тому, кто заберется на запрещенную территорию. Проводя эту параллель, Щегол пришел к выводу, что комната и все, в ней находящееся, для Сороки являются чем-то ценным и значимым. Чем-то, что больше никто не должен видеть, чем-то личным.

– Там есть что-то дорогое ей? Что-то личное?

– Комната и есть это личное. На стенах ее переживания и мысли. Все, что она не может вынести во внешний мир. – Глухарь прокрутил соломинку между пальцев. – Ее комната – ее душа, куда она тоже никого не впускает.

Щегол поджал губы. Если комната Сороки была такой красочной и по-детски забавной, неужели и внутри она точно такая же, раз это и есть ее внутренний мир? Стало смешно, ведь звучало это так глупо. Зачем строить замки и дворцы, когда в конечном итоге ты вынужден их прятать глубоко внутри, чтобы, не дай боже, кто не разрушил их. Зачем огораживать прекрасное чем-то колючим и грубым, если никто так никогда и не узнает об этих красотах? Издалека раздался крик Сокола о том, что еда готова и все могут собираться на ужин к «буханке».

Там уже Чиж, Сорока и Сизый уминали мясо, накрывшись банными полотенцами. Похолодало, и теперь они мерзли, дрожали от слабого ветерка и все так же смеялись из-за того, что у Чижа стучали зубы, а у Сороки посинели губы от холода. Сизый стоял между ними как ни в чем не бывало, все такой же задорный и жизнерадостный, лишь только кончики его пальцев слегка тряслись от холода. Заметив Глухаря и Щегла, они радостно замахали руками, освобождая место возле багажника машины, где поместили тарелку с готовым шашлыком.

– Зря ты с нами не пошел. – Сизый двинул тарелку ближе к краю. – Было весело, и теперь не жарко.

– Ага, – Чиж дожевал кусок мяса. – Теперь нам холодно.

– Да вы вообще слабаки. – Сорока вскинула подбородок. – Я бы еще часа два могла купаться.

– Ты на губы свои посмотри, – Сизый громко рассмеялся. – И послушай, как Чиж дрожит. Его можно в машину посадить, и все подумают, что она заведена. Дать тебе второе полотенце?

– Себе оставь. – Чиж слегка повел плечом. – Мне не холодно.

Несмотря на отказ, Сизый все равно достал из сумки полотенце, которое предназначалось Щеглу, и накинул Чижу на плечи. И пусть Чиж почти сразу скинул его с плеч, Сизый все равно довольно улыбнулся. Лучи солнца отражались от машины, а вода переливалась на этом свету. Еда была вкусной, вечер теплым (если предварительно не искупаться в реке), а дальнейшие дни не такие суровые, как могли бы быть. Теперь все должно стать спокойнее, без жуков и тараканов.