…Пусть опустеют небеса. Пусть станут черными леса. Пусть перед сном предельно страшно мне будет закрывать глаза. А ты останься в стороне – белей черемухой в окне и, не дотягиваясь, смейся, протягивая руку мне…

К этому можно было привыкнуть. Вполне можно было привыкнуть жить на заброшенном складе. Весна выдалась жаркой, с редкими дождями, и лето предстояло теплое, но не засушливое. Чтобы выжить, приходилось наведываться в дом Филина, чтобы пополнять запас одежды и необходимых вещей. Спальные мешки, обувь, котелок и подобные атрибуты выживания. Поначалу было тяжело, но другого благоприятного выбора не было, поэтому они смирились с тем, что имели. Помимо необходимых вещей, Скворец то и дело прихватывал с собой что-то из арсенала Филина и, чтобы Дрозд не видел этого, хранил оружие под половицей, под своим спальным мешком. Дрозд устроился на работу помощником столяра в небольшую мастерскую. Платили там немного, но обещали, если Дрозд будет прилежно учиться, то вскоре сможет зарабатывать как настоящий мастер. Он и тешил себя надеждами, что через год сможет снять всем им квартиру, а сейчас хотя бы обеспечит продуктами.

Коллективно решили, что Скворцу лучше не высовываться, ведь благодаря повязке на глазу он за километр выделяется. И если вдруг он попадется людям, что пытали его, то они непременно решат закончить начатое. Нельзя было сказать, что Скворец особенно счастлив от этого решения, но тень пережитого все еще говорила в нем страхом.

Если со страхом бороться он научился в детстве, тем более когда рядом были близкие люди, на которых ты можешь, без сомнения, опереться, то с новоприобретенной озлобленностью справляться он не умел. Она появлялась в самые непредсказуемые моменты и накрывала с головой. В такие моменты он чувствовал себя диким зверем, что сейчас заперт в клетке. Стоило ему прикоснуться к повязке, как он тут же видел и чувствовал все то, что с ним сделали, словно этот день еще не прошел и больше никогда не закончится.

Порой его посещали мысли, что лучше бы он тогда умер и ему не пришлось бы мучиться всю оставшуюся жизнь с воспоминаниями о том ноже, что безжалостно резал его плоть. Все его тело покрыто воспоминаниями о том дне. Когда он сидел на том стуле в доме, перевернутом кверху дном, то чувствовал себя героем. Только у каждого героического поступка есть завеса, за которой герой вздрагивает от любого шороха, а по ночам умирает, в сотый раз переживая день, когда за ним не пришли.

Обуздать ярость ему помогали тренировки. После того как Скворец лишился глаза, ему приходилось заново учиться стрелять. То, что из-за этих людей он потерял единственное свое умение, подливало масла в огонь. И когда у него не получалось добиться хотя бы минимального успеха, Скворец буквально сходил с ума. Мысли о том, что без Филина он не сможет осилить все, чему тот учил его, настигали его ночью, днем и ходили по пятам чуть ли не каждую секунду его бесполезного существования. Попадать в цель он научился, только вот стабильность, которой обучал его Филин, исчезла без остатка, и теперь Скворцу предстояло заново пройти в одиночку тот путь, что он шел два года под чутким руководством Филина. Никакое утешение от Соловушки и Дрозда не спасало его от этой кипучей ядовитой ямы, в которой он увязал все сильнее с каждым днем. Соловушка и Дрозд поддерживали его, но не там, где нужно. Они не знали ничего о том, что Скворец переживает не из-за приобретенной инвалидности, а из-за беспомощности и невозможности тренироваться двадцать четыре часа в сутки. Ему выпадали жалкие минуты, пока их не было в их импровизированном доме, но это было так мало, чтобы хоть немного приблизиться к былым навыкам.

– Я пойду в дом Филина. – Соловушка мягко положила руку на плечо Скворцу. – Пройдусь по комнатам. Быть может, осталось еще что-то первой необходимости. Не скучай. – Она склонилась и поцеловала его в макушку каштановых волос.

– Я с тобой.

– А если тебя увидят? – Соловушка поджала тонкие губы и слегка улыбнулась. – Мне всегда казалось, ты, наоборот, хочешь подольше побыть один. Пока нас с Дроздом здесь нет.

– Тебе показалось. Я хочу пойти с тобой. Плевать, если увидят. – Скворец поднялся с бетонного пола и направился в сторону выхода.

– Как знаешь. – Она пожала плечами и надела на голову кепку, что забрала из дома Филина в последний раз.

За бетонными стенами стояла двадцатиградусная жара, но, чтобы не светить отсутствующим глазом, Скворцу все равно пришлось надеть кофту с капюшоном и натянуть его до упора, словно он черепаха. До лесополосы, что отделяла дом Филина от города, было идти двадцать минут. А уже потом, когда людей на улицах станет поменьше, можно будет снять капюшон. Скворец надеялся, что однажды он перестанет чувствовать повязку, эту инородную тряпку на своем лице. Что однажды он перестанет чувствовать неполноценность и желание смотреть на мир во все глаза, чтобы компенсировать эту недостающую часть изображения. Каждую минуту он ощущал, будто ему связали руки, чтобы он не имел возможности двигаться и мог пошевелить лишь кончиком пальца ноги.

Он не хотел идти в больницу, боялся, что его найдут и перережут горло. Боялся, что на его шрамы будут смотреть люди. Боялся, что для них он будет диковиной зверушкой. Соловушка отвела его чуть ли не за руку. Она убедила его, что ему могли повредить нерв, и если пойдет заражение, то зараза запросто доберется до мозга. Он не помнил, сколько они там пробыли, в памяти остались лишь отрывки: как его заводят в кабинет, куда-то ведут, что-то вкалывают, а все остальное потонуло во мраке. Соловушка сама разговаривала с врачом, все объясняла и даже смогла договориться с доктором обойтись без обращения в милицию, с условием, что Скворец регулярно будет приходить на приемы. Денег на протез у них не было, поэтому женщина-врач предложила ему пока что носить повязку, а если решат, потом подобрать замену. Скворец махнул на это все рукой, поскольку для него не имело значения, как именно не видеть – в повязке или с протезом. Но Дрозд пообещал, как только они решат вопрос с жильем, то обязательно накопят ему на протез.

В последние дни его мучил вопрос, где же все-таки находятся те деньги, из-за которых он чуть не погиб. В доме их быть попросту не могло, поскольку его перерыли бандиты, да и сами они в детстве изучили каждый его закоулок. Но кабинет Филина был под запретом, видимо, не только из-за прохода в подвал с оружием. Наверняка там есть какие-то зацепки, которые сможет понять только он. Ведь только ему Филин доверял, только ему показал свой арсенал. Если они найдут деньги, то больше не придется ютиться в бетонных стенах и спать на холодном полу. Если они найдут деньги, то смогут позволить себе сбежать из этого города и жить так, как когда-то хотели. Только бы найти эти деньги, и все проблемы решатся сами собой.

– Я соберу оставшиеся теплые вещи, чтобы к осени меньше таскать. И спать чтобы было не так проблемно.

Соловушка тяжело вздохнула и вошла в дом. На самом входе половицы были пропитаны кровью, которую уже невозможно вывести полностью. Это была кровь мужчины, которого убил Скворец. Его тело чудесным образом пропало, когда они вернулись в первый раз, и осталось лишь кровяное пятно, что не давало забыть все происходящее в этом доме. Эту тайну Дрозд сохранил, как и то, что Филин тренировал Скворца. Он соврал Соловушке, что не знает, откуда кровь на входе, и, вероятно, бандиты устроили потасовку между собой, раз упустили Скворца. Это звучало так глупо, что Скворец до сих пор сходил с ума от того, что Соловушка поверила. Или сделала вид, что поверила.

– Смотри, что нашла! – Соловушка вышла из спальни, держа в руках гитару, на которой часто играл Филин.

Только Скворец обернулся, чтобы взглянуть на Соловушку, как в горле встал ком. Он сам воздвиг Филина на пьедестал, словно идола, а теперь пожинал плоды стремления стать таким же. Его сердце сжималось до боли в ребрах от того, что он один переживал эту горечь утраты. Дрозд и Соловушка зациклились не на боли от потери родителя, не на жажде мести обидчикам, а на желании выжить и держаться вместе.

– Давно я не слышал, как он играл.

– Хочешь, я для тебя сыграю? – Соловушка медленно подошла к Скворцу. – Я немного умею.

– Ту, которую я впервые услышал в твоем исполнении, – Скворец наклонил голову набок. – Про город, что под небом голубым.

Соловушка села на кресло, которое тоже не осталось без внимания взломщиков, и было выпотрошено. Золотистую гитару она опустила на колено и начала перебирать струны. Скворец отметил, что манера игры у них с Филином была одинаковой. Струны переливались мелодией, а Соловушка пела ей в тон. Она прикрыла глаза, благодаря чему Скворец мог вдоволь налюбоваться ей.

Вся эта ложь, что придумал Дрозд, доставляла не меньший дискомфорт, чем отсутствие глаза. Раньше он чувствовал с Соловушкой единение и душевную близость, а теперь между ними встала стена лжи, которую воздвиг Дрозд. Иногда ему казалось, что Дрозд выдумал эту ложь не ради Соловушки, не ради их безопасности, а всего лишь ради самого себя. Соловушка была совсем ребенком, когда их мать жестоко убили, и маловероятно, что она помнит хоть что-то. Но Дрозд все помнил в мельчайших подробностях. Он решил надеть розовые очки, стекла которых насквозь пропитаны ложью, чтобы не принимать жестокую реальность, где они снова в опасности. Но страхи Дрозда не должны распространяться на них. Они не должны сказываться на их взаимоотношениях с Соловушкой.

– Соловушка, – едва слышно позвал Скворец. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Она перестала играть и улыбнулась Скворцу так же легко и безмятежно, как и всегда. И возможно, если бы Скворец посмотрел на нее чуть дольше, то поменял бы свое решение. Соловушка была чиста и невинна, как самая невозможная мечта. Она оставалась тем оставшимся светом, которого Скворцу недоставало с той самой ночи, как его пытали. Но тьма начинала переполнять его, и если бы он не отдал часть своей тьмы Соловушке, то сошел бы с ума.

– Что такое?

Смотреть на нее вот так, когда между ними лежала лишь старая гитара, было невозможно. Скворец не мог оторваться от голубых глаз, что стали еще ярче из-за солнца, играющего лучами за стеклом. Она приоткрыла рот, чтобы сказать что-то еще, но так ничего и не сказала, потому что губы Скворца тут же впились в ее собственные. Рука, что еще совсем недавно перебирала струны на гитаре, зависла в воздухе, а вторая мягко опустилась в темные волосы Скворца. Он отстранился и посмотрел на Соловушку.

– Я могу нас защитить. – Его голос звучал с хрипотцой, а глаза были опущены в пол.

– О чем ты?

– Ты мне веришь? – Скворец нахмурился и поджал губы.

Соловушка ничего не ответила. Ее взгляд из легкого и безмятежного превратился в тревожный и взволнованный. Она дотронулась до ледяных рук Скворца, чтобы выразить свое доверие к нему, и этот жест говорил громче всяких слов. Скворец расстегнул кофту и из рукава достал тот самый нож, что лишил его глаза. Скворец собственноручно пришил к рукаву специальный карман, чтобы нож не выпадал и не ранил его. Ему показалось, что Соловушка осознала все без лишних объяснений, но Скворец так боялся, что она поймет все неверно и отвернется от него.

– Соловушка, послушай, я могу нас всех защитить.

– Скворец, пожалуйста, я…

– Прошу, дай мне договорить. – Слова не имели смысла, если они ничем не подкрепляются. – Возьми уголь из печи и нарисуй на стене круг.

Соловушка сделала так, как он сказал, не задавая больше лишних вопросов. Скворец хотел доказать ей, что она может положиться на него и никого не бояться. Соловушка может опереться на него и всегда рассчитывать на поддержку и защиту, как он рассчитывает видеть ее рядом с собой. Скворец замахнулся ножом, как учил его Филин, и, не дергая кистью, выполнил самый чистый бросок в своей жизни, загоняя нож в самый центр начерченного круга. Он посмотрел на Соловушку, страшась встретиться с тем взглядом, которым одарил его Дрозд после того, как Скворец убил своего мучителя. Но Соловушка не изменилась в лице, а лишь слегка сочувственно свела брови над переносицей. Казалось, что нож был выпущен не в стену, а ей в грудную клетку.

– Он тренировал тебя. – Ее голос стал звучать тише. – Как долго?

– Два года.

Она кивнула и шагнула вперед, вставая напротив Скворца. Соловушка была ниже его на голову, поэтому ей пришлось вскинуть подбородок, чтобы посмотреть в темный глаз Скворца своими стекляшками. Соловушка слегка дотронулась до знакомого лица и провела пальцами по грубой коже.

– Только нож?

– Не только.

– Хорошо. – Она подошла к стене и поднесла руку к ножу, но тут же отдернула ее, даже не прикоснувшись. – Ты уверен в том, что справишься?

– Уверен.

– Я не стану даже прикасаться к нему. И ты должен кое-что пообещать мне.

– Для тебя, что угодно.

– Ты останешься жив.

– Я обещаю, что защищу вас.

– Нет, Скворец. – Она махнула головой и опустила встревоженный взгляд. – Один человек уже давал такое обещание, и сейчас его нет рядом. Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы ты был жив. Если пообещаешь мне это, я приму тебя и позволю пойти туда, куда ты решил влезть.

Соловушка снова встала перед Скворцом так близко, что он мог слышать ее дыхание и ощущать его на собственной шее. Однажды Филин тоже просил пообещать ему, что его дети будут жить счастливой жизнью. И Скворец без задней мысли дал слово. Он поклялся, что в случае чего подставит свою грудь. В конце концов, это справедливая плата за жизнь, которую подарил ему Филин. Но клятва, которой требовала Соловушка, шла вразрез с тем, что он обещал Филину. Однажды Филин сказал, что, если Дрозд и Соловушка останутся одни, выжить сможет только один, поскольку второй пожертвует собой без остатка. Если из двоих выживает один, то из троих выживают лишь двое. И Скворец был готов к такому исходу до этого самого момента.

– Обещаю, только тоже попрошу тебя дать мне обещание. – Скворец наклонился к ней и поджал губы. – Ты останешься со мной. Ты дашь мне свет, когда я буду тонуть во тьме. Ты не оставишь меня одного, как бы сильно я ни заблудился.

– Обещаю.

– Не позволь мне стать Хитклиффом, моя милая Кэтрин[7]. – Скворец запустил свои пальцы в волосы девушки. – Не покидай меня, не отказывайся от меня, прошу.

– Я не оставлю тебя, Скворец. Я люблю тебя, помни об этом. Мне не важна твоя сила и защита. Я люблю тебя, потому что ты есть. – Соловушка прикрыла глаза. – Мне очень жаль, что все так вышло.

* * *

Вернулись в здание они под вечер. Соловушка позволила Скворцу тренироваться в стрельбе и смотрела на его успехи со стороны, не отрывая взгляда от пистолета. Теперь Скворец мог спокойно возвращать свои умения при ней, избегая лишь Дрозда, который целыми днями пропадал на работе. Это можно было считать маленькой победой, поскольку, несмотря на свои секреты, он сумел сохранить доверие самого близкого человека. Нельзя было сказать, что Соловушка приняла это легко. Она была осторожна, словно кошка, но не позволяла этой осторожности перерасти в бесконтрольный страх, как это было с Дроздом. Соловушка доверяла Скворцу, но не питала доверия к его выбору. Как бы этот выбор ни стоял у нее поперек горла, она пошла на уступки ради любимого человека.

Дрозд сидел на крыльце здания, ожидая их из вылазки, что не должна была занять столько времени. Его взгляд скользнул по Соловушке, и, одарив ее мягкой улыбкой, Дрозд посмотрел на Скворца. Это был тяжелый взгляд человека, который испытывал одновременно страх и злость, который не знал, что ему делать. Скворец коротко кивнул Соловушке, чтобы та шла наверх, поскольку им с Дроздом нужно поговорить, и та без задней мысли оставила их внизу. Дрозд жестом пригласил Скворца сесть рядом на крыльцо, и тот сел.

– Ты как? – Дрозд говорил тихо, и Скворца накрыли воспоминания того дня, когда на них напали.

– В порядке. А ты?

– Ты продолжаешь, так ведь? Ты не оставил идею отомстить?

– Ты себя слышишь? – Скворец засмеялся. – Как я могу это оставить. Глупо было рассчитывать на то, что я вдруг передумаю.

– Я надеялся, что ты передумаешь. Это было бы правильно. – Дрозд посмотрел на Скворца и устало вздохнул.

– Правильно?! А правильно разрушать чужой дом и пытать меня?! Нет, Дрозд, больше нет ничего правильного. Есть только месть. Это то, ради чего я выжил.

– А я думал, ты выжил ради нас. Хотя бы ради нее.

– Ради вас и ради нее я заставлю их всех заплатить. За Филина, за дом, за спокойную жизнь.

– Ты не сможешь. – Дрозд вскочил с крыльца и встал перед Скворцом. – Ты еще ребенок, который верит, что весь мир ляжет к его ногам. Там взрослые мужики, которые убивают людей по щелчку пальца, а кто ты? Мальчик, которого обидели. Мы можем забыть обо всем этом и начать сначала.

– Дрозд. – Скворец поднялся с крыльца и встал напротив. – Я перестал быть ребенком в тот момент, как в меня вонзили нож.

И когда только Скворец успел так вырасти? Когда он стал выше Дрозда и в какой момент его голос стал звучать грубее? Дрозд сумел заметить это только сейчас. Только сейчас он увидел то, чего так сильно боялся. Скворец действительно больше не ребенок. Он юноша, чью душу окутывает тьма и жажда мести с каждым днем только сильнее. Страшнее всего не то, что Скворец и в правду мог противостоять этим людям и даже отомстить, а то, что Дрозд понятия не имел, как его остановить.

– Ты всех нас погубишь. – Дрозд погрузил пальцы в свои волосы и отошел на несколько шагов назад. – Ведь ты уже погубил себя.

– Иногда приходиться отказываться от чего-то. – Скворец направился в здание. – А я не хотел отказываться от вас.

Скворец ушел к Соловушке. Он рассказывал ей о том, что они скоро уедут и оставят это здание и этот город. Рассказывал, как они будут жить втроем в другой стране, не нуждаясь больше ни в чем. Его пальцы путались в ее волосах, а сам он не мог оторвать взгляд от ее улыбки. Соловушка послушно вторила ему и сама верила этим мечтам, позволяя им разрастаться до невероятных масштабов. Скворец целовал пальцы на ее руках, пока Дрозд все еще был на улице, и обнимал так крепко, как не мог обнять рядом с Дроздом. Он рассказывал ей, как совсем скоро все изменится, и сам начинал верить в эти сказки.