…Долго по полу кровь разливается. Долго капает кровь с кулака. А в отверстие небо врывается, и лежат на башке облака…

Голова раскалывалась от тупой боли. Казалось, страдал не только затылок, но каждая клеточка тела. Хотелось верить, что сейчас, когда откроешь глаза, то увидишь потолок спальни, а после будет завтрак и обычный спокойный день на огороде. Но как только Скворец пришел в себя, мысли встали на свои места, и мечты о прекрасном прошлом разбились о суровую реальность, где его руки немели, перетянутые жестким канатом. Желудок скрутило от беспомощности и боли, что простиралась на все тело. Скворец открыл глаза, и его окатило новой волной отчаяния. Он сидел на стуле, руки и ноги были привязаны, а вокруг ходили люди.

Двое мужчин перерыли дом Филина и разворошили каждый шкафчик на кухне и в гостиной. Некогда уютное место, которое Скворец считал домом, неизвестные превратили в свалку из вещей, разбросанных по полу. К горлу подступил неконтролируемый приступ кашля, после которого по подбородку стекла густая кровь, что смешалась со слюной. Скворец вспоминал, что получил прикладом по подбородку, затем по ребрам, и последней каплей стал неслучайный удар затылком об угол тумбы. Тело ныло так, словно только что прошло через мясорубку, что, в общем-то, не особо отличалось от реальности. Больнее всего становилось от осознания, что это еще не конец, раз люди еще в доме.

– Проснулся? – Чья-то грубая рука вцепилась в волосы Скворца, задирая его голову вверх. – Ну, поболтаем, что ли. А то вырубился ты что-то быстро. Не успели познакомиться. – Мужчина отпустил волосы и сел на корточки перед Скворцом.

Его лица не было видно под балаклавой, но карие, почти черные глаза не сулили ничего доброго. В них Скворец не мог увидеть ничего. Ни жалости, ни злости. Буквально пустота, которая так и норовила засосать Скворца. Руки его тоже были скрыты под перчатками. И самые страшные предположения Скворца могли сбыться: глупо не надевать перчаток, когда едешь убивать или пытать.

– Рассказывай. Где деньги?

– Понятия не имею, о чем вы. – Голос Скворца звучал взрослее и безразличнее, чем обычно.

– Правда? Ну ладно, тогда ступай. – Мужчина поднялся на ноги, а после, ухватившись за затылок Скворца, снова ударил его по лицу. – Ни хуя подобного. Размечтался.

Сломали ли ему нос или же опять попали по челюсти, Скворец не мог понять, потому что лицо болело от самого лба до подбородка. Словно кожу с него содрали острым лезвием, а сейчас все это прижигают утюгом. Но кожа все еще была на месте, а утюг, видимо, ждал впереди. Скворец со всей силы желал отстраниться от этой боли и превратиться просто в бездушное тело. Это тело не будет болеть, переживать о спасенных Дрозде и Соловушке. Это будет просто тело, которому не страшны удары и предстоящие ранения.

– Папаша твой очень нас обидел. Прикарманил большие деньги и свалил. Ну, думаю, ты и так знаешь. – Мужчина похлопал Скворца по колену. – Это ведь все было после того, как вашу мамку грохнули в коммуналке. – Он сально засмеялся, от чего тошнота подобралась к горлу. – Ты сын глупого животного, что не знает, кого можно обижать, а кого нельзя. Не только глупого, а еще и трусливого. Бегал этот несчастный тушканчик всю жизнь, благородного оленя из себя строил, детишек спасал, а как выродки выросли, то сбежал в одну харю, лишь бы задницу свою прикрыть.

– Врешь ты все! Он не мог нас бросить! – Скворец закричал, срывая и без того хриплый голос.

– Жить хочешь? Говори, где деньги. Или, может, нам твою сестричку поискать, да с ней сыграть в одну игру, чтобы раскололась. – Черные глаза сощурились, и даже сквозь балаклаву Скворец почувствовал эту липкую и грязную улыбку.

При упоминании Соловушки сердце заколотилось сильнее, а дрожь в конечностях усилилась. Они не должны их найти. Не должны узнать, что Скворец не тот, за кого они его принимают. Какова вероятность того, что они отпустят его, если он скажет, где деньги? Какова вероятность, что Скворец вообще знает, где деньги? Почему он не додумался спросить об этом у Филина? И почему ему хватило лишь упоминания о том, что Филин украл крупную сумму?

Он ведь не мог сбежать, верно?

Он не мог…

Мужчина обошел Скворца и остановился сзади так, чтобы Скворец не видел его. Такое расположение делало Скворца еще уязвимее. Он прикрыл глаза, чтобы прислушиваться к малейшим движениям и быть готовым ко всему. Мужчина просто стоял и стучал ботинком в такт мелодии, которую напевал себе под нос. Рывком он вцепился в шею Скворца и сдавил горло так, что воздух мигом вышел из легких. Скворец распахнул глаза и попытался сделать вдох, но рука только сильнее сдавила шею. Пальцы рефлекторно разжимались и будто бы искали опоры, чтобы вдохнуть желанный воздух. Когда сознание начало мутнеть, а перед глазами поплыл вид разрушенного дома, мужчина разжал хватку. Глаза слезились, и от стремительного потока воздуха Скворец закашлялся. Он поднял взгляд на мучителя, что снова встал перед лицом.

– Ты умный сильно? Партизана из себя строишь? Так я сейчас быстро хуйню эту из тебя выбью. Кто тебе за это спасибо скажет? Твой батя или та девчонка? – мужчина обернулся на своего товарища, что рылся в ящике. – Мельник, поищи девчонку. В доме ее нет, иначе он бы уже запел. А значит, где-то в округе. Поезжай, прокатись, а я с ним закончу.

Второй мужчина, что за это время не проронил ни слова, вышел из дома, и Скворец услышал, как загудел мотор. Все звуки до него доносились словно через пелену, словно уши заложило, как под водой, и вынырнуть никак не получалось. Нельзя показывать, что страшно. Нельзя, чтобы они видели, как сильно он боится их. Нельзя самому принимать этот страх, иначе маска альтруиста и героя мигом рухнет, и он останется всего лишь случайной жертвой обстоятельств. Мальчиком, который хотел, чтобы его семья была в безопасности. Подростком, на чьи плечи взвалили обязанность быть защитником, подобно сторожевой собаке. Сложно строить из себя защитника, когда сам до боли в горле нуждаешься в защите.

– Говорить сам ты не хочешь. Хорошо. – В руке мужчины блеснул нож с резной рукоятью из кости с различными завитками. – Я своего рода волшебник, умею заставлять людей петь, как миленьких. Этот нож уникален. Его лезвие настолько острое, что может без труда перерезать горло человеку. Если этим ножом слегка провести по коже, то он тут же разрежет ее. – Он продемонстрировал это, и на подушечке его пальца выступила кровь. – Но если всадить этот нож немного глубже, то можно повредить важные органы. Хочешь, покажу?

Одним рывком мужчина разорвал на Скворце рубашку, обнажая его вздымающуюся грудь. Скворец зажмурился, надеясь, что сейчас все закончится. Лезвие ножа аккуратно скользило по ребрам, животу, груди и совсем рядом с шеей. Сначала было почти не больно. Но потом каждый порез заныл, защипал, и жгучая боль по всему телу окутала его с такой силой, что хотелось кричать, что есть мочи. Когда Скворец открыл глаза и взглянул вниз, он не сразу понял, что смотрит на себя. Порезы понемногу кровоточили и уже залили штаны. Среди всего этого месива невозможно было разобрать, где порез, а где просто спекшаяся кровь. С каждым вздохом, когда его грудь наполнялась воздухом, кровь текла сильнее. Было видно, как крупные капли наливались на ране, а потом падали по прочерченной дорожке вниз. Шок притуплял боль, но от вида собственного тела, превратившегося в кусок кровавого мяса, Скворец не смог сдержать крик. Молодое тело здорового парня стало похожим на тушу поросенка, которую только что освежевали. Его охватили рыдания и дрожь, что только сильнее провоцировала кровотечения.

– Уже сдался? Мы же только начали. – Мужчина прокрутил нож между пальцев.

– Пожалуйста, хватит, я не знаю, где деньги.

– Пиздишь, как дышишь. А я могу устроить, чтобы ты больше не дышал.

– Я, правда, не знаю. Мне больно. Мне страшно.

– Тебе страшно? – Мужчина поднялся на ноги и обошел Скворца вокруг. – Наверное, мучительно смотреть, как тебя режут. Наверное, очень страшно терпеть эту боль, зная, что она не прекратится. Хочешь, я закончу эти мучения?

У Скворца не осталось сил. У него не было сил оставаться героем, которого растил Филин. Он снова вернулся в детский дом, когда его избивали ногами, душили подушкой, не слушая мольбы о пощаде. Сколько раз он плакал, чтобы его отпустили? Сколько раз получал скакалкой по ладоням за то, что стащил кусок хлеба, когда его наказывали? Все эти воспоминания снова плыли на поверхности, прорвавшись из-под толстого слоя мирных лет жизни с Филином.

– Хочу! – Он поднял взгляд на мужчину. – Я умоляю, прекратите.

Вспышка. А после резкая боль где-то изнутри. Он не сразу понял, что произошло, пока не почувствовал горячую лужицу крови, стекающую по правой щеке. Правая сторона лица горела с такой силой, будто прямо сейчас на ней полыхает лужа керосина. Скворец закричал, что есть сил и согнулся пополам, чтобы хоть на секунду постараться унять нарастающую боль. Никакой шок не спасал от этой агонии, а осознание того, что произошло, делало только хуже. От резких движений порезы снова начинали гореть, и Скворец, наверное, не мог назвать ни одной части тела, что не болела бы. Его трясло, словно он простоял на морозе в одних трусах несколько часов. Эта кровавая дорожка вела только к одному – к смерти. И дорога эта была долгой и мучительной.

Страх, боль, обида и ненависть смешались в одно сплошное месиво, а понимание, что сейчас руки Скворца связаны и он не может помочь даже себе, делало его только злее. Он сжал челюсть с такой силой, что почувствовал скрежет зубов. Скворец вскинул голову и посмотрел в глаза мужчине, что стоял, самодовольно сложив руки перед собой. Лицо мучителя расплывалось, а после вновь превращалось в четкую картинку. Он наклонился к парню и обхватил его подбородок. Грубые пальцы под перчатками крепко обхватывали ноющую плоть и причиняли боль одним касанием.

– Скажешь, где деньги?

– Я вас всех убью. – Плевок сгустком крови оставил след на подбородке мужчины. – Я вас убью. Убью.

– Поживем – увидим. – Он довольно улыбнулся. – Я смотрю, тебе это все нравится. Мазохист своего рода? Схожу за паяльником, а потом еще попиздим.

Вальяжным шагом мужчина покинул комнату, а после вышел на улицу. Тело Скворца походило на дом Филина. От прежнего состояния осталось лишь название, а то, во что они превратились, сейчас сложно было узнать. Скворец боялся представить, как он выглядит со стороны. И не дай бог ему взглянуть в зеркало, ведь тогда он бы попросту не узнал в отражении себя. За каждый шрам на теле, за каждую каплю крови и за каждое слово, сказанное в адрес его семьи, он отомстит. Скворец настолько окунулся в мечты о том, как собственноручно выкалывает черные глаза этого мужчины, а после вспарывает ему живот его же ножом, что не заметил подошедшего со спины. К горячим связанным рукам кто-то прикоснулся холодными пальцами.

– Что ты здесь делаешь?! – Скворец громко зашипел. – Ты должен быть с Соловушкой.

У Дрозда не сразу нашлись слова, после того как он увидел лицо Скворца. Правый глаз отсутствовал, а вместо него был лишь кровавый сгусток, что уже вытек на щеку. Нос и челюсть опухли от многочисленных ударов, и повсюду была кровь. Скворец больше не был похож на себя. И если бы Дрозд не знал, что его брат остался в доме, как приманка, то ни за что не узнал бы этого человека перед собой. Дрозд постарался не всматриваться в Скворца, чтобы сохранить самообладание и закончить с веревками. Но даже когда он не глядел на Скворца, перед глазами то и дело появлялся этот образ измученного, заплаканного, кровавого лица, что несколькими часами ранее принадлежало его брату.

– Спасаю тебя. Мы же семья. Каким я бы был братом, если бы бросил тебя здесь. Мы всегда должны быть друг за друга.

В такие моменты принято начать геройствовать и уговаривать человека уйти, но Скворец изжил из себя все геройство, и осталась лишь злость и слабость по всему больному телу. Когда руки и ноги стали свободны, Скворцу потребовалась буквально секунда, чтобы размять их, прежде чем схватить нож, которым еще недавно истязали его тело. Сомнений не осталось, и он отложил невыносимую боль на дальнюю полочку, чтобы исполнить задуманное.

– Что ты делаешь, уходим!

– Спрячься. – Слово скорее походило на приказ, нежели на просьбу.

Дрозд слушался беспрекословно. Возможно, из-за чувства вины за то, что сотворили со Скворцом. Скворец не был так глуп, чтобы брать в руки огнестрельное оружие после лишения глаза, и не был так уверен в себе, чтобы вступать в драку раненым. Он встал прямо напротив двери, вооружившись клинком, что насквозь пропитался его собственной кровью. Мужчина вышел из дома без оружия, и винтовка его осталась лежать на кухонном столе. А паяльником не дерутся.

От злости, захлестнувшей Скворца с головой, картинка перед лицом мелькала в замедленном действии. Когда дверь распахнулась, он без труда вонзил нож прямо в горло обидчику. Чужая кровь захлестнула его, и теперь не осталось ни сантиметра чистой кожи. Скворец навалился сверху, не прекращая вонзать клинок в мужчину. Толку от этого не было никакого, ведь тот уже был мертв. Но Скворец не переставал протыкать безжизненный труп. Казалось, что если Скворец прекратит, то мужчина снова вскочит на ноги и продолжит пытки. Даже со вспоротым животом и безжизненным взглядом он может убить Скворца. Может выколоть ему оставшийся глаз и продолжить душить. Скворец не мог этого допустить. Не мог оставить ни шанса этому гаду, поэтому безостановочно протыкал его тело, чтобы труп перестал походить на человека.

– Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Картинка начинала темнеть, а раны расходиться вновь. И только после того, как Дрозд вцепился в плечи Скворца и оттащил его в сторону, он сумел остановиться. Скворец поднял взгляд на Дрозда и увидел животный страх, что впитался в его лицо навсегда. Скворец помнил, как Дрозд пугался громких звуков, резких движений, но этот страх он запомнит на всю свою жизнь. Он был совершенно другим. Глаза Дрозда в ужасе распахнулись, а грудь безостановочно вздымалась от ужаса. Скворец решил, что Дрозд испугался того, во что превратился их дом, чужих людей с оружием. Но он сильно ошибался.

– Нужно уходить, – Дрозд, наконец, смог прийти в себя.

– Есть еще один, он скоро вернется, и я разберусь с ним.

– Нет, – плечи Дрозда передернулись. – Не сейчас. Ты сам еле отличаешься от трупа. Тебе нужно в больницу. – Его слова не имели никакого веса, и Дрозд устало потер переносицу. – Тебе нужно позаботиться о себе.

Скворец хотел возразить, начать спорить, как и обычно, но Дрозд обхватил его за плечи и обнял, давя на раненое тело. Несмотря на боль, Скворец не смел шелохнуться, он не решился даже дышать, потому что это был Дрозд. Это был Дрозд! Дрозд, который никогда не говорил ему теплого слова, теперь вернулся за ним и обнял его. Рука так и осталась болтаться в воздухе, сжимая нож. Голова заболела с такой силой, словно по ней колотили молотом несколько дней без перерыва, но Скворец так и не посмел высвободиться из этих холодных и совершенно неумелых объятий.

– Мы отомстим, обещаю. Вместе, как семья, но не сейчас, пожалуйста, пошли к Соловушке. – Это была не просьба, это была отчаянная мольба. – Пожалуйста, давай уходить. Позволь мне увести тебя отсюда.

– Ладно. – Скворец медленными шагами направился к потайной двери в кабинете Филина. – Собери аптечку, а я возьму оружие. У нас очень мало времени.

Дрозд накидал лекарства первой необходимости в пакет и побежал следом за Скворцом, что стоял в подвале напротив огромного арсенала Филина. Винтовки, ножи, пистолеты, разные виды пуль. Филин показал ему свою коллекцию год назад и рассказал, как сюда попасть в случае необходимости. Дрозд стоял позади Скворца, не произнося ни звука. Когда Скворец взял с собой то, чем мог уверенно пользоваться, то взглянул на Дрозда.

– Я должен был догадаться, почему он проводил с тобой так много времени. Я должен был, как старший брат, предотвратить это. – Дрозд виновато опустил взгляд. – Больно? Сможешь бежать? Я могу перевязать некоторые раны. Если что, опирайся на меня, я помогу тебе идти.

– Нет. Доберусь так. Завтра отведешь меня в больницу. – Скворец провел пальцем по лезвию, которым его еще недавно резали. – Он мог нас бросить?

– Я не знаю. Возможно, он уже мертв, а они решили просто поиздеваться над тобой, выставляя Филина злодеем.

Дрозд не смотрел на Скворца. Он боялся глядеть в это лицо, потому что в нем не осталось того мальчишки, с которым они враждовали в детстве. Кто-то чужой шел рядом с ним, неся в руках оружие. Кто-то чужой говорил с ним не своим голосом. Кто-то чужой, в кого превратился его брат, Скворец – воришка яблок. Рациональная часть понимала, что никто не останется прежним после такого, но в душе он боялся того, куда приведет их новый Скворец, больше походивший на стервятника.

Больше всего сердце у Дрозда болело потому, что все детство он укорял Скворца за то, что тот неизменный дворовый пес, дурак, что только смеется в лицо проблемам. А сейчас, когда лицо Скворца не выражало ничего, кроме злобы, жажды мести, а легкая тень беззаботности, что всегда присутствовала на лице, пропала бесследно, Дрозд мечтал вновь увидеть своего брата.

– Заброшенное промышленное здание. Наверх можно подняться по лестнице, и там безопасно. – Дрозд пропустил Скворца вперед, чтобы в случае чего поймать обессиленное тело.

Скворец сумел подняться без проблем, но как только под ногами появился бетон, он рухнул на колени, обессиленный болью по всему телу. Сил кричать или злиться уже не осталось, а больше всего хотелось лечь – даже на бетон – и уснуть. Пальцы рук безостановочно дрожали, но бороться с этой дрожью он не собирался. Подняться на ноги его могло заставить только одно.

– Скворец! – Соловушка выбежала к нему из-за стенки, где они расположили ночлег.

– Соловушка. – Парень с трудом поднялся на ноги и посмотрел на нее.

Ее глаза-стекляшки заблестели от слез, и она протянула руку навстречу измученному лицу. Несмотря на боль, Скворец позволил прикоснуться ей к правой стороне лица. Ее пальцы были холодными, как ледышки, и этот холод облегчал жгучую боль. Она боялась полноценно прикасаться в щеке и лишь скользила по ней, страшась причинить вред. Соловушке хотелось вжаться со всей силы в Скворца и раствориться в его объятиях, но истерзанная грудь останавливала ее. Но для Скворца ее присутствие само по себе было целебным. Теперь, когда он видел, ради чего это все было, он не жалел. Если ему придется еще раз рискнуть жизнью ради Соловушки, он, без сомнения, сделает это.

Скворец прикрыл оставшийся глаз, чтобы не видеть слез Соловушки, иначе он сам рисковал разрыдаться самым постыдным образом. Ему все еще было страшно, все еще было больно. Скворец сделал шаг навстречу Соловушке и уткнулся ей в шею, преодолевая боль. Она пахла домом, беззаботными вечерами с Филином и лесополосой, где они провели весь прошлый день. На Соловушке не было отпечатка того ужаса, через который прошел Скворец, и, глядя на нее, он мог представлять, что все это просто дурной сон. Как и в первый день их знакомства, он позволил ей обработать шрамы. В первый раз он положился на нее, потому что она случайно увидела раненую ногу, и в этот раз он мог доверить свое тело только ей. Больше не было больно, потому что он все еще жив, все еще любим той, которой отдал свое сердце.