…Снег за окном торжественный и гладкий, пушистый, тихий. Поужинав, на лестничной площадке курили психи. Стояли и на корточках сидели без разговора. Там, за окном, росли большие ели – деревья бора…

Щегол проснулся ночью от странного света, что проникал из-за двери. Это было похоже на чей-то фонарик, дрожащий в неуверенной руке. Немного поколебавшись, Щегол поднялся с кровати и медленными шагами вышел из комнаты. За окном сыпались крупные хлопья снега, и зима явно сулила большие сугробы и сильные метели. Как и говорил Глухарь. Завтра или уже сегодня должен наступить Новый год, и Щегол даже представить себе не мог, как Птицы будут его отмечать. Из-за этой интриги сохранялось приятное предчувствие праздника. Щегол искренне надеялся, что они придумают что-нибудь праздничное и уютное. Свет от фонарика снова дрогнул, и человек, сидящий за столом, обернулся. Его лицо слегка подсвечивалось и казалось еще более уставшим, чем обычно.

– Почему не спишь? – спросил шепотом Сизый и прокашлялся.

– Не спится. – Щегол пожал плечами. – А ты что делаешь?

– Пишу письма. – Он усмехнулся на этих словах и сгреб в руки листы бумаги.

– Хочешь отправить их семье? – Щегол удивленно огляделся по сторонам, будто кто-то мог их подслушивать.

– Конечно же нет! – Сизый поджал губы. – Я пишу их периодически для того, чтобы очистить голову от недосказанных слов. Можно представить, будто поговорил с теми, с кем не поговоришь.

– Обычно такие письма надо потом сжигать. – Щегол сел на пол рядом с Сизым и поджал колени к груди.

– А я не сжигаю. – Сизый сложил листы бумаги в большой конверт. – Может, когда-нибудь захочу перечитать. А может, пожелаю, чтобы кто-то это прочитал.

Если бы у Щегла была возможность написать такое письмо, где он может сказать все, что угодно, что бы он сказал и кому? Первым же вариантом была мама, с которой он так и не попрощался нормально. Но у Щегла не поднялась бы рука написать ей письмо, которое она не прочтет. Ведь тогда какой в этом толк? Ему легче жить с мыслью, что она думает, будто он уехал на заработки. Да и сам Щегол начинал верить в это. Он верил, что через год вернется к ней как ни в чем не бывало. А если сесть и написать ей письмо с прощанием, то эта странная фантазия разрушится. Щегол мог бы написать что-то своим друзьям, если бы только они у него были. В школе их оставалось много, в колледже поменьше. А потом круг его общения сузился до невозможного. Сейчас это даже кстати, ведь никто не будет искать его и скучать по нему.

– Не боишься, что кто-то их найдет и прочтет? – Щегол подпер одной рукой щеку.

– Они лежат под моим матрасом. – Сизый подмигнул Щеглу. – Вот ты знаешь, где лежат мои письма. Будешь их читать?

– Нет, конечно.

– Вот видишь. – Сизый тяжело вздохнул. – Можешь закрыть дверь в нашу комнату? А то я хочу форточку открыть и покурить, а Чиж проснется от холода и дыма. И будет тут ходить и бубнить.

Щегол кивнул и закрыл дверь, пока Сизый открывал форточку, которая скрипела, будто древнейший механизм. Расположившись на подоконнике, Сизый прокрутил в пальцах зажигалку и прикурил сигарету. Щегол сел рядом с ним, поближе к морозному воздуху, и посмотрел на Сизого, что медленно вдыхал сигаретный дым и так же медленно выпускал его изо рта в сторону открытого окна. Он прикрывал глаза, будто вместе с дымом растворялись все беды и проблемы, что окружали парня. Казалось, Сизый по-настоящему наслаждается этим своеобразным ритуалом.

– Ты не куришь?

– Нет, как-то не довелось.

– Если ответишь мне то же самое через год, то буду гордиться тобой еще сильнее.

Щегол скривил уголки губ и снова посмотрел за окно. Ветки сосен прогнулись под весом снега и теперь пытались дотянуться до земли. Щегол прикрыл глаза и ощутил небывалое спокойствие. Ему не спалось, а завтра будет очередной долгий и странный день, после которого у него, возможно, снова случится паническая атака. Но сейчас, в два часа ночи, сидя на подоконнике, он чувствовал себя на своем месте.

– Эти письма служат для меня своеобразной терапией. Если бы я не писал их, то точно бы сошел с ума в этом месте. Не хочу сказать, что здесь плохо, но, как я вижу, ты уже привык к этому сумасшествию, а значит, я могу говорить честно. – Сизый запрокинул голову назад. – Я так сильно скучаю по семье. – Он засмеялся на этих словах и снова посмотрел на Щегла. – Мне сложно представить, как было тебе. Ведь ты пришел сюда один. Не знал никого из нас и все равно доверился. Мне было проще благодаря Чижу. Я знаю его чуть ли не с самого детства. Мы вместе росли, ходили в одну школу и получали высшее образование тоже вместе. А потом вместе попали к Птицам.

– Из-за того, что вас ложно обвинили в чем-то?

– Типа того. – Сизый снова улыбнулся. – Я не жалею о своем выборе. И ни при каких обстоятельствах не пожалею, но… – Он затушил сигарету о подоконник. – Щемит иногда где-то внутри.

– Спасибо за честность. – Щегол кивнул. – Так я меньше чувствую себя белой вороной.

– Ты не ворона, а Щегол. – Сизый ткнул пальцем в кончик носа Щегла. – Закончим эту лиричную беседу. Если завтра будешь как сонная муха, не вини меня. Ты сам пришел сюда.

– Не буду. Ночь для слабости, день для бодрости.

– Нет. Слабость – не то слово. – Он нахмурился, словно пробуя на вкус это слово. – Думай другое. Ты можешь рыдать от тоски, а после выходить на поле боя и оставаться победителем. И это не определяет тебя как слабака или силача.

– Тогда не знаю. – Щегол облокотился на колени. – Остальные слова какие-то слишком приторные. Душевность или сердечность, например. Они странные.

– Согласен. – Сизый засмеялся. – Пусть будет искренность. Звучит неплохо.

– Ночь для искренности, а день – для бодрости.

* * *

Сорока кружила по скользкому асфальту в ботинках и, подняв голову к небу, языком ловила хлопья снега. Она то и дело поскальзывалась, но, размахивая руками во все стороны, как-то удерживала равновесие. Сизый со Щеглом плелись позади нее и молча наблюдали за этим спектаклем. Центр города, куда им довелось поехать в этот раз, оказался куда приятнее Восточного района. Там они старались появляться реже из-за слежки, но полностью отказаться от поездок в это неблагоприятное место не удавалось. Центр пестрел вывесками о предстоящем празднике, мерцающими гирляндами и елками, рядом с которыми фотографировались дети разных возрастов. На площади стояли ледяные горки – по ним скользили ледянки и улетали далеко за пределы этих горок под радостные возгласы детей.

– Почему она такая инфантильная? – Щегол скривился и кивнул на Сороку.

– Относись к этому проще. С ней может быть интересно, если она принимает тебя в свой круг.

– Еще чего придумал, – Щегол фыркнул, засовывая руки глубже в карманы. – Она как дикобраз. Сделаю шаг чуть ближе – и буду заколот. Безопаснее прятаться за спинами тех, у кого к ней иммунитет.

– Не будь так к ней предвзят. Она тоже часть семьи. – Сизый сказал это, повторяя манеру речи Сокола, и Щегол непроизвольно улыбнулся. – Попробуй найти к ней подход, и у тебя тоже появится иммунитет к ее иголкам. А это иногда очень полезно.

В этот раз порхание Сороки закончилось трагично, и она с визгом грохнулась на ледяную землю. Развалившись поперек дороги, она громко засмеялась, закрывая варежками лицо. Ее смех утопал в гомоне чужих голосов, и, казалось, никто и не замечал лежавшую на земле девушку. Щегол закатил глаза и посмотрел на своего спутника. Сорока в очередной раз оправдала все его ожидания.

– Долго еще будете стоять? – Вслед за смехом последовало возмущение. – Поднять меня не хотите?

Сизый со Щеглом подошли к валяющейся на земле Сороке и взяли ее под руки. Ее ботинки все еще скользили, и она норовила снова упасть, поэтому ее приходилось держать силой. Когда она наконец сумела встать на ноги, не стремясь вновь растянуться на мерзлой земле, то Щегол облегченно выдохнул. Пусть Сорока и выглядела довольно миниатюрно, но на деле она оказалась очень даже тяжелой.

– Нам еще минут десять пешком – и можно в Гнездо возвращаться. – Сорока указала рукой вниз по улице. – На трамвайной остановке еще один.

С самого первого дня слежки Птицы начали проверять остальные символы, разбросанные по всему городу. Сокол хоть и не показывал никаких эмоций касаемо появившихся рисунков, но приказал проверять каждый из них. Перекрыли не все. Возможно, потому, что не нашли их, а может, это тоже что-то значило. На сегодняшний день было перекрыто всего два, из скольких – Щегол не знал. Как оказалось, символов по городу располагалось гораздо больше, чем он нашел в первый день. Для Птиц это имело какое-то свое значение.

Идти к следующему «глазу» приходилось вниз по улице, и, чтобы Сорока не упала, Сизый держал ее под руку, словно постаревшую женушку. Теперь Щегол плелся позади в одиночестве, полностью отдавшись мыслям, клубящимся в голове.

Они вышли с правой стороны улицы на центральную аллею, потому что так должно было быть быстрее. Затарившись на рынке продуктами к праздничному ужину, женщины в меховых шапках поднимались вверх по улице. Их шапки напоминали свернувшихся клубком зверят, которые впали в спячку. На остановках толклись люди, дожидаясь автобуса, что ходит раз в два часа. Щегол уже представлял, как им будет весело добираться до дома в битком набитом транспорте. Вдоль дорожки по аллее стояли тумбы с объявлениями о цирке на воде. К концу аллеи Щеглу уже всюду мерещился этот самый цирк. Ведь это, как они написали, была мировая сенсация!

Спустившись к самому концу улицы, они свернули вправо в небольшой переулок, что вел к площади с той самой остановкой. Впереди Щегол увидел подъем в гору и уже хотел возмутиться: неужели теперь им придется подниматься и толкать Сороку вперед, как застрявшую в сугробе «буханку»? Но на его радость, остановка находилась в самой низине и подниматься им не пришлось. Там, как и везде сегодня, толпилось много людей, сквозь которых было невозможно пробиться. Сизый выпустил из своей хватки Сороку и протиснулся к бетонной стене между бабушками. Сорока и Щегол последовали его примеру и, пропуская мимо ушей недовольные возгласы, догнали Сизого. Он стоял напротив очередного рисунка, перекрывавшего глаз. Это был череп, и он отличался от обычного тем, что вместо челюсти у него был клюв. На остановке определенно был нарисован череп птицы.

– Мы что, с художниками воюем? – Щегол отошел в сторону и недовольно фыркнул. – Какого черта они так хорошо все рисуют?! Мишени еще ладно, но что это? Как это вообще возможно нарисовать простому смертному? Чтобы мне такое нарисовать, придется душу дьяволу продать.

– Помолчи. – Сорока подошла ближе к рисунку и провела пальцами по четким линиям. – Я узнаю его. Нужно показать Соколу, ему это не понравится. Сизый, можешь сфотографировать?

Сизый кивнул, достал раскладной телефон и сфотографировал рисунок. Изображение получилось размытым, но разглядеть в нем птичий череп было реально. Приехал трамвай, и люди с остановки хлынули плотным потоком к нему, оставляя троих на остановке. Переглянувшись, Щегол и Сизый уставились на Сороку.

– Откуда ты знаешь этот рисунок? – Сизый подошел ближе к Сороке и наклонил голову вперед.

– Сокол не говорил. – Она с опаской взглянула на Щегла. – Он не рассказывал вам. Значит, и мне не стоит.

– Сорока, мы знакомы не первый день. И рисковать своей жизнью ради секрета мы не собираемся. – Сизый положил руку ей на плечо, и она вздрогнула.

– Ладно. – Она отошла в сторону и села на скамейку, болтая ногами. – Птичий череп – это самый первый символ Птиц. В конце девяностых Сокол впервые нарисовал его. Он тогда был особенно обозлен и хотел внушить страх всем, кого только мог запугать. Это было отвратительное время, когда нам приходилось по-настоящему выживать. Просто так он не мог здесь появиться. Значит, кто-то помнит то время. Помнит и хочет отомстить. – Сорока перевела взгляд на Щегла. – Только молчите. Я сама с ним поговорю. Если захочет, расскажет вам больше.

Сизый кивнул, не задавая лишних вопросов. Щеглу следовало поучиться у него выдержке, ведь ему так и хотелось засыпать Сороку вопросами. Но он прекрасно понимал, если он скажет хоть слово, то Сорока снова превратится из доброжелательной и открытой девушки в высокомерную и язвительную. А этого Щегол не хотел, ведь она, оказалось, знала о Птицах больше Сизого. С одной стороны, это было неудивительно, ведь она появилась здесь задолго до них. А с другой – во сколько же лет она примкнула к Птицам, раз уже в конце девяностых была с ними? Как минимум уже больше семи лет Сорока жила здесь.

До Гнезда они решили добираться с пересадками. Сначала на трамвае до нужной остановки, а после на маршрутке до леса. Щегол огляделся по сторонам и заметил на другой стороне улицы неприметную вывеску. Это было именно то, что ему нужно.

– Мне нужно отойти в магазин, дождетесь?

– Откуда у тебя деньги? Сокол тебе не выдавал. – Сизый слегка нахмурил брови.

– Свои были. Я ненадолго.

– Вьешь гнезда за нашими спинами? – Сорока прищурилась. – Не надо так.

– Ничего против правил я не сделаю. Вот увидите.

– Дерзай. – Сизый махнул ему рукой.

* * *

Протоптанную тропинку снова замело снегом, поэтому приходилось высоко поднимать ноги, чтобы не набрать полные ботинки снега. Но даже несмотря на все эти усилия, штаны по колено были облеплены снегом, который все-таки умудрялся ссыпаться к носкам. Сизый ловко перескакивал через сугробы и становился похож на сверчка. Он убегал немного вперед, а после оборачивался и возмущался, почему Щегол и Сорока не бегут следом. Щегол не мог бежать за ним из-за рюкзака, который заметно прибавил в весе после его похода в магазин. А Сорока так и норовила заглянуть в этот самый рюкзак. Она шла позади Щегла и тонкими пальцами пыталась расстегнуть молнию. Щегол оборачивался, ругался на нее и ускорял шаг. Сизого утомили их перебежки, поэтому он ушел далеко вперед и уже, наверное, заходил в Гнездо.

– Покажи, что ты купил.

– Не покажу.

– Сбежать хочешь? Или подставить нас всех. А я так и знала, что ты предатель.

– Я не предатель. – Щегол нахмурился и сильнее прижал к себе рюкзак.

– А секретики-то имеются. – Сорока показала ему язык.

– Они у всех имеются. У тебя вот, например, полно их.

– А не надо нас сравнивать. Я в Гнезде уже давно своя, а ты чужак, инородное тело.

– Да почему? – Щегол повернулся к Сороке лицом. – Я делаю все то же самое, что и остальные. Даже больше, Чиж вот вообще не выходит из Гнезда.

Сорока скучающе посмотрела на Щегла и пожала плечами, направляясь дальше по тропинке. Теперь она шла впереди, а значит, наконец-то перестанет лезть в его сумку. На секунду он даже обрадовался, что она отстала, но потом почему-то стало обидно.

– Уже наскучил тебе? – Щегол буркнул и пошел за ней.

– На сегодня да. – Сорока даже не обернулась.

В Гнезде было тепло и пахло едой. На кухне – настоящее пекло от безостановочно работающей печки. Чиж и Глухарь весь день потратили на приготовление праздничного ужина, что сильно радовало Щегла. Ведь это значит, что празднику быть. Сейчас, когда готовилась утка, они решили оставить кухню в покое и заняться своими делами. Глухарь сидел в гостиной в кресле с гитарой в руках и перебирал струны, настраивая ее. В его ногах, как обычно, лежала Плюша, сонно уткнувшись себе в лапы. Когда вошли Щегол и Сорока, Глухарь даже не поднял на них взгляд, не отвлекаясь от гитары. Щегол решил не беспокоить его разговорами и, скинув с себя куртку, уже подошел к лестнице. Сорока не отличалась тактичностью, поэтому завалилась на диван рядом с Глухарем и начала щебетать.

– Снега там навалило, конечно… – Запрокинув руки за голову, она продолжила: – Все штаны в снегу, видишь? Еще и упала в городе, им будто сложно дорожки песком посыпать, идешь, будто по катку. А бабулек сколько с пакетами! Сдохнуть можно! Они в маршрутках скоро передушат друг друга. Ой, а Сизый где? Он вернулся же, да? Бежал в Гнездо как угорелый. Даже нас не дождался.

Глухарь смирился с тем, что посидеть в тишине не удастся, и отложил гитару в сторону, переводя взгляд на Сороку. Поначалу его взгляд был уставшим, как и всегда, но после он улыбнулся по-отечески и, потрепав собаку за ухом, подключился к беседе:

– Сизый наверх поднялся. Скоро спустятся с Чижом. Чиж сегодня какой-то напряженный, уткнулся в компьютер и провалился совсем. – Глухарь посмотрел на влажные штанины Сороки. – Ты иди, сразу переоденься, чтобы не заболеть. И смотри, чтобы не отшибла себе чего, пока падала, а то тоже потом боком вылезет.

Услышав про нервного Чижа, Щегол передумал подниматься наверх и спустился обратно, присоединяясь к Глухарю и Сороке. Чиж и так был довольно груб и своенравен, чем сильно напоминал Сороку. У Щегла с трудом укладывалось в голове, как жизнерадостный Сизый и нервный Чиж сумели найти общий язык. Все это было похоже на какую-то несмешную шутку.

– Не знал, что вы играете на гитаре. – Щегол приземлился на диван у ног Сороки.

– Иногда балуюсь. – Глухарь снова взял в руки инструмент и прошелся по струнам. – Что сыграть?

– Глупый вопрос, дядь. – Сорока прикрыла глаза, предвкушая музыку.

Как и ожидалось, Глухарь заиграл «Сплина». Его грубые пальцы медленно и бережно перебирали струны и соединяли отдельные звуки в красивую мелодию. Щегол не помнил, что это за песня, но явно не та, которую горланила Сорока в день уборки. Голос Глухаря был хриплым и бархатным одновременно:

Вот она, гильза от пули навылет. Карта, которую нечем покрыть. Мы остаемся одни в этом мире – Бог устал нас любить.

В этот раз Сорока не пела. Она молча лежала на диване с закрытыми глазами и впитывала каждое спетое слово, словно слышала впервые. Ее лицо было серьезным и чересчур задумчивым, лишь ноги слегка покачивались в такт музыке. Плюша, что спала у ног Глухаря, подняла голову и посмотрела на своего хозяина.

Я рассказал бы тебе все, что знаю, Только об этом нельзя говорить. Выпавший снег никогда не растает – Бог устал нас любить, Бог устал нас любить, Бог просто устал нас любить. Бог просто устал[6].

Как только пальцы Глухаря перестали перебирать струны, Сорока тут же подскочила с дивана. Она что-то буркнула себе под нос и убежала вверх по лестнице к себе в комнату. Щегол вначале подумал, что ее растрогала песня, но потом вспомнил, что это Сорока, и мысленно посмеялся.

– Что за безусловная любовь к «Сплину»? – Щегол нахмурился, глядя вслед убегающей Сороке.

– Видимо, откликается где-то внутри. Она всегда его любила, сколько я ее знаю. – Глухарь улыбнулся и снова погладил собаку. – Под маской шута непросто сохранить хоть что-то живое. Пока она бережет эту свою часть, я буду играть ей «Сплина».

– А что взамен? Это же просто игра в одни ворота. Вы все жалеете ее, а она просто смеется в ответ. Должна же быть хоть какая-то отдача.

– Она есть, поверь. Чтобы заметить паутину в лесу, нужно солнце. Но в пасмурную погоду паутинка никуда не исчезает.

Щегол отвел взгляд от Глухаря, понимая, что не сможет доказать ему обратное, и абсолютно не понимая, какую паутину он должен увидеть в солнечную погоду. Благо разговор продолжать не пришлось, потому что дверь распахнулась и в Гнездо вошли Сокол с Ласточкой. Сокол нес в руках небольшую елочку, как символ праздника.

– Сизый, Чиж, ставим елку. – Он опустил ее у стены, чтобы она не свалилась на пол. – Сорока, украшай гостиную с Глухарем. Щегол и Ласточка, накрываем на стол.

По речи Сокола всегда можно было понять, в каком настроении он сейчас находится. Если его лицо не выражает никаких эмоций и кажется, словно это вовсе не живой человек, а мраморная статуя, значит, вечер обещает быть веселым и достанется всем по поводу и без. Сейчас же он слегка хмурил брови, шаг его был быстр, а голос звучал громко. Все это говорит о том, что Сокол в хорошем настроении. На удивление Ласточка тоже пребывала в веселом расположении духа. Такое увидеть можно было столь же редко, как и серьезную Сороку или Чижа без сарказма. Лицо Ласточки было расслаблено, а губы приподнимались в легкой улыбке.

Со второго этажа бегом спустились Чиж и Сизый, как и в первый день, наперегонки. В этот раз победил Чиж, который снова скатился по перилам. Он победно улыбнулся без лишнего ликования, а Сизый обиженно столкнул его с перил, бубня что-то под нос. Сорока спустилась сразу за ними и, увидев елку, начала кружить вокруг нее, вдыхая запах леса и отряхивая ее от снега.

Когда Чиж и Сизый перенесли дерево в центр комнаты, Сорока убежала за большой коробкой с новогодними украшениями. Старые стеклянные елочные игрушки и запутанные гирлянды с дождиком… Игрушки были в форме зайцев, медвежат, Деда Мороза, шишек и несколько в форме птичек. Птичек она повесила ближе к верхушке, а низ украсила другими животными. Глухарь в это время развешивал гирлянду под потолком, и когда они закончили украшать, гостиная превратилась в уютную комнату, где можно с удовольствием встретить Новый год. Примерно в такой комнате праздник встречал Щегол в своем детстве. Он прикрыл глаза и внезапно почувствовал запах дома, запах места, из которого не хочется уходить. Дома ты ощущаешь себя в безопасности и спокойствии. Дома ты можешь быть самим собой. Дома ты чувствуешь поддержку даже от стен. Щегол открыл глаза, но это ощущение никуда не исчезло.

– Что ты встал? Иди Ласточке помогай, а то она одна все носит с кухни. – Сизый слегка толкнул в плечо Щегла. – С тобой все в порядке?

– Да. – Искренне улыбнувшись, он огляделся вокруг. – Я, кажется, счастлив.

– Иди ты. – Сизый засмеялся. – Счастливчик.

Часы показывали половину одиннадцатого, и поэтому остальные тоже подключились к сервировке стола. Глухарь с Чижом действительно наготовили чуть ли не на целую армию. Таз салата «Оливье», запеченная утка с овощами и компот из сухофруктов, что остывал на улице около часа, горячие бутерброды и бутерброды с килькой в томатном соусе. Маленький столик у окна был уставлен блюдами так, что и яблоку негде было упасть. Сокол принес из своей комнаты две бутылки шампанского и разлил его всем по кружкам.

– Чтобы в этом году все у нас сложилось. – Сокол скупо улыбнулся, поднимая кружку с цветочными узорами.

– Чтобы мы летели еще выше! – Сизый подхватил его тост, и все дружно ударились кружками.

Стрелка на часах остановилась на двенадцати, и Птицы дружно закричали, встречая Новый год. Звон кружек ознаменовал начало праздника, и после все дружно принялись за еду. Ласточка вынесла с кухни большой нож, чтобы разрезать утку на каждого. На магнитофоне играли какие-то веселые песни, что затухали под гомоном голосов. Сизый восторженно рассказывал какую-то историю Глухарю. Сокол стоял у окна и смотрел на своих Птиц, иногда переглядываясь с Ласточкой. Чиж слегка приобнял Сороку, что уложила голову ему на плечо. Щегол окинул всех беглым взглядом и не смог сдержать улыбку. Время пришло.

– Можно я кое-что скажу?

Голоса затихли, и все перевели взгляд на Щегла.

После одобрительного кивка Сокола Щегол принес свой рюкзак. Сорока тут же оживилась и отпрянула от Чижа, переключая все внимание на Щегла. Пять пар глаз, как по команде, устремились на него в ожидании каких-то действий, а тот лишь замер, не понимая, с чего начать.

– Это мой первый Новый год с вами. – Он сильнее прижал к себе рюкзак. – Я не знаю, как у вас принято его отмечать, поэтому я делаю так, как привык. Когда я собирался вступить к Птицам, я взял с собой кое-какие вещи. Потом эти вещи забрали, а затем снова вернули. – Сорока закатила глаза, поэтому Щегол перешел сразу к делу. – В общем, сегодня я купил подарок Птицам. – Щегол улыбнулся и достал из рюкзака кассеты.

– Да ты серьезно?! – Первым с дивана подскочил Чиж.

– Не знаю, что вы слушаете, поэтому набрал всякое. – Щегол почесал затылок. – Тут «Смысловые галлюцинации», «Воровайки», «Руки Вверх!», «Агата Кристи» и «Красная плесень».

– Щегол, я тебя обожаю. Это же просто круть!

Сизый подбежал сразу за Чижом. Они перебирали кассеты, вглядываясь в названия и пытаясь вспомнить песни, которые они слышали от этих исполнителей. Сорока медленными шагами подошла к ним и скучающе взглянула на кассеты.

– Молодец, постарался. – Она повернулась к Щеглу. – Своим тебя это не сделает.

– Ну и ладно. – Щегол улыбнулся. – Значит, буду чужаком. – Он снова опустил руку в рюкзак. – А это специально для тебя, в коллекции я ее не видел, поэтому решил взять. – Щегол опустил взгляд. – Я проверил, в магнитофоне есть дисковод.

Щегол протянул Сороке диск «Сплина» «Реверсивная хроника событий», что вышел два года назад. Глаза Сороки округлились, и она приоткрыла рот от изумления, осторожно обхватывая диск пальцами. Медленно провела пальцами по лакированной поверхности и поджала губы. Сорока удивленно посмотрела на Щегла и, когда тот передал ей диск, сощурила черные глазки.

– Может, у тебя еще есть шанс стать своим. – Она улыбнулась и щелкнула пальцем Щегла по носу. – Я подумаю.

Новые кассеты уже отправились в коробку к старым кассетам, а Чиж и Сизый вернулись к праздничному ужину. Сокол посмотрел на Щегла и, улыбнувшись, кивнул ему, одобряя его поступок. Откусив от утиной ножки сочный кусок, Щегол снова прикрыл глаза от наслаждения. Есть поговорка: «Как Новый год встретишь, так его и проведешь». Перспектива провести весь год с Птицами теперь не казалось такой пугающей, если не думать о том, что с ними придется провести всю жизнь.