Я поднялся по лестнице, прошел мимо строительных лесов, забытых банок с краской – в подъезде был ремонт – и через фанерную дверь вышел на железную лестницу. Ту самую, которую видел снаружи. На меня пахнуло жаром Адской планеты. Глаза заволокло едким дымом, который валил из печной трубы. Я стоял на квадратной площадке из железных труб перед дверью, под моими босыми ногами плыли огни Демонополиса – Восьмиэтажка поднялась довольно высоко. Я толкнул хлипкую дверь, не заперто. Достал из кармана треников ключ и задрал голову. Надо мной нависал серый дом с квадратами одинаковых дверей. Я преодолел один пролет и осторожно дернул за ручку двери следующего этажа. Она была заперта – но стоило хотя бы попробовать. Я спустился, постоял немного перед дверью и вошел внутрь.

Что угодно я ожидал увидеть на Первом этаже симулятора Ада: курящую яму, ледяную пустыню, горящий лес, – но только не то, что увидел. Это была… почта! Кондовое советское учреждение, от одного вида которого у меня отчего-то засосало под ложечкой. За стойкой, к которой тянулась очередь из темных печальных теней, сидели анубисы с шорами на глазах, похожие на тех, из пустыни, но в форменных костюмах работников Почтамта. В центре стоял стол, возле которого расположились стойки с почтовыми открытками из семидесятых: с цветами, белками и зайцами, которые несут наряженную елку. Тени сидели и за столом – заполняли бумаги. Окна были заклеены, некоторые стекла выбиты, по другим ползла паутинка трещин.

Что-то смущало. Я посмотрел внимательнее на тени, стоящие в очереди. Ни у одной из них не было лица, лишь смазанное серое пятно. Я инстинктивно схватился двумя руками за свое, и понял, что и у меня нет лица тоже.

За стойкой, где выдавали письма и посылки, я заметил прилавок. Печенье в яркой упаковке, сгущенка с сине-белой этикеткой, копченая колбаса, чулки, чай со слоном, кофе в банках – дефицит семидесятых. На каждом товаре – ценник, но прочитать его я не мог. Я вспомнил кофейный запах, когда только отрываешь фольгу от банки, волшебный, пьянящий. За чашку кофе я бы отдал сейчас ключ от следующего этажа! По сравнению с жаждой кофе даже потеря лица не казалась такой значительной.

Анубис у входа повернул ко мне морду добермана, нажал на кнопку терминала регистрации и протянул талон. Я посмотрел на него и понял, откуда было то нехорошее предчувствие, когда обнаружилось, что я потерял смартфон: я не мог различить ни единой буквы и цифры. Без демонского смартфона и кваса я снова не мог читать. И потерял лицо.

Слово из двух букв выплыло из-за желтых облаков во всей красе. Я вспомнил вкус кваса и из чего его делали, и меня чуть не вывернуло наизнанку – нет, уж лучше так. По краешку сознания прошла мысль, новая в моем посмертном состоянии. Я выбрался из Коридора Вечности, вылез из сумки доставщика и ядовитого озера, преодолел полосу препятствий Демонополиса. И в Восьмиэтажке как-нибудь выживу. Я почувствовал спокойную уверенность того, кто преодолел часть отмеренного ему пути.

Я посмотрел на электронное табло на стене, черное, словно сломанное, потом на свой талон, пытаясь запомнить таинственную вязь иероглифа, который ровным счетом ничего для меня не значил. Стоять в общей очереди я не видел смысла, и потому присел на стул, ожидая оповещения на табло о своей посылке. Из-за стойки с товарами вышел анубис с бумагой в руке. Он отдал бумагу первой тени в очереди, и каждый заблудший принялся ставить на ней свою подпись, положив лист на спину впереди стоящего.

Когда лист дошел до меня, я взял ручку, привязанную к столу, думая лишь о том, как же смогу его подписать, если и писать-то не умею. Из-за разбитого окна послышался крик петуха. Услышать его в Демонополисе было настолько странно, что я выронил ручку.

– Не советую, – подал голос парень, сидящий на соседнем стуле. – Подписав анонимку, ты продлеваешь свой срок на этом этаже. Так и останешься анонимом без лица. Никогда не получишь посылку.

Лица у него не было, как и у других теней этажа. Одет в рубашку и стильные джинсы, на ногах белые кроссовки. Из-за этих его кроссовок или из-за чего-то еще, но почудилось мне в нем что-то родное, как будто я встретил соседа, одноклассника. Как будто он свой в доску.

– Что в посылке? – спросил я.

– Новое лицо, конечно.

– Как купить тут чашку кофе и печенье? Что продать? Душу? – усмехнулся я.

– Тут как в тех магазинах «все по десять», помнишь? На все одна цена. Тридцать сребреников. Либо лицо.

– И берут?

– Расхватывают. Только вот свою посылку тут на моей памяти никто так и не получил.

Так значит, кара за предательство – потеря лица и вечное ожидание?

– Настоящая жесть в другом, – сказал он. – В том, от чего ты не захочешь остаться тут ни на минуту. Предпочтешь смерть.

– В чем же?

Он не ответил, уткнувшись в форму, которую заполнял. Я с завистью смотрел, как он лихо рисует закорючки на листке, и думал, как же этот парень может их рисовать, а я смотреть, как он это делает, если ни у него, ни у меня нет глаз? И как мы могли говорить без рта, слушать без ушей? Я отвел взгляд, которого не было, от неприветливого нового знакомого и замер. Рядом со мной стоял человек в идеально скроенном костюме в стиле ретро. Он не был тенью, и у него было лицо! Голубые глаза, правильные черты, темные волосы. На носу пенсне, вокруг запястья намотаны четки. Человек отошел от стола и поманил меня. Я настолько удивился, что поднялся с места, и, как змея за факиром, потянулся за ним. Он зашел за стойку с товарами, каждый из которых стоил тридцать сребреников, – за ней оказалась дверь. Я следовал за ним, и чем дальше шел, тем более скверно становилось у меня на душе. На нее опускалась чернота. Повода для этого вроде и не было, но я с трудом передвигал отяжелевшими ногами, как будто шел под водой, и плакал. Впервые с момента высадки в порту. Почему мне так тяжело? Кто этот человек? Я не помнил.

За дверью оказался переговорный пункт. Телефонные автоматы стояли в ряд и были пронумерованы. В одной из будок горел свет. Человека нигде не было, он исчез, словно растаял в воздухе. То ли из-за того, что я не мог его найти, то ли из-за чего-то еще, но мне стало совершенно невыносимо. Я повалился на колени на кафельный пол переговорного пункта, перед глазами возникло заклеенное окно с разбитым стеклом. Это показалось спасением, мне хотелось броситься в окно, но пришло другое виде́ние. Большой город, но не Демонополис, хотя и похож. По широкой улице проносятся машины, виднеется здание Почтамта. На высоких ступенях стоит девушка в легких туфельках. Ледяной ветер развевает светлые волосы, она замерзла, нос покраснел, но она не уходит, все ждет чего-то. Я поднялся с колен и твердо произнес:

– Я должен вернуться.

Я вошел в телефонную будку, ту, где горел свет, и наконец дал волю слезам. Рыдая, я снял трубку с рычага телефона с диском посередине и сказал в нее:

– Мама, я заблудился!

На том конце провода царила тишина, но вдруг я услышал голос Маб:

– Вытри слезы, милый. Возьми цветок в левую руку. Ты еще помнишь слова?

Я взял кристалл в левую руку и побрел по лабиринту узких темных коридоров. Возможно, где-то там я найду ключ. По дороге встречались анубисы, которые не обращали на меня ровно никакого внимания, ведь я был «невидим», как гласило заклинание. «Аноним-невидим», – подумал я и улыбнулся. Стало легче.

Я прошел еще немного и уперся в открытый дверной проем. Стараясь не издавать ни звука, я вошел туда и оказался в комнатушке без окон. Там чадила печь, похожая на буржуйку, с длинной трубой. В окошке, как и в моей руке, полыхал красный огонек. Громоздилась большая куча посылок, а рядом – еще одна, из писем, вытряхнутых из конвертов, порванных. Оскверненных. Одна из посылок была вскрыта, и я увидел в ней нечто, напоминающее каучуковую маску. Это было лицо – с прорезями для глаз, с губами, уголки которых подняты вверх, словно лицо вот-вот засмеется. Я замер от изумления. Анубис, сидящий возле печи, открыл дверцу и с безразличием швырнул вскрытую посылку с восхитительным лицом в печь. Он сделал это настолько буднично, что я чуть снова не разрыдался. Анубис поднялся, и я замер на месте, сжимая кристалл в руке. Он вышел из комнаты. На полу, возле печки, осталась забытая им пластиковая бутылка, знакомая мне со времен, когда я пробовал себя в профессии доставщика. Губы мгновенно пересохли, горло загорелось огнем. Горе тому, кто попробовал этого адского кваса! Я дернулся к бутылке, но рука замерла на полпути. Я вспомнил человека, раздавленного железным шаром в своей ячейке. Завод по производству кваса, обнесенный колючей проволокой с прожекторами по периметру. Трубу, из которой валит черный дым. Я развернулся и быстро вышел из комнаты. Никакого больше кваса.

– Мы видим призраков, – сказал парень, который все еще сидел за канцелярским столом. – Призраков тех, кого предали. И это самое мучительное. В этом главная засада этого места.

– Кто твой? – тихо спросил я.

Он обхватил себя руками и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Другая в том, что на этом этаже нет сочувствия. Кто посочувствует тому, у кого нет лица? Так уж повелось: не сочувствуешь ты – не сочувствуют тебе. Быть может, когда-нибудь, когда я получу чертову посылку…

Я опустил голову.

– Или письмо. Крошечное письмо. Или даже телеграмму из нескольких слов. Полковнику никто не пишет… Все дело в лице, – твердил он.

Он смотрел в заклеенное окно с разбитыми стеклами.

История Машули

Я был молод, полон сил, недавно окончил модный вуз и сорвал джекпот: получил работу мечты в импортной юридической конторе. Жизнь моя была размечена, как географическая карта мира, и строго определена населенными пунктами – разноцветными кружками напоминаний моего смартфона. Я работал сутками – в прямом смысле, – он усмехнулся. – Так, как будто уже умер и стал привидением. Однажды торчал в офисе до пяти утра, потом поехал домой, принял душ и снова вернулся на работу. Зато купил собственную двушку в доме с подземной парковкой. В кредит, но все-таки… Дом находился рядом с парком, а внизу река. Каждый день один час я посвящал спорту, потому что работа изнашивает, а свой «аватар» надо поддерживать в хорошем состоянии. В тот день я ехал на велосипеде вдоль берега. Посмотрел на часы, и тут, как черт из табакерки, выскочила девка с выпученными глазами. Я наехал на нее и вылетел из седла. Я, знаешь, в первый момент о велике подумал – горный, двадцать скоростей, со всеми наворотами. Смотрю, а она валяется, платье задрано, все ляжки наружу.

Я говорю:

– Куда вас несет, это же велосипедная дорожка.

А она:

– Там уточки.

Голубые глаза на детском лице, черные волосы до самой задницы. Задница, кстати, толстовата, на ее месте я бы пошел хотя бы на йогу.

– Идти можете? – спрашиваю я.

Она кивает. Платье грязное, мятое сзади. В общем, карабкаюсь я вверх по лестнице от набережной к парку, в одной руке – велосипед, в другой – толстая девка, и проклинаю себя за сраное джентльменство.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

– Машуля. У меня дома чай и пряники. Будем пить чай с пряниками.

Я говорю:

– Да у меня совещание с партнером. За опоздание руководство по головке не погладит, понимаете?

Она кивает.

– У меня дома чай и пряники. Будем пить чай с пряниками.

Я понял, что она странная.

Она жила в уродливой пятиэтажке. В квартире бардак: всюду тюбики с красками, деревянный мольберт у окна. И картины тоже странные. На одной нарисована цыганка в красной юбке с седыми волосами, заплетенными в косички. Цыганка сидела на телеге с оглоблями. На заднем плане – православный храм. Рядом с цыганкой прыгала маленькая девочка, тонкая и невесомая. И голубая, как вода. Внутри девочки плавали рыбки.

Я спрашиваю:

– Откуда такие странные образы?

Она смотрит, глаза выпучила, рот открыла.

Я понял, что она совершенно не в себе, и стал прощаться.

Лицо ее скривилось, и она всхлипнула:

– Больно.

Вскочила на ноги и стянула платье. Кровь бросилась мне в лицо. Под дурацким мятым платьем она оказалась голой и совершенной, как амфора. Большая грудь с яркими сосками, тонкая талия и в крутые бедра. На одном бедре растекался лиловый синяк. Я почувствовал невероятную слабость в ногах и рухнул на колени. Двумя пальцами провел по синяку и с силой нажал на него. Машуля ахнула и захныкала. Показалось, что комната вместе с бардаком и наркоманскими картинами погружается в темноту. Или это в глазах потемнело? Я сбросил с дивана несколько холстов и повалил на него Машулю…

Потом я сидел в драном кресле, тупо уставившись на неоконченную картину на мольберте. Многоэтажный дом в огне, внизу пожарная машина. Пожарный спускается по лестнице с маленькой девочкой на руках.

Машуля лежала на диване. Черные волосы скрывали ее роскошное тело до самых бедер, как шелковое покрывало, а на детском лице блуждала блаженная улыбка. Мне захотелось дать по этому лицу кулаком, избить так, чтобы пошла кровь. Как я мог переспать с дурочкой? А совещание с партнером? Я напрочь забыл о нем. Может, скудоумие передается половым путем? Я подскочил и начал торопливо одеваться. С ненавистью посмотрел на раскинувшуюся на диване Машулю и почувствовал напряжение в паху. До боли.

– У меня есть чай и пряники. Будем пить чай с пряниками?

На работу я в тот день не пошел. Сказал начальнику, что заболел. Тот удивился: у них в компании никто не болел, только один парень умер от инфаркта в двадцать семь лет. Но, как ни странно, из-за прогула небо не рухнуло на землю. Все обошлось.

За следующий день я получил от Машули тридцать две эсэмэски. «Как ты там? Как твои дела? Лю лю Машуля». Фото котиков, сердечки. Я писал, что занят, нет и минуты свободной, чтобы ответить, а она снова: «Привет! Как твои дела? Лю лю Машуля». Чертов идиот, зачем дал ей свой номер? Весь день меня мучило чувство вины, а потом мне это надоело – слишком отвлекало от работы. И я решил для себя, что, может, Машуля и не дурочка вовсе. Просто странная. Когда получил еще одну эсэмэску, тридцать третью за день, – «Как твои дела? Лю лю Машуля» – решил выбросить сим-карту к чертям, забыть о вчерашнем безумном дне и жить спокойно.

Дома я достал бутылку пива из холодильника, включил телевизор и попал на ночные новости. На экране мелькали кадры репортажа о пожаре в Ясенево, в котором пострадали люди. Языки пламени и дым, пожарная машина у горящего дома, пожарный, который спускается по лестнице с маленькой девочкой на руках. Это был тот самый кадр, который я видел на картине Машули! То же скуластое сосредоточенное лицо пожарного, такие же трусики в цветочек у спасенной девочки. И со мной произошло то, чего не случалось уже несколько лет. Мне стало интересно.

– Ясенево, – задумчиво сказал я, пробуя это слово на вкус, словно конфету.

Квартирка Машули оказалась двушкой. Вторая комната была закрыта на ключ. Раньше там жила мама, которая выскочила замуж и уехала в Крым. Она навещала Машулю раз в год, привозила легкие платья и восточные сладости. Прошлым летом был карантин, и мама не приехала. Работала Машуля в магазине подруги мамы, Ирины, в секонд-хенде. Ирина опекала ее, дарила нарядные платья, которые чужие люди носили в офис и на вечеринки. Ела она готовые продукты: магазинные пельмени, разогревала в духовке замороженную пиццу, варила сосиски. Неумело вскрывала упаковку ножом, доставала сосиски неловкими пальцами. Бросала сосиски в пережженную кастрюльку. Брызги летели во все стороны, попадали Машуле в лицо. Она вздрагивала, прижимала пухлую ручку – больно.

Машуля не расставалась со стареньким телефоном и постоянно торчала в интернете. Читала новости, писала сообщения Ирине, девочке-менеджеру, которую едва знала. «Как дела? Как ты? Лю лю Машуля». Она могла рассказать о себе, описать событие из своей жизни, но совершенно не воспринимала то, что ей отвечали. Забывала. И она писала картины. Дикие и нелепые, как сны или галлюцинации. Иногда то, что она написала, сбывалось.

Мой новый знакомый мелко закивал головой с размытым лицом.

Она показала полотно, на котором небо было изображено в виде реки, в которой тонет самолет, а люди выплывают из него, как рыбы. Она написала эту картину накануне крушения воздушного лайнера, которое случилось в Египте.

Я спросил:

– А ты не пробовала наоборот? Написать то, что ты хочешь, чтобы сбылось? Как желание?

Мы лежали голые на полу, и я гладил ее по длинным шелковистым волосам.

– Тебе надо учиться. Что твой секонд-хенд? Если Ирина разорится, что с тобой будет? Ты должна что-то уметь. Делать маникюр или шить тапочки.

– Ты учился, и что?

– Провожу многомиллионные сделки, купил квартиру. Ношу хорошие вещи, отдыхаю за границей.

– У тебя есть любовь?

Я вспомнил институтские вечеринки, квартиры однокурсников, любезно предоставленные родителями на выходные, и своих одноразовых подружек, горячих и доступных, как выпивка из винного магазинчика напротив института. Вспомнил невразумительный трах с коллегой из английского офиса, с которой познакомился на тренинге в Арабских Эмиратах, организованном компанией. Мы потом с ней переписывались и даже провели выходные в Мадриде. Я в своем телефоне, она в своем ноутбуке. Однажды пришлось оставить подружку в музее Прадо, а самому сломя голову нестись в номер на сеанс экстренной видеосвязи с начальником.

Мне стало грустно. Показалось, что я не владею миром, а лишь смотрю на мир на географической карте в масштабе один к двумстам тысячам. Я притянул Машулю к себе, впившись ногтями в ее круглое плечо.

– Ты странный, – грустно сказала она.

В выходные я повез Машулю в торговый центр. В бутике женской одежды она мерила платья, выходила, а я сидел на диване и оценивал – мотал головой или показывал большой палец. Как в фильме.

Мы вышли из бутика с двумя огромными пакетами. Машуля была в новом платье и новых туфлях. Обедали в модном итальянском ресторанчике в центре. Машуля уплетала пасту за обе щеки и лоснилась от удовольствия, как кошка. Я гладил ее коленку под столом.

В этом ресторане мы встретили моих институтских друзей, Колю и Алину. Они недавно поженились. Присоединились к нам за обедом, стали обсуждать фильм Вуди Аллена.

Алина, пафосная стерва, закатывала глаза.

– Ах, Вуди Аллен! Этот тонкий юмор, диалоги. А его фирменные титры, которым он не изменял с первого фильма? Высокий стиль!

– Гений, а тоже пал жертвой #metoo, – сказал Коля. – Ненавижу их! А все эти актеры, которые в очередь выстраивались, чтобы сыграть у него в эпизоде? А потом публично отреклись. Бедняге не дали снимать в собственной стране.

– А что за скандал? Я не слышал, много работы, – сказал я.

– Говорят, он спал с приемной дочерью, когда она была еще маленькой.

– Мамин муж тоже спал со мной, когда я была еще маленькая, – вдруг сказала Машуля, которая решила поддержать беседу.

Алина застыла с меню в руках.

– Правда? – пробормотала она.

– Машуля плакала. И мама плакала и била Машулю.

Алина сделала большие глаза, и, судя по тому, как конвульсивно дернулся Коля, пнула мужа под столом.

– Какая красивая музыка! Машуля хочет танцевать.

Машуля вскочила, вскинула руки и начала извиваться в такт мелодии, звучавшей в ресторанчике. У нее на спине виднелась необрезанная бирка…

Я высадил ее возле ее дома, помахал рукой и дал по газам. А потом распотрошил смартфон и выбросил сим-карту.

Я молчал, глядя на безликую очередь предателей, тянущуюся к стойке.

– В жизни я не испытывал такого испанского стыда! А что бы ты сделал на моем месте?

– Парень с деньгами, молодой, красивый, – с сомнением добавил я, посмотрев в его размытое лицо. – Вокруг полно девушек. Зачем тебе была нужна она?

– Она испытывала оргазм четыре раза за акт.

– Ну и тварь же ты, – сказал я.

– Я испытывал тогда пьянящее чувство, как нищий, который пришел в разгромленный супермаркет во время войны. Бери что хочешь, – и ничего не будет. Дурочка, за которую некому вступиться, одна в большом городе. За которой никто не присматривает. Ничейная дурочка.

– И что потом? – тихо спросил я.

– Ее звали Настя. Набрел на ее страничку через общего френда и залип. Студентка последнего курса юрфака, ни дня не сидела на месте. Училась, встречалась с подругами, ходила по выставкам и на модные показы, занималась спортом и выкладывала в сеть подробный фотоотчет. Тонкая и легкая, словно воздушный шар, рвущийся из рук от порыва ветра. Смотри не упусти. Я с удивлением понял, что хочу Настю даже больше, чем сесть в кресло партнера. Не просто перепихнуться, а владеть ею, как коллекционер редкой антикварной вещицей.

Как-то мы гуляли в парке. Она остановилась возле яблони со спиленной веткой. Спил, как это стало модно в парках, украшала несанкционированная картинка от местных художников. Русалка с темными волосами и уплывающим взглядом голубых глаз.

– Этой русалке неплохо бы ходить на фитнес хотя бы пару раз в неделю, – рассмеялась Настя.

Она вынула из кармана своего бомбера телефон и сделала фото.

– Такие милые картинки, а их закрашивают. Зачем? Кому они мешают?

Через пару месяцев я сделал предложение. Мы купили кольца, репетировали первый танец молодых. Невеста решила не верить в предрассудки и, поддавшись на уговоры, отправила мне свое фото в свадебном платье. Платье кипело вокруг стройного стана Насти, как яблоневый цвет. Однажды утром я возвращался от Насти домой и услышал за спиной визг тормозов. Резко обернулся. Черный джип появился из ниоткуда. Я почувствовал боль в груди, словно она лопнула. Перед глазами возник образ Насти в свадебном платье, а потом яблоня с отрубленной веткой, которую поглотила темнота.

Лето ушло вместе с Кириллом. Жизнь Машули вошла в привычное русло. Она рисовала, километрами строчила сообщения в стареньком телефончике всем знакомым и не очень: «Привет! Как дела? Лю лю Машуля». Выходила на работу в секонд-хенд в свою смену. Ирина дарила Машуле платья, в которых чужие люди переживали ничего не значащие моменты своей жизни, шутила, а Машуля смеялась. Она вообще была тогда очень веселая. Все время смеялась, а потом вдруг застывала, уставившись в одну точку. И начинала тихонько плакать.

Ирина тормошила ее.

– Прекращай! Чего ты?

Машуля мотала головой и клала пухлую ладошку на грудь.

– Больно. Тут.

– Знаешь, что меня больше всего поразило тогда? – спросил парень без лица. – Не то, откуда вывернулся тот черный джип, похожий на катафалк. И не то, что в одно мгновение рухнула моя жизнь, которую я так кропотливо выстраивал по кирпичикам. Настя вышла замуж через четыре месяца после моей смерти. Четыре месяца! Ей сделали предложение, и она согласилась.

– Спрос порождает предложение, – попытался пошутить я.

– А ведь это она меня убила. После смерти я был в ее квартире и видел картину. Листок, прикрепленный кнопками к мольберту. Рисунок, выполненный углем. Черно-белые яблони в цвету, дорога и человек под колесами черной машины. Она написала эту картину и загадала, как желание.

– А все-таки кто-то за ней присматривал, – сказал я.

– За кем?

– За дурочкой.

– Это она привела меня сюда.

Он кивнул на окно с разбитым стеклом, на подоконнике которого стояла коробка, опутанная полосатой лентой. На ветру развевалась грязная занавеска.

– Она и сейчас здесь. Танцует на подоконнике в новом платье с биркой на спине, манит меня. Ты слышишь, как за окном кричит петух?

Он бросился к окну.

– Уходи отсюда! Убирайся!

Не справившись с замком, парень дернул на себя оконную раму, из которой с грохотом выпал на пол и разбился остаток стекла. Ни один человек в здании почты не обратил на это ровно никакого внимания, словно ничего странного не происходило. Все в порядке вещей. Ни одна заблудшая душа не повернула в его сторону своей безликой головы. Тут не было сочувствия, всем было безразлично. С безразличия начинается предательство.

Я смотрел, как парень стоит на подоконнике, опустив плечи и держась за раму разбитого окна, и думал: что такого, это всего лишь первый этаж. Я падал со стены Колизея, и ничего. Что с ним случится? Он уже умер. Перед глазами возникла девушка на ступенях высокой лестницы, в легких туфельках на ветру. Ледяной ветер развевает светлые волосы, она замерзла, нос покраснел, но она не уходит, все ждет чего-то. Я потряс головой, сбрасывая морок. И бросился к окну, на котором стоял тот парень. Человек. Я взглянул за окно и увидел колодец двора, смутно знакомого. Я раньше там бывал? Детскую площадку внизу огибала крошечная машинка – высоко, не первый этаж. В подъезд заходила пожилая женщина в мохеровом берете и болоньевом пальто, сухонькая, маленькая. Сердце сжалось, и я протянул руки к незнакомому парню, стоящему на подоконнике. И вдруг увидел, что у него зеленые глаза, нос с широкой спинкой и две макушки. Русые волосы. Наверное, в детстве они были совсем светлыми, а потом потемнели. И у него была мама, которая гладила его по этим светлым волосам, по голове с двумя макушками и думала: значит, будет две жены. Такая примета. Теперь уж не будет.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Кирилл.

Кирилл оперся на мою руку и спрыгнул с подоконника на пол. В оконной ручке я увидел ключ, как в детском замке стеклопакета. Это был большой ключ с головкой в виде короны. Мой первый в Восьмиэтажке.

* * *

Я повернул ключ в замочной скважине и оказался на Втором этаже. В месте, похожем на КПП. В комнате без окон, с покрашенными стенами толпились заблудшие души. У теней здесь снова были лица. Я быстро ощупал свое и вздохнул с облегчением: на месте. Стоял жуткий шум, заблудшие души тревожно галдели. Тени выстраивались в несколько очередей. Очереди тянулись к столам, перед которыми на полу была начерчена красная линия. За столами сидели анубисы в военной форме: фуражка, галифе, кожаные сапоги. Они же управляли очередями.

– Ставь на ленту свои чемоданы, – велел мне блондин с голубыми глазами, который говорил с каким-то иностранным акцентом.

– Какие чемоданы? – удивился я.

– С мыслями, конечно.

Я обернулся и увидел рядом с собой багажную ленту. И два кожаных чемодана, которые, судя по всему, действительно были моими. Вещи поехали вперед, и я занял свое место в очереди. Ко мне подошел анубис и схватил за локоть. Я увидел в руке в кожаной перчатке штамп, вроде тех, которыми ставят печать на документах. Анубис приложил печать к моей левой руке повыше ладони, и ее пронзила острая боль. Это были не чернила, а татуировка. На руке остались пять знаков. Я понял, что это цифры, но не мог вспомнить какие.

Перед глазами стало темно. В чертовом Аду есть аптечка с перекисью? Я поднес было руку ко рту, зализывая рану, но потом вспомнил Акио. Я умер, а значит, мне не может быть больно.

Самая крайняя к стене очередь состояла из военных в шинелях. Тени из других очередей, пройдя досмотр, заходили в проем, черневший в стене. У военных был свой выход. Они подходили к столу анубиса, снимали шинели и бросали в коробку. В другую ложились погоны. В кучу возле стола летело оружие, барабаны и горны.

Возле других столов тоже громоздились кучи оставленных вещей. Одна из них полностью состояла из очков, пенсне, моноклей. Видимо, анубисы в шорах питали к ним слабость.

С одним из демонов спорила девушка, француженка, в легком платье, которое соблазнительно облегало ее стройную фигуру. Она прижимала к груди витую склянку и умоляла оставить при себе флакончик с духами, ее главную ценность. Анубис помотал собачьей мордой. Девушка взяла его за руку, и тогда он ударил ее наотмашь по лицу. Девушка закричала, анубис толкнул ее в спину. Флакончик с духами полетел в общую кучу.

Что-то изменилось. Я понимал девушку, хотя и не знал французского, и даже понимал анубиса, хотя его речь для меня все еще оставалась чередой лающих звуков. Чем выше я поднимался по этажам, тем яснее становилось в моей голове. Но было и еще кое-что. Я смотрел на плачущую девушку, которую ударил долбаный фашист в два раза крупнее нее, и ничего не испытывал. Мне не было жаль ее, словно я увидел это не вживую, а на экране телевизора. Словно находился под наркозом, или все это происходило не со мной.

Плачущая француженка скрылась в проеме выхода. Я с тревогой нащупал за пазухой свои драгоценности – перо Белой птицы и Красный цветок. Их могут отобрать на пункте досмотра. Я потихоньку вынул Кристалл из-за пазухи и произнес:

А потом вышел из очереди и, никем не замеченный, прошел мимо столов анубисов. Удивительно, но стоило мне преодолеть красную линию, обозначенную на полу, как вместо треников и майки с Риком и Морти на мне оказалась полосатая роба.

С ленты свалился чей-то чемодан с мыслями. Отлетел и раскрылся, обнажая яркие галстуки блестящих идей, несвежее белье сексуальных предпочтений, сорочки для совещаний и строгие брюки для покорения вершин. Парень в трусах плакал, закрыв лицо руками. Анубис подтолкнул его дулом автомата к выходу.

Я пошел за ним и оказался в темном длинном тоннеле, по краю которого тянулась полоса рельс. Как такой длинный тоннель мог помещаться внутри этажа Восьмиэтажки, пусть и без перегородок? Я пришел к выводу, что тут, как внутри черной дыры, время и пространство искривлялись.

Под лающие крики анубисов узники в полосатых робах выстраивались по пять человек. Я следовал рядом с одной из пятерок, не убирая кристалл за пазуху. Мы прошли по темному коридору, и я увидел свет в конце тоннеля, а слуха коснулись звуки военного марша. Анубис отдал приказ, и я понял, что узники должны маршировать в такт музыки, как на параде.

Мы вошли в зал библиотеки с книжными полками до потолка, многие – наполовину пустые. Узники, которые тут работали, залезали на стремянки, снимали книги с полок и складывали в тачки. Возле стены проходила полоса рельс. Нечем было дышать из-за запаха гари. Чад был таким густым и пах так мерзко, что слезились глаза. Колонна прошла через зал и исчезла в черном проеме выхода. Я застыл на месте, увидев в центре зала оркестр: скрипка, ударные, контрабас, труба, саксофон. Я долго смотрел в спину капельмейстера, наслаждаясь звуками прекрасной музыки, услышать которую в Аду никак не ожидал, а потом перевел взгляд на музыкантов. Пустые глазницы, черные треугольники носа, гнилые зубы. Вместо лиц были черепа. Это был оркестр смерти.

Стараясь не смотреть, я подошел к книжной полке, встал возле одной из тачек и спрятал кристалл за пазуху.

Рядом с полкой было окно. За стеклом в мареве дрожала пустыня, но не пустыня Ада с кратерами и обломками вулканических пород, а земная, бескрайняя, золотистая до самого горизонта. И я увидел очертания строящейся пирамиды – усыпальницы фараона. И рабов, идущих строем, по чьим сильным загорелым телам стекал пот и кровь от кнута погонщика. Словно баржу, тянули рабы лямку с камнем, чтобы поднять его на вершину пирамиды. Памятника фараону, имя которого будут помнить через четыре с половиной тысячи лет.

Я потряс головой, избавляясь от наваждения, полез на стремянку и провел пальцем по ряду пожелтевших корешков. Буквы сливались в узоры. Книги манили меня, как сакральное знание, великое и недоступное. Я смахнул слезу, набежавшую из-за вонючего чада, плавающего по залу, как смертельный вирус. Я взял стопку книг с полки и, спустившись со стремянки, сложил в тачку. Одна из книг, со следом стакана на потертой желтой обложке, привлекла мое внимание. На первой странице – дарственная надпись шариковой ручкой. В книгу был вложен конверт. Внутри – письмо, сложенный вчетверо листок из школьной тетрадки. Я провел по нему рукой, погладил, как живое существо. И вдруг из глаз посыпались искры, я упал – анубис ударил меня прикладом. Я был так поглощен книгой, что не заметил, как он подошел. Он закричал на меня, хотел, чтобы я продолжал работу. Я поднялся и нетвердой походкой потянулся за другим узником, который тоже вез тачку, наполненную книгами.

Книги жгли в печи, как заблудшие души. Вслед за другим узником я прошел через зал библиотеки, где играл оркестр смерти, и оказался в тоннеле, похожем на предыдущий, в хвосте очереди, ведущей к печи, в которой жгли книги. По краю тоннеля здесь тоже проходили рельсы, по ним ездила вагонетка. Рядом с очередью узников, толкающих тачки, груженные книгами, стояла другая, ведущая к закрытой двери. У узников из этой очереди не было тачек – они просто стояли в своих полосатых робах. Многие изможденные, настоящие скелеты, обтянутые кожей. Их поддерживали стоящие рядом, не давая упасть. Другие были низкорослыми или, напротив, слишком высокими. Бравурная музыка военного марша, растворяясь в горьком чаде, окутывала эти тени темной пеленой.

Я повернул голову и увидел… блондина с веревкой на шее! Он стоял рядом со мной, но в той, другой очереди. Его образ ассоциировался у меня с поездом, Маб, единственным светлым пятном в этом аду. Я обрадовался ему, как родному. И эта радость встряхнула меня, словно пробуждая.

– Здорово, бро! Ты как тут? – вскричал я. – А как же васильковые поля, венки и ангелы на крышах храмов?

Он вскинул бровь и посмотрел свысока, словно вытянул в этой жизни счастливый билет и был как минимум комендантом анубисов, а не стоял в весьма подозрительной очереди.

– Там еще хуже.

– Куда стоишь? – спросил я.

– На дезинфекцию.

– Вас сожгут там! Слушай сюда, – быстро заговорил я, от волнения переходя на лексикон консьержки Восьмиэтажки. – Печи стоят во всех домах Демонополиса, есть и тут. В них жгут людей, заблудшие души.

– Неважно, – пожал плечами блондин.

– То есть как это – неважно? Это живые люди, души живых людей.

– На этот этаж помешают убийц и тиранов, работников лагерей смерти, врачей, которые проводили опыты на людях. По ошибке забрели сюда немногие. Ты и я, например. Впрочем, насчет тебя я не уверен, – надменно заметил он.

– Это души живых людей. И тебе их совсем не жаль?

– Нет.

– Тебя ведь тоже сожгут!

– Мне это безразлично.

– Я помогу тебе, – решил я.

Блондин коснулся шеи.

– Меня тянет веревка. Спаси его.

И его рука легла на плечо стоящего рядом мальчика лет десяти. Скошенный затылок, широко расставленные, как у инопланетянина, глаза-щелочки, с кончика рта по подбородку тянулась слюна. Мальчик прижимал руку с короткими пальцами к груди и улыбался. У него был синдром Дауна. Я подумал об адских печах, в которые бросят меня чертовы фашисты за непослушание. Ад у каждого свой. У меня своя Голгофа, у надменного блондина с веревкой на шее – своя, а у этого мальчика – своя. Кто знает, почему он вообще оказался в этой очереди, на этаже убийц, диктаторов. По ошибке? Или сам работал надзирателем в лагере смерти, а может, и еще похуже? К прямоугольнику двери тянулась очередь из не таких как все: слишком высоких, или низкорослых, или с глазами-щелочками, как у инопланетянина. Я достал из-за пазухи кристалл.

– Бери меня за руку, – велел я мальчику. – Есть идея.

Тот лишь засмеялся, не понял. Я взял его теневую ладошку с обветренной кожей в свою руку.

Мы возвращались. Шли мимо очередей из теней, мимо колонн, чеканивших шаг в такт военному маршу оркестра смерти, мимо анубисов с автоматами, мимо полок с книгами, которые сжигали, предавая забвению. Шли и оставались незамеченными. Мой взгляд упал на корешок одной из книг на тех полках. Я смог прочитать название! Я снова мог читать, даже без всякого демонского смартфона! Тогда я понял, что, даже если попал в Ад, должен делать то, что должен. И все как-нибудь разрулится.

Когда мы пересекли красную черту таможни, полосатая роба исчезла. Я снова был в своих трениках и майке с Риком и Морти, а мальчик так и остался в робе, только не в полосатой – теперь она походила на больничную пижаму.

Я подвел его к коробке, в которую военные сбрасывали шинели, вытащил одну и накинул мальчику на плечи. В коробке что-то блеснуло – это был второй ключ.

Я спрятал ключ за пазуху и подтолкнул мальчика к очереди, намереваясь убрать кристалл.

– Ты должен взять его крест.

Рядом стоял мой знакомый блондин с веревкой на шее, но уже в шинели. С совершенно независимым видом.

В изумлении глядя на него, я снял с шеи мальчика медный крестик на простой веревочке и сунул за пазуху.

– Решил дать себе еще один шанс. Помоги мне, друг. – В глазах блондина впервые с момента нашего знакомства застыла мольба. – Найди мандрагору. Она где-то в Восьмиэтажке. Выкопай ее корень. Тогда у меня будет шанс родиться снова, а у тебя – ключ от следующего этажа. Прощай!

Он положил руку на плечо мальчика, и они слились с серыми шинелями очереди военных.

– Крест за пазухой не носят, – услышал я в своей голове голос Маб, как мне показалось, немного грустный. – Надевай на шею, раз взял.

И я надел медный крестик на веревочке.