Над палисадником у дома кружили две стрекозы, сцепившись, словно одна была продолжением другой. Так и перелетали с цветка на цветок. Солнце шпарило вовсю, прожигая дырку в шторе. Еве надо было на работу, а они все никак не могли вылезти из постели. Платон просил ее все отменить, позвонить редактору и сказаться больной. А она шептала: «Не могу, нельзя» – и чувствовала такую беспомощность, как будто ей надо уйти от своего сиамского близнеца. Он говорил: «А что, если бы небо упало на землю, и во всем мире остались только мы вдвоем? Круто было бы, потому что тогда бы точно ничего не пришлось выдумывать». Она шептала: «Скажи мне „любимая“». Он так это говорил… Как никто другой на свете. Она спросила: «Тебе хорошо со мной?» А он сказал: «Хорошо тебе с твоей рукой или ногой? Ведь она продолжение твоего собственного тела».

Его длинные пальцы скользили по ее коже, гладкой, словно шелк, сжимали до боли. На такой тонкой коже от этого останутся синяки, но Ева едва ли думала об этом. Отдавалась его ласкам, бросала на алтарь любви свое прекрасное совершенное тело, созданное для любви, для рождения детей, для поклонения Любимым, Единственным. Отныне и во веки веков.

Потом они лежали, тяжело дыша, как двое потерпевших кораблекрушение. Рука с четками на запястье перебирала волосы Евы. Ей казалось, что жизнь ее находится на кончиках этих длинных пальцев. Как только он уберет руку, жить ей вроде как уже и незачем.

– Говорят, ты колдун, – прошептала она распухшими губами.

– Кто это говорит?

– Ходят слухи. Давно, еще со времен института.

– И ты веришь?

– Нет, конечно… Двадцать первый век. Хотя ты похож. Что бы ты сделал, если бы я бросила тебя? – промурлыкала Ева. – Заколдовал?

– Голову бы тебе оторвал, – мрачно сказал Платон. – Ты свет моей жизни. Предательства я не вынесу. Оно страшнее всего.

– Странно слышать это от тебя. – Она повела круглым плечом. – Ведь это ты первый бросил меня. Предал.

Платон поморщился.

– Бросил, подобрал, что за детский сад? Она забеременела, я женился. Предательство – это не бросил. Это на этаж выше, понимаешь?

– Ниже, – сказала Ева.

– Почему ниже?

– Предательство – тяжкий грех. Тяжкие грехи должны быть ниже. Ближе к раскаленной лаве и ядру земли. Так говорят.

А потом он встал и оделся. Рука с четками на запястье перестала перебирать ее волосы, но Ева не умерла. Сидела посреди разобранной постели, словно возле стола после пирушки, смотрела, как длинные пальцы застегивают пуговицы рубашки. Живая. Или почти живая. Смотрела, прилипнув к стеклу, пока его фигура не скрылась за углом дома, а потом приняла душ под ремикс «Рио Риты», которую очень любила, и тоже пошла на работу.

В подъезде она встретила соседа сверху. В белой майке-алкоголичке, с всклокоченными рыжими волосами и диким взглядом, он был главным активистом их дома и решал вопросы – его стараниями в подъезде появилась строгая консьержка с шалью на пояснице, была организована детская площадка.

– Надеюсь, сегодня обойдется без оргий с музыкой, – сварливо заметил сосед и посмотрел на Евину грудь.

– Каких оргий? – смутилась Ева. – Просто посидели с коллегами.

– Тут вам не общежитие. У людей дети спят. После десяти отбой или… – Он шмыгнул носом. – Или я приду. Призвать вас к порядку. И кстати, вот, поставьте свою подпись, если согласны. – Он протянул ей какой-то лист…

Ева наскоро подмахнула бумагу, сжимаясь под ощупывающим взглядом активиста, вернула ручку и ускакала вниз по лестнице.

А на улице ей навстречу бросился июнь, совсем юный, с веселыми птичьими голосами, ветром, поющим в верхушках кленов и берез у детской площадки. Начало июня, когда впереди еще целое лето, как и конец декабря, накануне Нового года, хранило в себе большие ожидания и надежды на лучшее. А вдруг все еще будет?

У подъезда Ева достала из сумочки целлофановый пакет с остатками курицы из супа, чтобы покормить уличного кота Варфоломея. У Варфоломея была роскошная серая шуба, особенно пушистая вокруг хвоста. Такая длинная, что из-за бродячего образа жизни в ней постоянно что-то застревало. При этом более царственное существо отыскать было сложно. Погладить себя, даже ради того, чтобы отряхнуть, он не позволял. Однажды кот распластался на тротуаре, подставив солнцу мохнатый бок, и на него с диким лаем бросился соседский спаниель. Кот никак не выразил своего смятения, не изменил позы и только приподнял возмущенную косматую морду. Спаниель засуетился, понюхал Варфоломея и позорно сбежал прочь.

Ева достала угощение и подозвала кота. Тот взглянул на нее с презрением. Умылся – мелкие клочки бумаги, впрочем, так и остались в его шерсти – и только после этого принялся за курятину.

Когда Варфоломей все умял, Ева потянулась к нему, чтобы убрать клочки бумаги из гривы. Кот отпрыгнул от нее и воинственно зашипел. На мгновение он застыл на месте, с ненавистью глядя на Еву. Потом небрежно прикопал задними лапами, бросив на Еву опасливый взгляд, и горделиво удалился. На дорожке осталась куча.

– Евочка, здравствуй, – заметили ее бабушки-соседки на лавочке. – Как дела? Замуж не вышла?

– Работаю. Не до того сейчас.

Одна из бабушек, Аглая Ивановна, всегда привлекала Евино внимание. Лицо со следами былой красоты, как писали в романах, тонкие черты, изогнутые дугой брови, сдержанная, подтянутая. Ева знала, что у Аглаи Ивановны лет восемь назад умер сын, свет в окне и единственная опора, и сочувствовала ей.

– Да как же не до того, – запричитали бабушки, – надо-надо! Замуж надо. Такая красивая девочка, и куда только парни смотрят?

– Все пробуют, всем нравится, но не берут, – развела руками Ева.

Бабушки притихли, не поняли шутку.

– Да ты, небось, сама не хочешь!

Ева улыбнулась приветливо и чуть насмешливо. Бабушки! Сидят на своих лавочках на периферии жизни, вечно лезут с расспросами и советами, о которых их не просят. Местный трибунал. Что они вообще понимают?

В сумочке завибрировал мобильный. Звонила еще одна бабушка – Людмила, сестра матери и крестная Евы, которая жила в ее родном городе. С тех пор как умер муж и она вышла на пенсию, Людмила выпивала. С самого утра принимала на грудь и обзванивала всех знакомых. Разговоры выходили путаными и бесконечными. Переминаясь с ноги на ногу и злясь, что тратит на это время, Ева дожидалась конца истории, чтобы отговориться неотложными делами, услышать: «Ну, ладно. Я тебе перезвенчу» и положить трубку.

В то утро Ева опаздывала на монтаж, да и просто не было желания выслушивать байки подвыпившей родственницы, поэтому она поставила телефон на беззвучный режим и решила не отвечать.

В редакции почти никого не было: народ обычно подтягивался часам к двенадцати. Только Соня сидела за одним из компьютеров, и Карина, самая молодая из журналистов, только недавно окончившая институт, стояла возле редакционного диванчика и расчесывала волосы. Вид у нее был помятый, у диванчика стоял клетчатый чемодан.

– Карина, ты тут ночевала? – удивилась Ева.

– Хозяйка выгнала из квартиры. Если услышишь, что кто-то сдает комнату, маякни, ладно?

– Комнату? – подала голос въедливая Соня. – Ты же раньше на квартире жила. Слишком просторно? Так тебя хозяйка выгнала, или это новый этап плана «желтый феррари»?

Карина копила на машину. Родители подарили ей денег к дню рождения, чтобы Карина съездила в Турцию. Карина регулярно, как на работу, выходила на крышу своего дома, исправно там жарилась, чтобы предъявить родителям загар, а деньги положила в кубышку. Все в редакции знали об этой истории и подсмеивались над Кариной.

– Ева, прикольная куртка. Не снимай ее, а то Карина продаст на «Авито». – Соня подмигнула ей, бегая пальцами по клавиатуре. – На Крымском Валу неплохая выставка. Ева, не хочешь сходить в выходные?

– Интересно, – неопределенно сказала Ева.

Они с Соней были ровесницами. Обе не замужем, веселые, легкие на подъем. Соня хотела общаться чаще, но Ева держала дистанцию. Семь лет назад Платон женился на ее лучшей подруге Оксане. Ева и Оксана учились на одном курсе в институте и дружили взахлеб. Всюду вместе, как сестры-близнецы. На лекциях писали друг другу записки, не могли дождаться конца пары, чтобы наговориться. Как-то они сидели в институтском кафе с ребятами, и Оксана потом сказала, что все это время ее так и подмывало написать Еве, чтобы сейчас же немедленно обсудить происходящее. Вдвоем против всего мира, как единое существо. Когда появился Платон, дружба, разумеется, дала трещину. Оксана ревновала, настраивала Еву против Платона, чем делала только хуже. Ева старалась их примирить, чтобы они друг другу понравились. Надо же быть такой дурой! Тем летом она уехала на каникулы в родной город, а Платон и Оксана, оба москвичи, остались. Тогда это и произошло. Они стали встречаться. Ева тогда открыла с утра глаза, и впервые поняла, что ей незачем просыпаться и вылезать из постели. Закрыла глаза и проспала весь день. Решила навсегда остаться лежачим полицейским, немым укором всему миру. Навсегда. Но не будешь же постоянно валяться в кровати. И она стала есть, пить, ходить в институт. После этого ее «навсегда» и до первого похода на учебу прошла ровно неделя, что ее особенно удивило. Ева улыбалась, делала вид, что ей до лампочки. Говорила маме: «Он вернется через полгода, ведь я лучше». Через полгода Оксана забеременела и вышла замуж за Платона. По залету. Хоть Ева была и лучше.

Они встретились на квартире общих друзей. Оксана тогда только родила мальчика Володю, кормила по часам, и Платон был один. Ева сама не поняла, как это случилось, но они начали целоваться. Мама говорила: «Он никогда не разведется, женатик, не верь». Ева и не верила. Хотя отношения с Оксаной после родов у них разладились. Они даже не спали вместе, жили ради ребенка. А недавно Платон сказал: «Через пару лет отправим Евочку в декрет». Зачем так говорить, если у тебя нет на человека серьезных планов?

– Евочка, ты на монтаж? – спросила Соня, увидев, как Ева распечатывает текст. – Пообедаем потом? Карина, ты присоединишься?

Карина помотала головой. Она искала что-то, склонившись над свои расхристанным чемоданом.

– У Карины, как у отца семейства средних лет, с собой контейнер с вареной курицей, – скорбно сказала Соня.

Ева закусила губу, но прыснула, не сдержалась.

На лестнице она встретила исполнительного директора, Елену. На канале ее прозвали Елена Прекрасная. Красивая – дыхание перехватывает даже у Евы. Что ж тогда с мужчинами? Всегда идеальный маникюр, прическа – волосок к волоску. А главное, наращенные ресницы. Серьезный человек, руководитель – и клеит ресницы. Странно. Впрочем, Ева недавно видела, как пресс-секретарь Белого дома отвечала на вопросы журналистов – с наращенными ресницами. Что уж говорить об исполнительном директоре кабельного телеканала?

– Я отсмотрел материал, – сказал монтажер Леха, который сидел перед монитором. – Ну такое себе. Но будем делать гениальный сюжет.

Он кивнул на монитор с поставленным на паузу «крупняком»:

– Прикольная девочка, кстати, кто такая?

– Бордюроукладчица на стройке.

– Огонь!

Леха крутил колесико на панели монтажной пары. Девушка то поднимала руку и улыбалась, то опускала, закатывая глаза, как заведенная кукла. И так раз пять. Почему все монтажеры так делают? Их специально этому учат?

– Слышала новый прикол про Карину? – спросил Леха. – Они с девочками пошли в клуб, всю ночь гуляли, коктейли рекой. Попросили счет. Она говорит, у меня только пятьсот рублей. И девочки за нее расплачивались. Кто берет с собой в клуб пятьсот рублей? Нет денег, зачем идешь? Что за человек?

Они с Лехой почти все склеили, когда позвонила мама.

– Людмила умерла. Хватил удар, давление скакнуло, – она всхлипнула. – И не болела ничем. Раз – и нет человека.

– Как? Она же мне звонила сегодня. Когда?

– В двенадцать тридцать. Звонила? И что сказала?

– Я… я не знаю. Я была в метро, потом увидела пропущенный.

– Давление скакнуло, удар. И главное, не болела ничем. Похороны послезавтра. Ты приедешь?

Людмила звонила Еве в одиннадцать двадцать. За час до того, как ее хватил удар. Что она хотела сказать? Что говорит человек за час до собственной смерти? Ева не знала, потому что не взяла трубку. Она купила по интернету билет на вечерний поезд, отпросилась на работе и решила ехать на похороны.

Прилетела эсэмэска: «Вышел новый выпуск. Посмотри».

У Платона было свое шоу в интернете, интервью. Сто тысяч подписчиков. Платон жил этим проектом, искал героев, придумывал интересные темы. Даже в интимные моменты Ева иногда ловила его ускользающий взгляд, словно устремленный внутрь себя, и понимала, он думает об этом чертовом шоу. Ева должна была смотреть каждый новый выпуск, как только он публиковался, и это не обсуждалось.

Она зашла на ютьюб и стала смотреть. Было интересно. Гость Платона, дама-политик, закатывала глаза и говорила с придыханием. Когда речь шла о проблеме домашнего насилия, это хоть как-то можно было объяснить, но, когда затронули тему смертности от ковида, это стало выглядеть странно и даже вызывающе.

– …Простые образы, а сколько смысла, как в новом фильме Кончаловского «Дорогие товарищи», – говорила дама-политик.

– Лучшие традиции советского кино. – Платон кивнул с серьезным видом и посмотрел в камеру. – Как в «Солярисе». Жизненно.

– Позвольте, при чем тут «Солярис», я совершенно о другом…

Ева покачала головой.

– Псих, – прошептала она с восхищением.

Платон был мастер на такие штуки. Ева всегда знала, что, когда он ведет программу, то он думает о ней. Он мог даже не передавать таких «приветов» – Ева все чувствовала по одному лишь звуку его голоса. Шоу Платона было чем-то вроде прелюдии к их встрече, или даже увертюры. Но в этот раз мысли Евы витали далеко. Не болела ничем, хватил удар… Платон говорил ей: «Ты свет моей жизни, предательства я не вынесу». Смерть все расставляет по местам. Если бы умер Платон, Ева бы даже не смогла прийти на похороны. Кто она такая? Любовница. Оксана бы ее на порог не пустила. Ева пришла бы в Останкино, – там находился телеканал, где Платон работал режиссером, – постояла бы перед его фото с черной лентой в нижнем углу и ушла бы, потому что в Останкино пропускная система, а пропуска у Евы не было. У нее не было пропуска в жизнь Платона. Свет жизни…

Ева взяла телефон и написала: «Нам надо расстаться». Платон тут же перезвонил:

– Тебе не понравилось?

Ева отвернулась к окну.

– Ты не понял, что я тебе только что написала? – проговорила она срывающимся шепотом. – Подожди, ты решил, что я хочу расстаться, потому что мне не понравилось шоу? Ты больной человек! Я не хочу с тобой быть, потому что я хочу замуж! А ты не разводишься. Хочу родить от законного мужа. Неужели я этого не заслуживаю?

Платон молчал.

– Шоу мне не понравилось. Ты фальшивый и задаешь дурацкие вопросы, – прошипела Ева.

Платон продолжал молчать, но молчание это стало плотным, словно превратилось в глыбу льда.

С работы Ева ушла пораньше, чтобы успеть забежать домой перед поездом. На выходе она столкнулась с Кариной.

– Как дела с комнатой? – спросила она.

Карина неопределенно пожала плечами.

– Если хочешь, можешь переночевать сегодня у меня. Я уезжаю, ключ оставлю консьержке. Записывай адрес.

Дома она побросала вещи в дорожную сумку, захватила паспорт и распечатала электронные билеты на поезд – на всякий случай. Туда и обратно. Свернула листки вчетверо и спрятала между страниц паспорта. Ева погасила свет и подошла к окну. Два дома располагались углом, друг против друга, образуя колодец двора. В одном из них на втором этаже жила Ева, а в другом, на седьмом, – Платон и Оксана. Так совпало. Жизнь – цепь совпадений, счастливых и не очень. Три окна Оксаны и Платона были напротив. Кухня с красным абажуром и горшком с чахлой геранькой на подоконнике, рядом большая комната с картонной коробкой, перемотанной желто-черной лентой, в половину окна, и наконец, спальня с гардинами, горящая в темноте неоновым светом операционной. Сколько времени она провела, глядя в эти окна! Сколько выходных, праздников. Потерянных, вычеркнутых из жизни. Ева наблюдала эти три окна. Особенно окно с гардинами. Раздобыла армейский бинокль и разглядела, что на гардинах нарисованы маски. Черные и белые, изменчивые и зловещие. Казалось, Ева не живет, а смотрит спектакль. Пьесу, увлекательную до боли под лопаткой. Жаль только, Еве не было в ней места. Пьеса лишь для двоих: Платона и Оксаны. А Ева просто дура с армейским биноклем. Зритель и только.

Ева злилась и устраивала свой спектакль. Обнимала случайного любовника, не погасив свет. Решала продать квартиру и переехать в другой район. Приглашала покупателя – тут кухня, тут спальня, санузел совмещенный. Потом оставалась одна, гасила свет, с удовольствием мазохиста прилипала к окну и все отменяла. Продолжала смотреть пьесу в окне напротив. Чего она ждала? «Через два года отправим Евочку в декрет» – замерло под ложечкой мучительно и сладко. В кухне окна напротив промелькнул силуэт Платона. Ева еще не уехала, но уже по нему скучала.

Поезда, как змеи с квадратными головами, дремали, разложив хвосты. Потоки людей циркулировали туда и обратно. Ева протискивалась сквозь толпу к табло отправления поездов, чтобы узнать свой путь. Ах, если бы это и вправду было возможно: узнать, не сбился ли ты с пути! Где ошибся стрелочник и твой поезд поменял направление?

Верхние места в купе были свободны, а на нижней полке сидела бабушка. В длинной цветной юбке и белой кружевной кофте поверх. Часть длинных седых волос заплетена в мелкие косички. Левая рука чуть тоньше, прижата к телу, ноги в сапогах не достают до пола. Бабушка вязала, постукивая спицами. Ловко – казалось, больная ручка ей совсем не мешает. С мотком красной шерсти играл маленький белый котенок, а рядом в плетеной корзине спал, свернувшись клубком, еще один.

Проводница проверила документы и принесла чай в железных подстаканниках. Ева отложила на полку книгу, развернув ее страницами вверх, и взялась за стакан.

Бабушка бросила быстрый взгляд поверх очков.

– Не оставляй свою книгу открытой, если не хочешь, чтобы ее читал Дьявол.

– Да и пусть читает, – с улыбкой отмахнулась Ева.

– А ты все смеешься? Шутница. Жених-то у тебя есть?

«Какое ей дело», – подумала Ева. Она глотнула чаю из бокала в подстаканнике и обожгла язык.

– Есть, – неожиданно ответила она. – Только я его сегодня бросила.

– Опять пошутила? Легкая, светлая, как мои котята. Смотри, доиграешься. – Бабушка погрозила пальцем.

Ева сделала еще глоток, и по телу разлилось тепло. Показалось, что в купе пахнет цветами. Ей стало уютно рядом с этой незнакомой бабушкой, весело, как будто впереди ее ждет приключение, и Ева стала рассказывать ей про Платона. О, том, как она его любит и как горько он обидел ее когда-то.

Вдруг она спохватилась.

– А как вас зовут?

– Маб.

– Какое странное имя.

– Древнее. Вот тебя как зовут?

– Ева.

Она улыбнулась.

– Куда вы едете?

– В свой дом в деревне. Кони мои меня заждались, пора их гривы заплетать в косички. Да и внучка на сносях, без меня не справится. А ты куда?

Ева вздохнула, на лицо ее легла тень.

– На похороны крестной.

Маб замолчала. Было слышно, как стучат колеса, за стенкой плачет ребенок да щелкают спицы.

– Что такое смерть? Всего лишь переход. Река переходит в облако, облако изливается дождем в реку. А после дождя перекидывается с берега на берег радуга. И Паромщик перевозит с одного берега на другой странствующие души. Все идет по кругу.

Под легким покровом сумерек бежали луга. Белели мелкие цветы, которые, как грибы, росли семьями. В низинах лег туман. И Еве показалось, что за окном разливается море, отливающее флуоресцентными разводами, а над ним нависает желтое небо.

– Она звонила мне за час до смерти, а я не взяла трубку, – призналась Ева.

Маб вздохнула.

– Сейчас никому нет дела до живых, что уж говорить о покойниках? – Она махнула морщинистой рукой, черной от загара. – Тапочки в гроб положат, и на том спасибо.

– Почему тапочки? – растерялась Ева.

– Путь неблизкий. В Египте умершего умели собирать в дорогу. Клали в драгоценный саркофаг. Давали с собой золото и посуду. А зачем? – Маб взяла пищащего котенка, который запутался в клубке, и принялась снимать с него красную нить. – Чтобы покойник не прихватил с собой лишнего. Лишней плошки или человека. За смертью тянется шлейф проклятия. Проклятия, которому сто лет.

Ночью Еве снилось окно, из которого видно домик, утопающий в яблоневом цвету, красивый незнакомый мужчина с четками, намотанными вокруг запястья. И мальчик лет пяти с длинной белой челкой, доходящей до самых бровей, который переходил железнодорожный переезд. Поезд был совсем близко, и мальчик бросился бежать. Он так быстро бежал, что превратился сначала в тринадцатилетнего подростка, потом в юношу и, наконец, во взрослого человека, который растаял в воздухе, как сахар в бокале с чаем. Вроде бы в этом сне и не было ничего страшного, но Ева плакала. И черная от загара рука, морщинистая, но мягкая на ощупь, гладила ее по голове.

– Об чем ты плачешь?

Покойница лежала в гробу с обиженным лицом, словно говорила: «Как же так, я взяла и умерла, ведь даже не болела ничем». При жизни она была веселая, полнокровная, напористая. Когда появлялась, заполняла собой всю комнату. А теперь лежит в гробу маленькая, усохшая мумия. С черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины, и в белом струящемся платье.

– Как невеста, – всхлипнула незнакомая пожилая дама рядом и обняла Еву.

Ева стояла, как истукан, не зная, куда деть руки, чувствуя, как дама содрогается от рыданий, и думала, почему же она не может заплакать. Ведь Ева знала Людмилу с самого детства, и та не делала ей ничего плохого. И Еве было очень жаль, что Людмила умерла.

На кухне хлопотала мама и соседка. Мама Евы, Наталья Ивановна, высокая, статная, рыжеволосая, в черном газовом платке, обернутом повязкой вокруг головы, напоила Еву чаем. В вазе на столе лежали яблоки, одно наполовину гнилое. Бутерброд не лез в горло, Еве чудилось, что по квартире плавает сладковатый запах тлена. Мама и соседка шепотом обсуждали сына Людмилы, который отдыхал в санатории в Ессентуках. Сын сказал, что приедет не на похороны, а только к вечеру на поминки, потому что не смог поменять билеты.

– Да он просто не захотел, – возмущалась соседка. – Отпуск решил догулять, и денег жалко.

– Кто знает? – качала головой мама. – Сейчас лето, все куда-то едут, может, и не смог.

– Бедная Люда! – соседка заплакала.

– Я забыла зеркало в спальне завесить, – всплеснула руками мама. – Ева, сходи, там покрывало на батарее.

Ева прошла по темной, замершей, словно прерванная жизнь, квартире с незапертой дверью, по которой бродили незнакомые сосредоточенные люди в черном, родственники, коллеги, сослуживцы, в дальнюю комнату. Это была спальня, в углу которой стояло трюмо с двумя лакированными ящиками и длинным во весь рост зеркалом. Ева стянула с батареи покрывало. Луч света, просочившийся сквозь занавески, упал на зеркало, и Ева подумала, как оно запылилось, хорошо бы протереть. Она бросила взгляд в зеркало, и кровь застыла в жилах. Вместо рыжеволосой зеленоглазой девушки из зеркала на нее смотрело обиженное лицо покойницы с колючим злым взглядом и черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины. Ева ахнула, выронив покрывало, и закрыла глаза руками. Взглянула в зеркало снова – рыжие волосы, зеленые глаза, вздернутый нос. Привиделось, нервы ни к черту. Ева подхватила с пола покрывало и яростно принялась протирать им чертово зеркало.

С тех пор, как ни объясняла Ева самой себе увиденное игрой света или расшалившихся нервов, в ее душе поселился страх. На отпевании было два гроба: Людмилы и какого-то мужчины, – и Ева вдруг решила, что он умер от ковида, и вместе с благовониями, которые распространялись от кадила батюшки вокруг молящихся, в нее проникает смертельный вирус. Ева дернулась, протиснулась сквозь людей, оставила свою свечу у одной из икон и бросилась к окошку, в котором принимались требы. Пытаясь выровнять дыхание, она писала на бумажке: об упокоении новопреставленной Людмилы, Александра, Клавдии, Дарьи… Красивые пальцы перебирали деревянные четки, круг за кругом.

Ей стало плохо и на кладбище, когда опускали гроб и заголосила подруга Людмилы. У Евы потемнело в глазах от накатившего страха, и она захотела уйти, выйти, порвать круг поминального чина. Она побежала по аллее между памятников. На одной из могил, на надгробье, свернувшись клубком, спала большая белая собака. Ева посмотрела на фотографию и цифры. Мужчина – ему бы еще жить да жить – умер два месяца назад. Она взглянула на собаку, породистую, грязную и тощую – неприкаянную. Ком сдавил горло, и цифры поплыли перед глазами от закипающих слез.

Во время поминок за столом царило оживление. Уставшие и намаявшиеся за день люди, которые сделали дело, выпили и расслабились. Лихо стучали вилки, послышался смешок. Незнакомка, которая вчера рыдала у Евы на груди, энергично нахваливала котлеты. К ее масляным губам прилип листик петрушки. Сын Людмилы, который приехал из отпуска в аккурат к поминкам, со скорбным лицом принимал соболезнования. Еве стало противно. Она устала, поэтому решила прилечь в комнате. Ева уже почти уснула, укрывшись пуховым платком, который нашла в шкафу, как в комнату вошел сын Людмилы и прикрыл за собой дверь. Было темно, и он не заметил Еву. Он подошел к окну, протяжно вздохнул и заплакал. Так горько и безутешно. Всхлипывая, как маленький осиротевший мальчик. Никогда раньше Ева не видела, чтобы мужчина так плакал.

– Я выезжаю завтра с утра, – сказал троюродный брат, рыжий добряк Егор, когда гости разошлись, – могу взять тебя, если хочешь.

– У меня куплен билет на завтра, на вечерний поезд, – отнекивалась Ева.

– Всю ночь в поезде, а на машине четыре часа. В обед будешь дома, журналистка!

– Для бешеной собаки сто верст не крюк, – улыбнулась Ева.

– Ну, как знаешь.

Ева подумала: «И правда, трястись в вагоне всю ночь под чей-нибудь храп, потом нестись с утра на работу». А если она вернется в Москву накануне, спокойно соберется, выспится перед работой.

– Я поеду, – решила она.

Они выехали рано утром. Ева открыла переднюю дверцу и уже хотела сесть, как вдруг ее взгляд привлекло алое пятно на заднем сиденье. Это была небольшая атласная подушка с вышитой крестом райской птицей.

– Симпатичная подушечка, – похвалила она.

– Кристина подарила. Это они сделали вместе с Мариком, – улыбнулся Егор. – Такой парень славный, а больной, жаль.

– Почему больной? – нахмурилась Ева. – Просто лишняя хромосома.

Она хлопнула дверцей, решила сесть сзади. Может, удастся поспать на подушечке Марика?

Егор гнал свою видавшую виды легковушку, выруливая на встречную полосу и обгоняя грузовики – до второго пришествия за ними тащиться?

– Доставлю в лучшем виде. Еще до обеда будешь дома, – заявил он.

Ева сидела на краешке заднего сидения, обеими руками вцепившись в подлокотники передних кресел. В салоне играла музыка, старинный мотивчик «Рио Рита». Ева мало спала той ночью, и глаза стали слипаться. Она свернулась клубком на заднем сиденье, подложив под голову подушечку с райской птицей. Четки мелькали в длинных пальцах, «Рио Рита», летящая из патефона с круглым ухом. Перед зеркалом изогнулась, глядя через плечо, девушка в свадебном платье. Лицо ее в отражении сделалось лицом покойной Людмилы. Легковушка завертелась вокруг своей оси. Ева стала подниматься. Машину сокрушил удар, и Ева почувствовала резкую боль в левой ноге и груди. На мгновение перед глазами возникло доброе лицо в обрамлении маленьких косичек, маленький мальчик с длинной белой челкой, а потом все поглотила темнота.