Подернутый нежной дымкой, за окном дрожал ветхий одноэтажный домишко за покосившимся забором, где соседи до сих пор держали кур и какую-то домашнюю скотину, уцелевший посреди большого города и казавшийся еще меньше на фоне новых добротных восьмиэтажных строений на другой стороне улицы. Петляла, убегая за горизонт, дорога, по которой дребезжал трамвай с прицепленным вагоном, с подножки которого гроздьями свешивались ребята, наверняка студенты Академии, – до нее отсюда было рукой подать. Бежала аллея с юными деревцами, окутанными первой нежной листвой, а из-за нее, на самом горизонте, выглядывали маковки церквушки, неизвестно как пережившей гонения нового времени. В оконном стекле отражался блик абажура и настенный календарь: 5 апреля 1937 года.

– Не спи, замерзнешь! – Витька пихнул Колю в бок, и тот вздрогнул.

В комнате тикали настенные часы, на круглом столе под матерчатым абажуром была развернута стенгазета, над которой они корпели вот уже второй час. Газета готовилась к Первомаю, и комсорг лично просил, чтобы сделана она была на совесть, без халтуры. В Академии Коля был первым художником. Ребята шутили, что надо ему было идти не в медицинский вуз, а в журнал «Крокодил». Коля только что закончил карикатуру «На лучшего курильщика», в аккурат под передовицей, и карикатуру под фельетоном Ромки Сергеева про «мещанство» некоторых барышень из числа студенток первого курса, которые пудрились в укромных углах академии, стены которой, между прочим, предназначены совершенно не для того. А Витька тем временем корпел над дружеским шаржем на старосту их группы Петю Спицина. Петя на нем вышел так натурально, что казалось, будто он сейчас повернется, посмотрит поверх очков и скажет: «Так, товарищи, что там у нас с вами происходит с посещаемостью?» Коля довольно крякнул. Молодец, Витька!

Как и Коля, Витька жил в коммунальной квартире. Только у них с родителями на троих было всего одиннадцать метров, и Витьке приходилось спать на широком подоконнике, который в остальное время служил письменным и обеденным столом. Зато из окна были видны звезды Красной площади. Новенькие, металлические! Впрочем, у Коли есть где рисовать стенгазету. Целых пятнадцать метров, и это на двоих с матерью. Хоромы! Коля перевел взгляд на стену, где висел портрет человека с открытым лицом в летном шлеме. Отец Коли был военным летчиком. С 1919 года – истребителем в авиационном отряде. Воевал против Деникина и Врангеля. О его смелых воздушных маневрах ходили легенды! Отец погиб в бою, атакованный врагом, подбив две вражеские машины. Награжден орденом Красного Знамени посмертно. Коля сначала тоже хотел стать летчиком, а потом решил, что его призвание – медицина. Коля пристально следил за исследованием Арктики советскими летчиками, собирал газетные вырезки и бережно хранил их в шкатулке рядом с отцовским орденом Красного Знамени. После окончания академии он мечтал работать врачом на Крайнем Севере. И стать таким, как отец. Или почти таким.

Коля часто заморгал, шмыгнул носом и опустил кисточку в банку.

– Надо воду поменять, чтобы не наляпать, – сказал он и поднялся со стула.

Прикрыв за собой дверь, он пошел по темному лабиринту коммунального коридора, заставленного тазами, велосипедами и вязанками дров. Первой была дверь в комнату рыжего Пашки, рабочего на автомобильном заводе. Впрочем, комнатой ее можно было назвать весьма условно. Бывший буржуйский умывальник был настолько просторным, что его удалось поделить на две части фанерной перегородкой. В одной части мылись, а в другой проживал Пашка, и, между прочим, у него там даже помещалась лампа и раскладушка. Через стенку от умывальника жили Казаковы, а с другой стороны – семейство Смирновых: Андрей, Женя и двое их ребятишек. Все четверо спали на большой железной кровати с панцирной сеткой. Однажды к Андрею из провинции приехала сестра Клавдия с целью поступить в Москве в педучилище. Деть сестру было совершенно некуда, и ее тоже положили на железную кровать с панцирной сеткой. Среди ночи маленькая дочка Андрея уперлась в Клавдию ногами и стала ее с кровати спихивать. Шептала своим тоненьким голоском:

– Уходи!

Сестра перевернулась на другой бок и заплакала. И вдруг почувствовала, как маленькая ручка гладит ее по волосам. Соседкам было жаль провинциальную девушку, которая «страсть как чисто» мыла полы в местах общего пользования, а вот вредную жену Андрея они, напротив, осуждали: целый день лежит задницей кверху, барыня! Коля не подслушивал, просто в коммуналке утаить что-то не представлялось возможным – слишком тонкие стены, слишком много людей, слишком тесное соседство, которое, как в густом лесу, где деревья сплетаются корнями, может быть опасным.

Дальше была дверь в комнату модистки Морганы, женщины лет тридцати. Вот уж кто барыня, так точно она! У Морганы была самая большая комната, и проживала в ней она единолично. Из-за двери комнаты доносилось стрекотание швейной машинки и запах кофе, смешанный с духами явно не марки «Красная Москва», сладостный, запретный. Коля невольно прикрывал глаза, как шелудивый помоечный кот, учуявший колбасу, но быстро одергивал себя: это запах «мещанства», бороться с которым – задача каждого советского человека. К Моргане захаживали напомаженные дамочки в мехах, которым она варила кофе в турке и по выкройкам из зарубежных журналов шила наряды. Каким образом эти самые журналы к ней попали, надо еще разобраться! У Морганы был прибалтийский акцент, хотя, жгучая брюнетка, она не была похожа на эстонку или латышку. Акцент делал произнесенные ею слова какими-то особенными, космическими, что ли. Моргана ярко красила губы и сооружала на голове сложную прическу – часть волос собрана в буклю на боку, часть струится по плечам змеями до пояса, а возле уха – малюсенькая косичка. Подозрительная и неблагонадежная личность, за версту видно. В коридоре висел телефон, установленный стараниями ее высокопоставленного любовника, чтобы Моргану «завсегда можно было найти», как шептались соседки. Моргана любезно позволяла пользоваться телефоном всем жителям квартиры. Соседи относились к ней благосклонно, но за глаза называли ведьмой и болтали, что она говорит по своему телефону с самим Дьяволом. Как комсомолец, Коля в эти кухонные сплетни, конечно, не верил и искренне их осуждал.

Под потолком протянулась веревка с бельем, которое занимало весь угол кухни. Кухня была густо заставлена столиками (по числу квартир), в углу находился рукомойник и две печки, которые топились дровами. Поверх лежали чугунные плиты – их тоже делили соседи. Коля вошел на кухню и застыл, как памятник Пушкину. За столиком возле распахнутого окна сидела Галя, студентка третьего курса МГУ, в компании ректора Академии Ленского. А за окном пел апрель, рвался в коммунальную кухню свежим ветром, по которому летела белоснежная занавеска. Галя в белом платье – она любила и часто носила белое – не сводила синих глаз с Ленского, а тот смотрел на нее. Колю они положительно не замечали.

Галя никогда не обращала на Колю внимания. Смотрела как на нуль, поделенный на бесконечность. Только однажды, когда Коля болел и лежал с жаром один, потому что мать ушла на смену, приоткрыла дверь в его комнату. Бесшумно вошла и положила руку ему на лоб. Вышла и вернулась с мокрым полотенцем. Сказала: «Бедный!» и погладила по волосам. На следующее утро жар спал, и Коле показалось, ему это только приснилось. Но полотенце лежало на постели. Белого цвета, который так любила Галя.

А еще Галя обожала музыку. У ее родителей имелся патефон, и из-за стены их комнаты летела «Рио Рита». Галя любила смотреться в зеркало, висящее в общем коридоре. Коля часто заставал ее перед ним. Поведение, которое не к лицу комсомолке, бесспорно, но… С другой стороны, думал Коля, а вот если бы у него были такие бездонные синие глаза, как у Гали, в которых, кажется, может поместиться целое небо, быть может, и он бы тоже постоянно торчал у зеркала?

– Совсем скоро яблони зацветут, – тихо проговорила Галя и покраснела.

Они сидели друг против друга счастливые, одухотворенные. Ленский, при бабочке, в идеально скроенном бостоновом костюме, светлоглазый и красивый, почти как она, смотрел на Галю, словно в зеркало, и выглядел как мальчик. Галя трепетала перед Ленским, как занавеска на ветру. Сердце Коли сжалось от досады. Он попятился, как рак, спиной вдоль стены и наткнулся на входящего в кухню Пашку.

Ленский продекламировал:

– Про молодость – это он в точку, – буркнул Пашка.

Коля поджал губы в молчаливом согласии, хотя ректора одобрял и вообще… Профессор старой школы, сам Ленский не был таким уж старым. Ему было сорок три года. Но он был старым для Гали – это факт.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – сказал он Ленскому.

– Добрый вечер, Николай, – отозвался тот.

Пашка отодвинул Колю, по-хозяйски оглядел кухню и прошел к плите. Потом обернул к сидящим за столиком лицо, пылающее праведным гневом. И сделался похожим одновременно на Зевса-громовержца и рабочего с советского плаката, который несет на лопате храм, кресты и прочие религиозные символы.

– Если вы заляпали плиту, Галина Николаевна, необходимо ее привести в должный вид. Домработниц мы не держим, это пережиток нашего позорного буржуазного прошлого, – назидательно заметил Пашка и со значением посмотрел на Ленского.

На чугунной плите расползалось черное пятно. Пашка ткнул в пятно коротким пальцем с квадратным коротко остриженным ногтем.

– Я как квартуполномоченный этого не потерплю.

Галя опустила глаза.

– Это, наверное, Моргана Степановна, – подал голос Коля. – Это она кофе в турке варит.

Пашка вскинул брови.

– Ваш верный рыцарь, Галина Николаевна?

Коля отвернулся к рукомойнику, пустил воду и стал мыть свою банку. Его уши пылали. Соседки поговаривали, что у Морганы было колдовское зеркало. Заглянешь в него – обретешь красоту и вечную молодость. Ясно как день, что все это бабкины сказки. Коля в такое не верит. Но что, если бы это было правдой? Коля выкрал бы у Морганы это самое зеркало и преподнес Гале, как средневековый рыцарь после рыцарского турнира. Быть может, тогда она обратила бы на него внимание…

Пашка прошелся по кухне.

– Вам, Галина Николаевна, стоит предупреждать ваших… – Пашка сделал паузу и неприятно улыбнулся. – …друзей о том, что вам звонить следует два раза, а не три. А то ведь, если каждый станет звонить, как в колокола, сколько хочет, что же это выйдет тогда? Форменная какофония.

Галя совсем смешалась. Она стянула с плеч белую косынку и, опустив глаза, теребила ее в руках.

– А я не друг, а будущий муж, – сказал Ленский.

Пашка побледнел.

– Муж? – тихо переспросил он.

– А что? Не похож? – рассмеялся Ленский. – Мы распишемся через месяц, и Галина Николаевна переедет отсюда в мою квартиру. Впрочем, я со своей стороны обещаю вам, молодой человек, что к следующему разу постараюсь разобраться со звонками.

Пашка, сказать которому больше было нечего, повернулся к плите и стал внимательно изучать кофейное пятно, а потом быстро вышел из кухни. Коля налил воды в свою банку и потянулся за Пашкой. Его глаза обожгли злые слезы.

Стенгазета была окончена, Витька ушел домой. Ночью Коле не спалось, и он пошел выпить воды. Проходя полосу препятствий из велосипедов и тазов, он услышал всхлипывания. На кухне горел свет. Пашка сидел за своим столиком, опустив голову, и прижимал к груди забытую Галей косынку. Никогда еще в своей жизни Коля не видел, чтобы взрослый мужчина так горько плакал.

Смешавшись, Коля застыл на пороге, мечтая сделаться невидимым.

– Коля, – позвал его Пашка.

Он закрыл лицо, утирая слезы.

– Ишь, стишки читает…

– Это не стишки. Это Есенин, – быстро сказал Коля и покраснел.

Форменное ребячество. Восемнадцатый год пошел, а чуть что – краснеет, как гимназистка! Коля ужасно стыдился этой своей особенности и штудировал медицинские книги, выясняя, как с ней бороться. Пока, увы, безрезультатно…

– Кабацкий поэт? Вся эта есенинщина до добра не доводит… Скажи, Николай, а что за человек этот Ленский? Как он тебе как педагог?

– Он первокурсникам химию дает, – отвечал Коля. – Рассказывает не только о формулах. Между прочим, страшно интересные вещи.

– При бабочке, при браслетах. Буржуазный элемент.

– Это четки.

Допустим, Колю тоже кое-что раздражало в Ленском. Во-первых, эта его пижонская манера носить четки на запястье во время лекций и практических занятий, по твердому убеждению Коли, чуждая советскому профессору. Во-вторых, то, что Галя выходит за него замуж. Но от неуважения, сквозившего в словах Пашки по отношению к ректору академии, профессору медицины и человеку одной с ним крови, Колю покоробило.

– Почему же буржуазный?

– Из бывших. Как там говорил Владимир Ильич Ленин? Молодых надо ломать, а старых выбрасывать.

Дух противоречия все больше овладевал Колей.

– Галя старым его не считает, – выпалил он. – И вообще… Если хочешь знать, он справедливый! Одного студента, первого ученика на курсе, не хотели после академии на кафедре оставлять, потому что он в партию не вступил, а Ленский за него заступился.

– А тот почему не вступил?

– Считал, что недостоин.

Пашка нахмурился.

– Что-то тут нечисто… Дальше.

– Костю Рябцева, способного парня, не хотели зачислять в Академию, потому что у него отец «лишенец» – у него до революции была своя паровая мельница. После революции ее отобрали, и отец работал мирошником на собственной бывшей мельнице. Косте отказали в зачислении. Он ходил как в воду опущенный и планировал травиться сулемой. А Ленский похлопотал, и Костю приняли на курс. Алексей Петрович считает, что политика удушения кулаков есть политика удушения культурной верхушки крестьянства. Говорит, нет такого закона, который запрещал бы сыну кулака и попа учиться. Он против несправедливости.

– Почему же это несправедливо?

– Да потому что прадед Кости был простой казак! – волновался Коля. – Он работал изо всех сил, чтобы построить эту мельницу. Дед и отец расширяли ее, богатели и давали возможность зарабатывать на ней и другим. Что же выходит, не нужно было мельниц, маслобоен? Выходит, люди, которые их создавали, кулаки и эксплуататоры? Лучше было бы, если бы прадед не наживал этой мельницы, а пропивал деньги?

Пашка мелко закивал, его глаза лихорадочно блестели.

– То есть он зачислил в институт сына кулака, которому приемная комиссия отказала? Так-так. Меня, к примеру, отчислили с рабфака. То есть я, потомственный рабочий пролетарского происхождения, член партии, не имею права учиться, а сын кулака, социально чуждый нам элемент, может?

– Ты в слове «съезд» три ошибки делаешь, вот и отчислили, – проворчал Коля.

– О чем таком он рассказывает на уроках, если не только о формулах? О каких таких страшно интересных вещах? Говори.

– О преступной идеологии «неполноценных» народов в Германии! – горячо продолжал Коля.

– Что же в ней такого преступного? – Пашка сощурил глаза.

– Да то, что все народы равны и имеют право на существование, дурья ты башка! А не только высокие и стройные, белокурые арийцы. Коротышка Геббельс, пузатый Геринг и брюнет Гитлер. Истинные арийцы!

– Допустим. Дальше.

Коле вдруг стало как-то скучно и тоскливо на душе. Он очнулся, будто вынырнул из воды, и посмотрел в лицо Пашки, словно высеченное из камня, как лицо того рабочего с советского плаката. На его мстительно сжатые губы и ходящие ходуном желваки.

Звериным чутьем Коля понял, надо держать рот на замке. Иначе все это может плохо кончиться. В Академии уже были «чистки». Надо остановиться, иначе он навредит Ленскому, но перед глазами всплыло лицо Гали, и огонек злого азарта затеплился внутри и стал разжигать его душу.

– А вот как-то Егоров распевал частушки для смеха, а Алексей Петрович его осудил. Говорит: «Ты подумай об этом ночью, когда спать ляжешь, так тебе стыдно станет». Антирелигиозные частушки. Про Бога, про священников.

– Лопаты в зубы этим попам, и пусть работают. Отцы в парче да в золоте, а рабочий люд в заплатках? А Бога никакого нет и быть не может.

Свет фонаря за окном заливал темный домишко за покосившимся забором.

Пашка покачал головой, в свете лампы под потолком Коле вдруг показалось, что у Пашки какое-то другое лицо, прекрасное, с зелеными, чуть вытянутыми глазами, а на лбу очки, похожие на летный шлем.

– Так вот чему он учит будущих советских врачей? Суду все ясно! Это беспартийный реакционер, «идейный балласт», который необходимо сбросить. А ты, Колька, смотри. Этот твой Рябцев – зачем ты за него заступаешься? Сын кулака – плохой товарищ сыну павшего героя. Будешь продолжать в том же духе, донесу в ячейку.

И он смял белую косынку в своем большом рабочем кулаке.

Из-за покосившегося забора раздался крик петуха.

В ту ночь Коля долго не мог уснуть, переворачивая горячую с двух сторон подушку, но потом наконец уснул сном здорового молодого парня. Ему снилась Галя, волосы которой были покрыты белой косынкой. И товарищ Сталин, с которым он мечтал когда-нибудь повстречаться.

Наутро Коля отправился в академию. Можно было доехать на трамвае, но погода была отменная, и Коля решил пройтись. Он шел расцветающей весенним утром улицей, которую мел суровый дворник. Табачный ларек, нарядная витрина парикмахерской, внутри которой висел плакат: «Книга – меткий удар по пьянству». Мимо прогрохотал трамвай, и Коля свернул в аллею из молодых дубков, крепких, полных жизни. При взгляде на них становилось легко на душе. Дорогу ему перешла черная кошка. Коля остановился в нерешительности и прошел, густо покраснев и украдкой взявшись за пуговицу рубашки. Суеверие не красит комсомольца и будущего врача, но Коля ничего не мог с собой поделать, и в тайне верил в приметы. Клал пятак под пятку, чтобы выдержать экзамен. И пройти через дубовую аллею, между прочим, было одной из примет. Тогда учебный день пройдет благополучно.

Из-за аллеи выплыли кресты церквушки. Солнце, отраженное от креста, блеснуло, ослепив Колю. Душу сковала неясная тревога, тоска по чему-то светлому, неведомому, высокому. Впрочем, душа – слово поповское. Не наше слово. Он знал, что церквушка действующая, там проходят службы, но посещают их три с половиной малограмотные старухи. Иногда Коля ловил себя на безотчетном желании зайти, из чистого любопытства, но тут же с тревогой гнал от себя эти мысли, считая их постыдными для комсомольца и сына павшего героя Гражданской войны.

Поднявшись по лестнице, он с трепетом потянул на себя тяжелую дверь и вошел в Академию. По мраморной лестнице с высокими ступенями и витыми перилами вверх и вниз спешили люди – преподаватели и студенты. Они вроде ничем таким не отличались от других советских людей, которые ходили по улицам, ездили в трамваях и метро, ходили с транспарантами на парад и катались на лодках по озеру, но, с другой стороны, было в них что-то особенное. Однажды в детстве – очень давно, лет пять назад – Коля побратался кровью с другом Марком. Они порезали руки, капнули кровью на краюху хлеба и съели этот хлеб напополам, решив, что теперь они одной крови. Брат Марка, комсомолец, прознав о братании, сильно ругал их. Он заявил, что такие кровавые ритуалы и прочая «мушкетерщина» не для советского пионера, и взял с них слово, что впредь этого не повторится. Коля обещал, но до сих пор ощущал эту родственную связь со своим другом. Теперь он чувствовал, что со всеми людьми в академии он словно побратался кровью и связан навеки. Предчувствие нового интересного дня переполнило его сердце.

Коля задержался. Когда он вошел в класс, практическое занятие, которое проводил Ленский, уже началось. Ленский в безупречно сидящем сером костюме, при бабочке, с привычными четками, обмотанными вокруг запястья, каллиграфическим почерком выводил на доске формулы. Коля прошел на свое место. На партах стояли колбы и спиртовки. Пахло уксусной эссенцией. От этого резкого запаха сердце Коли сжалось, и он побледнел. Однажды, когда Коля учился в младшей школе, их учительницу обвинили в краже денег. Учительница, бывшая гимназистка, интеллигентная дама с безупречной осанкой, в круглых очках, конечно, их не крала. На нее просто наглым образом решили это повесить – Коля уже тогда это понимал. И вот учительница решила отравиться уксусной эссенцией прямо во время урока. Выпила ее, начала хрипеть и упала. Поднялся переполох, учительницу доставили в больницу. Она умерла на следующий день. После этого случая Коля месяц спал со светом и у него пропал голос. Доктор сказал, что голос вернется. Это нервное, мальчик сильно испугался. Коля действительно испугался, но дело было в другом. Голос и правда вернулся через неделю. Коля сказал тогда: «Она не крала этих денег». Он часто заморгал, сгоняя набежавшие слезы, и отогнал от себя эти мысли. Советский врач должен быть хладнокровным.

Опыт был выполнен. Ленский, по своему обыкновению, затронул тему, далекую от химии – о психических расстройствах, «монголизме» или синдроме Дауна, впервые описанном Джоном Дауном в 1866 году.

Ребята спорили, кричали, перебивая друг друга, Ленский кивал головой и повторял:

– Надо в этом разобраться.

Коля не знал, что он думает о синдроме Дауна, но встал со своего места и сказал:

– Зачем в этом разбираться? Я бы взял всех этих людей с синдромом и отвез на необитаемый остров! Потому что их не должно быть в природе. И обществу они не полезны.

Ленский снял пенсне, потер переносицу и внимательно посмотрел на Колю своими пронзительными синими глазами.

– На вашем месте, Николай, я бы не был столь категоричен. Этот вопрос надо еще изучать.

– Ошибка, – убежденно заявил Коля. – Сбой системы. И нечего с этими людьми возиться и изучать. У науки есть темы поважнее!

Ребята загалдели, но, когда профессор вновь заговорил, в классе установилась оглушительная тишина.

– Вашу точку зрения разделяют в гитлеровской Германии. Там стерилизуют людей с шизофренией и прочими психическими особенностями. Но правильно ли это? Раз эти люди родились и существуют на земле, они для чего-то да нужны. В любой науке есть место чуду. Один пациент во время несложной плановой операции умирает. А другой, которому дают один шанс из ста, выживает. Почему?

– Мастерство хирурга.

– Чудо.

– А что такое это чудо? С чем его едят?

Ребята засмеялись. Ленский посмотрел на Колю и улыбнулся.

– А вот вы заходите ко мне в кабинет после занятий, я и покажу, что такое чудо.

Коля сомневался. Идти в кабинет ректора одному, без поддержки ребят, галдящих слева и справа? Душу сковала неясная тревога. Зазвенела тоска по чему-то светлому, неведомому, высокому. И Коля решился. Из чистого любопытства.

Секретаря на месте не оказалось, и Коля беспрепятственно вошел в ковровую тишину ректорского кабинета.

– Я это… за чудом.

Под портретом товарища Сталина, за длинным столом с чернильным прибором и бумагами, придавленными пресс-папье, сидел Ленский и что-то писал. Увидев Колю, он отложил пенсне и поднялся ему на встречу.

– Извольте.

Он открыл один из шкафов возле стены и поманил оробевшего Колю.

– Идите, не бойтесь.

Верхние полки были заставлены книгами, а на нижней лежал завернутый в брезент сверток около метра в длину. Ленский достал сверток и положил на стол. Потом бережно развернул брезент. В нос ударил цветочный дух. Запах розового масла? Внутри оказалось нечто, похожее на египетскую мумию. Глаз различил очертания человеческой фигуры: голова, ноги, руки. Коля часто моргал. По кабинету распространялся аромат роз.

– Что это?

– Мощи святой. Изъяты из монастыря Знамения Божьей Матери в Ельце.

– Этого решительно не может быть… – начал Коля и осекся: – Постойте, мощи святой монастыря Знамения Божьей Матери в Ельце? «В литой раке, весящей более двадцати пудов серебра, вместо „нетленных“ мощей обнаружена восковая кукла… прекратить поповский обман… требуем освидетельствования мощей по всей стране…» Я прочитал это в старом журнале «Революция и церковь» лично. Статья о том, как советская власть вскрывает вековой обман монахов. Вместо нетленных мощей в раке была найдена восковая кукла. Как вы это объясните?

– Пропаганда коммунистической прессы. Мощи святой монастыря Знамения Божьей Матери были изъяты и переданы в академию для изучения.

Коля почувствовал, что дрожит.

– Это неправда! Я лично… в журнале, собственными глазами! Советский журнал не может врать! Это немыслимо. Невозможно…

– Они нетленные. И благоухают, – продолжал Ленский. – Как вы объясните это?

– Видимо, тело обработано специальным составом. Наподобие того, что использовали в Древнем Египте.

– Ничем оно не обработано.

До слуха Коли донесся звонок трамвая с улицы.

– Святая была родом из той же деревни, что и моя покойная бабушка. К ней всегда очередь стояла. Она и помогала. Женщинам, которые родить не могли. Или вот мужик слег, помирать собрался, а у него детишек полон дом, мал мала меньше. Она коснулась своим перстом и исцелила. А другой никак не мог из запоя выйти и к ней обратился. Она наложила на него руки, и мужик пить перестал. Чего хмуришься?

– Каким же образом она их исцеляла?

– Чудесным. Именем Христа.

– Вот только не надо бабкиных сказок о Христе. Профессору это стыдно, – выпалил Коля.

Ленский пожал плечами и отогнул край брезента.

– Дотронься.

Коля несмело протянул руку и замер. Мощи были теплыми, температуры человеческого тела.

Аромат роз плавал по ректорскому кабинету. Осязаемый, словно третий живой соучастник этого действа, пожалуй, самого странного в жизни Коли.

– А как ты считаешь, почему Христа предали?

Оглушенный и смущенный увиденным, Коля часто заморгал.

– Форменная нелепость… Я настаиваю на том, что никакого Христа не существовало. Это бабкины сказки. Но если предположить… Из зависти?

– От слабости. Человек слаб. «И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько». Человек слаб, и постичь многих вещей не в состоянии. Чтобы таких же, как он, слабых людей, на необитаемый остров отправлять. Или почти таких же. Не в его это юрисдикции.